Около шести часов вечера в дом Добрека позвонил полный господин в черном пальто и цилиндре, с бакенбардами и в очках на носу.

Привратница проводила его до подъезда, откуда вышла вызванная звонком Виктория.

Он спросил ее:

– Может ли господин Добрек принять доктора Берна?

– Хозяин у себя в комнате и…

– Передайте ему мою карточку.

Он написал на полях: «От госпожи Мержи» – и повторил:

– Доложите, он примет меня.

– Но… – проговорила Виктория.

– Ах, пойдешь ли ты наконец, старуха!

Она обмерла и пробормотала:

– Ты… Это ты?!

– Нет, Людовик Четырнадцатый. – И добавил: – Слушай. Как только я окажусь с ним вдвоем, пойди в свою комнату, забери вещи и моментально удирай. Ты увидишь мой автомобиль недалеко, на бульваре. Ну, скорей, доложи обо мне, я подожду в конторе.

«Здесь находится хрустальная пробка, – думал он. – Именно здесь… Если только Добрек не носит ее с собой. Нет, если есть хороший тайник, то им пользуются. А этот превосходен, потому что никто… до сих пор…»

Он с напряженным вниманием осматривал все предметы в комнате и вспоминал послание к Прасвиллю: «Под самым носом у тебя… ты касался его… Еще немного… и ты взял бы его…»

Как будто ничего не изменилось с тех пор. На столе валялись те же вещи, которые уже столько раз ощупывали и осматривали.

Услышав приближавшиеся шаги, Люпен приготовился. Это был Добрек.

Он вошел молча, сделал знак Люпену, чтобы тот сел, и сам сел за стол, рассматривая карточку.

– Доктор Берн?

– Да, господин депутат, доктор Берн из Сен-Жермена.

– Я вижу, вы от госпожи Мержи. Это ваша пациентка, не правда ли?

– Да, моя случайная пациентка. Я ее не знал до того момента, когда меня к ней позвали при совершенно критических обстоятельствах.

– Она больна?

– Госпожа Мержи отравилась.

– Да? – Добрек вскочил и спросил, не скрывая своего волнения: – Да? Что вы говорите? Отравилась? Она умерла?

– Нет, доза была недостаточна. Я считаю, что госпожа Мержи спасена, если не будет никаких осложнений.

Добрек молчал и сидел неподвижно, повернувшись к Люпену.

«Смотрит он на меня или у него закрыты глаза?» – спрашивал себя Люпен. Его ужасно стесняло то, что он не видит глаз противника, защищенных двойными очками.

Спустя минуту Добрек заговорил:

– Итак, госпожа Мержи спасена… И она посылает вас ко мне… Я не понимаю… Я почти не знаю этой дамы.

– Видите ли, господин депутат, – сказал Люпен, – госпожа Мержи совершенно бессознательно произносила ваше имя, и все слышали, что вы должны ей вернуть сына… Я не понял точного смысла этих слов, но…

– Одним словом, доктор, вы пришли спросить меня, не знаю ли я, где ребенок… который исчез, не правда ли?

– Да.

– И в таком случае, если я знаю, вы отвезете его к матери?

– Да.

Долгое молчание.

Люпен подумал опять: «Неужели он поддастся на эту удочку? Достаточна ли для него угроза смерти? Нет, посмотрим, это невозможно… И все-таки… все-таки он колеблется».

– Вы позволите? – спросил Добрек, придвинув к себе телефон. – Нужно срочно позвонить.

– Пожалуйста, господин депутат.

Добрек позвонил.

– Алло! Барышня, дайте восемьсот двадцать два – девятнадцать.

Он повторил номер.

Люпен улыбнулся:

– Сыскная полиция? Не правда ли? Главный секретариат…

– Да, доктор… Вам известен номер?

– Да, в качестве судебного врача мне иногда приходится звонить…

Люпен мысленно спрашивал себя: «Что все это значит, черт возьми! Главный секретарь – Прасвилль… Ну и что?»

Добрек приложил трубку к уху и произнес:

– Номер восемьсот двадцать два – девятнадцать? Я прошу секретариат, господина Прасвилля… Его нет? Да нет же, он всегда в это время в кабинете. Скажите, что от Добрека… Важное сообщение.

