Хронология

1492–1502 Начало плавания, которому суждено продлиться десять лет. Крест-виселица (запатентовано в Испании). Святые девы оптом. Серпы и молоты. Необычное явление Иеговы. “Только один ищет Рай, остальные бегут из испанского ада”.

1492 Владения Кровавой дамы. Адмирал пытается бежать через урогенитальный канал. Цирцея: ярость и жестокость женского лона. В открытом море. Два пути развития западной диалектики.

1492 Сентябрь – октябрь. Тайные знаки. Mare Tenebrarum[60]. Ничто и бытие сливаются: двусмысленные набеги умерших. Картины вожделенного будущего. Rex и Queen Victoria. Линкоры. Тракончана и ее зловредные последствия для дисциплины. Mayflower. Румба Лекуоны несется над морем.

1498 4 августа. Omphalos[61] земли. Блаженство. Земной Рай! Голый адмирал. Вступление в земли не-смерти.

Похоже, все, кто здесь есть, торопятся убежать из ада, – заявил скептику Сантанхелю толстый как боров марран, агент мультинациональных компаний при испанском дворе. Он лично вложил миллион мараведи в это предприятие, никому не внушавшее доверия (деньги не слишком большие, можно и рискнуть).

Сантанхель повернулся к Колумбу, окинул его равнодушным, без намека на симпатию взглядом и спросил:

– А вы, что думаете по этому поводу вы?

И Колумб ответил, собрав все те крохи скромности, которые еще у него сохранились:

– Думаю, я тут единственный, кто отправляется на поиски Рая и земель для неправедно гонимых…

Сантанхель решил, что речь идет о какой-то совершенно неуместной сейчас метафоре. Как известно, все безумцы обожают поэтические преувеличения (если не впадают в другую крайность – и не одержимы манией точности).

В любом случае Христофор уже стоял на капитанском мостике “Санта Марии”. Второе августа 1492 года. Ясная лунная ночь. По сути, это отплытие длилось почти десять лет (1492 – 9 мая 1502). Адмирал видел, как повторялись одни и те же сцены, но в разных декорациях – он наблюдал их с мостика “Санта Марии”, или “Марии Галанте” (Кадис, 1493), или “Галисийки”. Люди везут с собой лопаты, мотыги, кирки, блоки, токарные станки, библии, колеса. Ведь там Природа “еще не покорена человеком”. И они верят, что смогут превратить крокодилов в портсигары, ягуаров – в дамские манто, а змей – в шланги для поливки газонов! Они готовятся к широкому и серьезному наступлению на Природу – во имя созидания и с презрением к чистому бытию[62]. Упадническому бытию.

– Грузи! Давай! Давай!

Братья Пинсон успевают за всем приглядеть, все проверить. Они знают, кто тут трудяга, а кто лентяй.

– Ну-ка! Под песню моря! Давай!

Они ремнями и веревками крепят балласт. Не забывают убедиться, что грузы на корабле распределены равномерно.

На пристани толпятся завтрашние вдовы и сироты. Нет отбоя от искателей приключений.

Мотки веревок. Солонина. Мешки с солью. Пласты вяленого мяса. Связки едкого чеснока. Свиные ножки в бочках с жиром. Горы сушеных тунцов и катранов – хотя это уже не рыба, а жалкий намек на рыбу.

Одни сгибаются под тяжестью мешков с мукой. Другие подвешивают длинные бурдюки из оленьей кожи, наполненные порохом, – как можно выше, куда не долетят морские брызги.

Большое распятие (в натуральную величину) никак не удается уместить под палубой. И его укрепляют рядом с маленьким запасным якорем. На хрупком бледном теле Христа ярко горят нарисованные краской алые капли. Есть и настоящий терновый венец, только сейчас он не на челе Христа, а прикручен бечевкой к гвоздю, пронзившему руку, – чтобы не потерялся во время плавания (так в цыганской таратайке стараются понадежнее приладить шляпку на куклу-марионетку).

Объятия. Смех. Плач. По причалу шныряют цыганята. Проститутки неустанно курсируют между ближней рощей и пристанью. Стражники Святого братства жуют фисташки и тупо сплевывают шелуху. Все они на одно лицо: бесцветные, мутно-серые, как какаду-альбиносы.

Адмирал опять чувствует недомогание. Его замучил понос: ведро из его каюты выносили уже одиннадцать раз. Даже в темноте он замечает ухмылки и перемигивания. Весь этот сброд тайком потешается над “генуэзцем”. Иберийцы презирают его и рады объяснить волнение адмирала обычной трусостью.