– Может, я мешаю? – спросил Люпен.

– Нет-нет, нисколько, доктор, – уверил его Добрек. – Впрочем, мое сообщение имеет отношение к вашему делу… – И, прервав себя, сказал: – Алло! Господин Прасвилль? Да, верно, мы давно не виделись. Но, в сущности, мысленно мы и не расставались… И меня даже часто посещали твои помощники, правда в мое отсутствие… Я хочу оказать тебе небольшую услугу… Алло! Ты слушаешь меня? Ну так возьми с собой полдюжины сыщиков, садитесь в два автомобиля и в два счета сюда… Я предлагаю тебе замечательную дичь, старина! Самого Арсена Люпена!

Люпен вскочил на ноги. Он ждал чего угодно, только не такой развязки! Но нечто более сильное, чем удивление, заговорило в нем.

– Браво! Браво! – воскликнул он.

Добрек в знак благодарности склонил голову и пробормотал:

– Это еще не все… Еще немного терпения. Можно? – И продолжал: – Да, Прасвилль, когда будешь здесь, раньше, чем войти ко мне, поднимись на третий этаж и захвати мою кухарку… Знаменитую кормилицу Люпена, Викторию… Знаешь? Потом, подожди, еще одно указание… Видишь, как я люблю тебя. Пошли отряды на улицу Шатобриан, на углу улицы Бальзака… Это жилище нашего национального героя Люпена, под именем Мишеля Бомона… Понял, старина? Ну, за работу. Шевелись!

Когда Добрек повернул голову, Люпен стоял со сжатыми кулаками. Унижение было слишком велико. Он думал только о том, чтобы сдержать приступ бешенства и не броситься на Добрека.

Добрек хрипло рассмеялся.

Он подошел, держа руки в карманах, и отчеканил:

– Не правда ли, все к лучшему? Твердая почва под ногами, ясное положение… По крайней мере, всё как на ладони. Люпен против Добрека – и точка. Скажи, Полоний, правда тебе не везет с Добреком? Ведь это ты прятался тогда за портьерой, несчастный Полоний!

Люпен не дрогнул. Надо было действовать хладнокровно и делать то, что подсказывало ему его новое положение.

– Ну что, господин Люпен? – продолжал Добрек. – Я уяснил себе все. Господин Люпен почуял запах двадцати семи, и это привлекает его. Остается только ждать посещений. Час наступил. Здравствуйте, господин Люпен!

Добрек сделал паузу. Он произнес всю эту речь с видимым удовольствием. Люпен молчал.

Добрек посмотрел на часы:

– Эге! Скоро полиция будет здесь.

И, приблизившись к Люпену, продолжил:

– Все-таки это мне неприятно. Я не таким представлял себе Люпена. Бедный молодой человек! Не выпьете ли стакан воды, чтоб оправиться?

Люпен не произнес ни звука и не выдал своей досады ни одним движением. Флегматично и размеренно он подошел к телефону, тихонько отстранив Добрека, и взял трубку.

– Пожалуйста, барышня, номер пятьсот шестьдесят пять – тридцать четыре.

Получив номер, он медленно, выделяя каждый звук, заговорил:

– Алло! Улица Шатобриан? Ты, Ахилл? Слушай! Нужно оставить квартиру! Алло?.. Да, сейчас же. Через несколько минут приедет полиция. Нет-нет, не пугайся… Еще есть время… Только сделай все, что я скажу. Твой чемодан готов?.. Хорошо. Одно из отделений в нем пустое, да? Хорошо. Пойди ко мне в комнату и встань перед камином. Слева увидишь кнопку в виде украшения на мраморной раме камина. Там ты найдешь нечто вроде ящика и в нем две шкатулки. Будь внимательней. В одной из них документы. В другой – процентные бумаги и драгоценности. Ты положишь обе шкатулки в чемодан, возьмешь его в руки и пойдешь пешком, но быстро, до угла бульвара Виктора Гюго и улицы Монтеспан. Там автомобиль с Викторией. Я приду туда же… До скорого!

Люпен спокойно положил трубку, потом схватил Добрека за обе руки, усадил его на стул рядом с собой и сказал:

– Теперь слушай.

– Ого! – захохотал депутат. – Мы на «ты»?

– Да, я тебе разрешаю, – объявил Люпен.

И так как Добрек, руки которого он продолжал держать, отбивался с некоторым недоверием, он произнес:

– Нет, не бойся. Мы не будем драться. Мы ничего не выиграем, если убьем друг друга. Ударить ножом? Зачем? Нет. Слово, только слово. Но слово серьезное. Вот мое. Оно решительно. Отвечай сейчас же. Это будет лучше. Где ребенок?

– У меня.

– Отдай его.

– Нет.

– Я этого ждал. Я думал о том, что ты не попадешься на удочку доктора Берна и что мне придется говорить с тобой по-другому.

– Говори.

Люпен вынул из своей записной книжки листок гербовой бумаги и, развернув его, протянул Добреку:

– Вот точный и подробный список вещей, которые были похищены из виллы «Мария Терезия». Тут, как видишь, сто тридцать номеров. Из них шестьдесят восемь, отмеченных красным крестиком, проданы и отосланы в Америку. Остальные сорок пять остались до новых распоряжений. Это, конечно, самые лучшие вещи. Я их предлагаю тебе за немедленный возврат ребенка.

Добрек не мог скрыть своего удивления.

– Это серьезно? – спросил он.

– Конечно. Эти сорок пять предметов находятся на складе, адрес которого я тебе дам, и они будут тебе выданы, если ты сегодня вечером явишься туда в девять часов с ребенком.

Ответ не оставлял сомнений. Похищение Жака было не более чем средством воздействия на госпожу Мержи, для того чтобы заставить ее отказаться от борьбы. Но угроза самоубийства неминуемо должна была доказать Добреку, что избранный им путь ложен. В таком случае зачем отказываться от сделки, которую ему предлагал Арсен Люпен?

– Согласен, – сказал он.

– Вот адрес склада: девяносто пять, улица Шарль Лаффит, в Нёйи. Достаточно позвонить.

– А если я вместо себя пошлю главного секретаря, Прасвилля?

– Если пошлешь Прасвилля, – заявил Люпен, – место это расположено так, что я увижу, как он подходит, и успею убежать, не без того, чтобы поджечь связки соломы, которые скрывают твое имущество.

– Но ведь сгорит твой склад?

– Это меня не трогает. Полиция все равно наблюдает за ним. Я его во всяком случае брошу.

– А кто уверит меня, что это не ловушка?

– Можешь сначала вывезти мебель, а потом отдать ребенка. Я доверяю.

– Хорошо. Ты все предусмотрел… Да, ты получишь мальчишку, и прекрасная Кларисса будет жить, и мы все будем счастливы. Теперь я могу тебе дать только один совет. Удирай как можно скорее!

– Нет еще.

– Да?

– Я говорю, нет еще.

– Но ты с ума сошел! Ведь Прасвилль приближается.

– Он подождет. Я еще не кончил.

– Что тебе еще нужно? Кларисса получит свое. Этого недостаточно?

– Нет.

– Почему?

– Остается еще сын.

– Жильбер?

– Да.

– Ну и что же?

– Я прошу тебя спасти Жильбера.

– Что? Я спасу Жильбера?

– Ты можешь. Тебе стоит только похлопотать немного…

Добрек, который до сих пор сохранял спокойствие, вдруг вспылил:

– Нет! Этого я не сделаю! Никогда в жизни! Пусть сама придет сюда и вымолит жизнь своему сыну. Тогда увидим. Жильбер? Его ждет эшафот. Но в этом вся моя сила! Я спасу Жильбера даром? Я, Добрек? Нет, ты меня не знаешь!

– Тогда – война.

– Что это значит?

– Это значит, что я возьму у тебя список двадцати семи.

– Ага! Ты думаешь?

– Я клянусь.

– То, чего не смог сделать Прасвилль со всей своей кликой, чего не смогла сделать Кларисса, сделаешь ты? Ты?

– Сделаю.

– Почему? В честь какого святого удастся тебе то, чего не удалось никому? Есть какая-нибудь причина?

– Да.

– Какая?

– Та, что я – Арсен Люпен.

Добрек выпрямился, хлопнул по плечу Люпена и с тем же спокойствием произнес:

– А я – Добрек.