Со стороны рощи долетают голоса еврейских матерей. Им запрещено появляться в порту. К тому же за каждым их шагом следят грабители. Голоса глухие, в них нет ни смирения, ни гнева (3 августа – последний срок, когда все евреи должны принять христианство или покинуть Испанию). Они просят, но, конечно, безуспешно, чтобы их сыновей взяли на корабли.

Как трудно им было добраться до побережья! Какие страшные испытания пришлось пережить! На них нападали, их обворовывали. Но некоторым все-таки удалось сберечь – в самых укромных местах – золото и драгоценные камни, чтобы было чем заплатить за жизнь своих отпрысков.

Опять и опять горестный хор поет старую поэму Иммануэля бен Шломо:

Выход один: вступать в переговоры с мавританскими пиратами. А те уже ждут. Вон там, на берегу у Аямонте, горят их огромные костры. Пираты устроят им страшные промывания – из морской воды с порохом. И в поисках золота и жемчугов от нетерпения будут мощным ударом сабли рубить пополам стариков (так швейцарские таможенники потрошат подозрительные мешки). Будут насиловать и продавать хрупких еврейских девушек, воспитанных на субботнем талмуде и под нежное пение флейты. Будут ослеплять юношей, чтобы те, закованные в цепи, работали на марокканских водокачках.

Меж тем Колумб слушает, как выкликают фамилии завербованных. Пинсон делает пометки и строго осматривает тех, кто поднимается на борт:

– Хуан де Медина, портной! Ну и зачем нам портной? Чтобы шить паруса! Проходи. Рейналь Хуан, Гарсиа Фернандес, Фернандо де Триана. Дальше! Живее! Вперед по одному! Ткач, с поручительством от Хуана де Могера. Проходи. Абраэс, Руис де ла Пенья. Многовато басков! Перес. Проходи!

Родригес де Эскобедо, нотариус. Он требует для себя особого места и особого к себе отношения. “Главное – чтобы было сухо, чтобы надежно хранить официальные бумаги”.

Луис де Торрес, толмач. Он знает арабский и халдейский, наверное, сможет понять и обитателей Индий, а также пионеров из далеких иудейских племен.

Контрамаэстре Чачу следит за погрузкой тюков.

Плотники, конопатчики, парусные мастера, бондари, канатчики, маляры. Есть даже один ювелир и один мойщик золота, ловко подсунутый в список агентом дома “Спинола”.

На борту слышна итальянская речь: Джованни Везано, Антонио Калабрес, Микель де Кунео, Джакомо Рико.

Со своего мостика адмирал видит, что к ним скачет всадник. Сообщает неприступной страже, что прибыл из Севильи. Он весь покрыт белесой пылью и в лунном свете кажется призраком.

Называет свое имя и передает адмиралу очередное послание от Сантанхеля.

Кладет на перила плащ и шляпу и ждет, пока Колумб прочтет последнее письмо от влиятельных придворных марранов:

Bnei Israel[63] поведали нам о желтых евреях, которых встретишь ты в Катае и на Сипанго. Есть верные сведения также о царстве хазаров. Запомни, вождь их шах-хан Булан умер, но в ангельском обличье продолжает управлять ими. Есть еще десять колен за реками Самбатион и Евфрат. Попытайся установить связь и с ними тоже, они помогут нашему народу в беде, нет в том сомнений… Они существуют, ты убедишься в этом, как только ступишь на остров Киш: там хранится священное зеркало из Храма Соломонова. Но не вздумай смотреться в него: оно крадет отражение. Втягивает в Иной Мир. Не делай этого. Нынче у нас 1492 год: он назван в Каббале годом избавления после долгих горестей.

Ты ниспослан нам! Евреи Азии ожидают тебя, дабы возродить – для всех нас – Землю Обетованную. Исполни свою Миссию: ты должен достигнуть реки Самбатион. Мы определили на корабль и других наших людей, но у них свои задачи. К берегам Самбатиона! Там, да поможет нам Иегова, заложим мы Новый Град! И поспеши покинуть эти берега раньше, чем истечет срок, назначенный евреям, – иначе покончат с ними немилосердно и безнаказанно! Помни: если тебя постигнет неудача, то это будет означать победу царей ночи, тогда они смогут исполнить задуманное – заняться окончательным решением вопроса. Пусть не беспокоят тебя расходы. Eretz Israel!

И гонец передал адмиралу секретнейшие карты, спрятанные в кожаный мешочек. Потом так поспешно покинул корабль, будто за ним гнались.