– Значит, нет?

– Нет.

– Ты ничего не сделаешь для Жильбера?

– Буду продолжать делать то, что я делал со времени его ареста, то есть производить давление на министра юстиции, чтобы процесс был проведен в том смысле, какой мне желателен.

– Как? – воскликнул Люпен вне себя. – Это из-за тебя, для тебя…

– Да, для меня, Добрека, да. У меня козырь – голова сына. Когда я получу этот смертный приговор и когда помилование будет отклонено благодаря моему влиянию, ты можешь быть уверен, что маменька не найдет ничего против того, чтобы назваться женой Алексиса Добрека. Все, что я смогу сделать для тебя, – это пригласить свидетелем на бракосочетание и позвать обедать. Желаю удачи. Перелистывай руководство для воров. Это твое. Ну а теперь довольно. Правила шотландского гостеприимства велят мне выбросить тебя за дверь.

Люпен довольно долго стоял молча, устремив глаза на Добрека, потом сунул руку в карман. Добрек сделал то же и схватил рукоятку револьвера… Еще несколько секунд… Люпен хладнокровно вынул золотую бонбоньерку, открыл ее и протянул Добреку:

– Лепешку хочешь?

– Что такое?

– Лепешки Жероделя.

– Для чего?

– От насморка, который ты схватишь. – И, воспользовавшись его легким замешательством, он выскользнул из комнаты.

Не успел он закрыть калитку, как перед домом остановился автомобиль и из него поспешно выскочило несколько человек. Люпен узнал среди них Прасвилля.

Спустя два часа Люпен уже стоял возле своего склада. Он увидел Добрека, идущего от соседней улицы и недоверчиво приближающегося к нему.

– Ваши вещи здесь, господин депутат, – сказал он, открывая ворота. – Вы можете их проверить. Рядом вы найдете подводы и людей – можете их нанять. Где ребенок?

Добрек сначала осмотрел вещи, потом проводил Люпена до бульвара Нёйи, где две окутанные вуалями старые дамы и Жак ждали их.

Люпен отвел ребенка в автомобиль, в котором сидела Виктория.

В десять часов вечера Люпен привез Жака к матери. Понадобились целые две недели, пока ребенок оправился настолько, чтобы перенести новый переезд, так он был испуган всем произошедшим. Но Люпен находил переезд необходимым. Отъезд устроили ночью, под руководством Люпена. Он привез мать и ребенка в Бретань, на берег моря, и поручил их заботам Виктории.

– Наконец-то, – сказал он, устроив их, – между мной и Добреком никого нет!

Более всего Люпена поразило то, что Добрек раскрыл его убежище на улице Шатобриан и донес об этом полиции. Полиция обыскала дом и, завладев некоторыми бумагами, более настойчиво, чем до сих пор, бросилась на поиски Люпена.

У Люпена было только одно желание – схватить Добрека, распоряжаться им и волей или неволей вырвать у него тайну.

Каждый день Гроньяр и Балу изучали путь, который проделывал Добрек от дома до парламента и от клуба до дома. Нужно было выбрать самую пустынную улицу и самый удобный час для того, чтобы схватить Добрека и посадить его в свой автомобиль.

Люпен, со своей стороны, готовил недалеко от Парижа, посреди большого сада, старое строение, которое должно было стать его новым убежищем и уже получило название «Клетка обезьяны».

К несчастью, Добрек остерегался. Он каждый раз изменял свой маршрут и ездил то в метро, то на трамвае – клетка оставалась пустой.

Тогда Люпен придумал другой план. Он выписал из Марселя одного из своих союзников, Брандебуа, почтенного бакалейщика, жившего в избирательном округе Добрека и занимавшегося политикой.

Брандебуа предупредил Добрека о своем посещении, и депутат очень радушно принял своего почтенного избирателя. На следующую неделю был назначен обед. Избиратель предложил пойти в маленький ресторанчик на левом берегу реки, где можно было чудесно пообедать. Добрек согласился.

Люпену только этого и нужно было. Хозяин этого ресторана был в числе его друзей. Похищение было назначено на четверг, и на этот раз не могло быть неудачным.

Между тем с понедельника на той же неделе начался процесс Жильбера и Вошери.

Все еще слишком хорошо помнят то непонятное пристрастие, с которым председатель суда отнесся к Жильберу. Люпен один понимал, что это делается под влиянием Добрека.

Люпен, который присутствовал и на последнем заседании суда, в четверг, не сомневался в том, что будет вынесен смертный приговор.

В семь часов вечера, после длительного обсуждения, присяжные вернулись в зал суда, и председатель прочитал ответы на предложенные им вопросы. По всем пунктам был утвердительный ответ. Они подтверждали виновность и отклоняли всякое снисхождение.

Привели подсудимых.

Стоя, качаясь и бледнея, они выслушали смертный приговор, и в торжественной тишине раздался голос председателя:

– Вы ничего не имеете сказать, Вошери?

– Ничего, господин председатель. С той минуты, как мой товарищ приговорен вместе со мной, я спокоен. Мы оба на одной доске. Нужно, чтобы патрон нашел средство спасти нас обоих.

Председатель спросил снова:

– А вы, Жильбер?

Слезы катились по щекам несчастного мальчика, и он, овладев собой, ответил дрожащим голосом:

– Я могу сказать, что я виновен во многом, правда… Я наделал много зла и раскаиваюсь в этом от всего сердца… Но я никогда не убивал… Я не убивал…

Он покачнулся и, поддерживаемый стражей, заплакал, как ребенок, зовущий на помощь:

– Патрон, спасите меня!.. Спасите меня! Я не хочу умирать.

Тогда в толпе посреди всеобщего волнения и шума зазвучал голос:

– Не бойся, дитя, патрон здесь.

Произошло смятение, потом давка. Полиция и сыщики окружили зал, и толпа указала на толстого человека с красным лицом, будто бы произнесшего это восклицание. Он отбивался ударами кулака и ног.

Он тотчас же был допрошен и назвался Филиппом Банелем, служащим бюро похоронных процессий. Он заявил, что один из его соседей предложил ему стофранковый билет за то, что он произнесет в назначенный момент фразу, написанную на бумажке. Можно ли было от этого отказаться?

В доказательство он предъявил сто франков и записку.

Филиппа Банеля отпустили.

После суда Люпен приехал в свою новую квартиру на площади Клиши.

Он открыл дверь и вскрикнул. Перед ним была Кларисса. Она вернулась из Бретани к моменту вынесения приговора.

Сейчас же по ее поведению, по ее бледности он понял, что она знает все. И, овладев собой, не дав ей времени что-нибудь произнести, он воскликнул:

– Ну да, да… так… Но это не имеет никакого значения. Мы это предвидели и не могли этому помешать. Теперь нужно отвратить зло. Сегодня ночью, слышите, сегодня ночью это будет сделано.

Она повторила:

– Сегодня ночью?

– Да. Я все приготовил. Через два часа Добрек будет в моей власти. Сегодня ночью, каких бы это ни стоило средств, он заговорит.

– Вы думаете? – недоверчиво спросила она. Но проблеск надежды осветил ее лицо.

– Он заговорит. Я узнаю его тайну. Я вырву у него список двадцати семи, и этот список даст освобождение вашему сыну.

– Слишком поздно, – прошептала Кларисса.

– Слишком поздно? Почему? Вы думаете, что в обмен на этот документ я не добьюсь симуляции побега Жильбера? Через три дня, ручаюсь вам, через три дня Жильбер будет на свободе.

Раздался звонок.

– Вот наши друзья. Верьте мне. Я исполняю свои обещания. Я вам вернул маленького Жака. Я вам верну и Жильбера.

Он вышел навстречу Гроньяру и Балу.

– Все готово? Брандебуа в ресторане? Так поскорей.

– Не стоит труда, патрон, – ответил Балу:

– Как? Что такое? Говори!

– Добрек исчез.

– Как исчез? Когда исчез?

– Сегодня посреди бела дня похищен из своего особняка.

– Гром и молния! Кем же?

– Неизвестно… четверо… стреляли… Полиция уже на месте. Прасвилль руководит следствием.

Люпен смотрел на Клариссу, упавшую в кресло. Он сам вынужден был опереться о стену.

Добрек похищен. Исчезла последняя надежда…