И Колумб не успел поделиться с гонцом своими сомнениями, которые могли бы огорчить тех, кто его послал.

Как и прежде, Колумбу были малоинтересны эти банальные цели – имперские, спасительские или коммерческие. От похода в Индии он ждал совсем не того, что короли, купцы или бегущие от костров иудеи.

Он был бесконечно одинок и никому не мог рассказать о возложенной на него секретнейшей – и неизреченной – Миссии: найти начало океанских вод, откуда посвященному будет дано проникнуть в недоступные доселе – потерянные! – земли Рая земного!

Он твердо знал: есть такое место на планете – и немногие избранные сумели определить его, – где сохранились территории, утраченные нами из-за слабости Адама и вероломства его жены.

И это место все еще оставалось царством не-смерти. Речь наверняка шла о волшебных садах, где нет коварных яблок, нет сладкоречивых змиев, нет греха. Там живут новые адамы, и у них есть новые жены – с роскошными длинными волосами, нагие и стройные (как та утопленница, предшественница леди Годивы, которую нашли на берегу в Голуэе в Ирландии).

Адмирал записал в своем секретном Дневнике:

Virum et uxorem in duobus lignis arreptis ex mirabili formam[64]. Восхитительные тела, гладкие волосы, золотистая кожа. Они погибли, ибо были наказаны – наверняка за какие-то любовные шалости, – из райского тепла выброшены в липкий ирландский туман.

Адмирал сам был на том берегу, сам любовался нагими телами, вокруг которых уже рыскали бродячие псы. А веснушчатые священники щедро лили на усопших святую воду. Он сразу понял: они не были ангелами. Они были людьми, как те, что существовали раньше, давно, еще не начав вырождаться в наказание за первородный грех.

И теперь предстояло найти их бескрайние счастливые земли! Доплыть до них! Только там можно обрести спасение. Это единственная империя, за которую стоит бороться. Все прочие человеческие заботы – порочный круг, суета, ничто!

И он, потомок Исайи, должен взвалить на свои плечи тяжкий груз ответственности. Он откроет то место, где теряют смысл все наши умствования, где можно не страшиться сети-ловушки, сплетенной из двух нитей – Пространства и Времени.

Но теперь уже не было и речи о повторении ошибок неразумного Адама. Как и о краже злосчастных яблок. Пришла пора вновь попасть туда, где растут эти яблоки!

Плыть все время на запад! Вот путь посвященных. А Господь? Велит ли Он ангелам с огненными мечами покарать их? Сумеет ли адмирал одолеть райскую стену, как когда-то это удалось Еноху и Иошуа бен-Леви?

Какая тяжкая ноша! Как он одинок! Его цель выше любых самых тщеславных замыслов самых тщеславных из земных героев. Колумба преследуют сомнения. Да и просто страх. Он опять почувствовал, как вихри закрутились у него в животе.

Христофор без ложной скромности решил, что идет на подвиг, достойный Авраама, Моисея или Давида…

Его лихорадило, лоб покрылся холодным потом. Казалось, целый мир всей своей глыбой давит ему на затылок.

Но еще есть время. Бежать!

Адмиралу живо представилась такая картина: вот он собирает самые важные бумаги (план пути в Рай, свои комментарии к Библии и Каббале) и под покровом темноты выскальзывает наружу. “Пойду разомну ноги”, – бросает он Пинсонам, стоящим на страже у сходней.

Бросить все! Бежать куда-нибудь вместе с Беатрис и маленьким сыном. Затеряться в безвестии, научиться радоваться простой, без геройства жизни. Открыть аптеку во Фландрии или колбасную лавку в Порто. Бежать от Истории!

Он вернулся в каюту. Ему опять понадобилось ведро. Затем взял бумаги, записи, которые успел сделать за свою долгую жизнь. Жизнь искателя абсолюта.

Какое это было бы облегчение! Предать всех, бросить их всех за несколько часов до отплытия.

Он словно слышал: “А где адмирал? Куда подевался адмирал?” Растерянность в голосах. А он в это время уже едет на муле в сторону Кордовы. И никто-то его не знает, никому-то нет до него дела. Какое это было бы облегчение!

Он будет растить Эрнандо, научит его ценить уютный мирок серости и посредственности, а от большого мира они отгородятся скорлупкой розничной торговли.

Но едва адмирал вышел из каюты, как в лицо ему ударил ветер, возвещавший что-то новое. И облака тоже плыли как-то иначе. Он пал на колени, пораженный страшным предчувствием. Его охватила паника.

Страх и трепет! И тут что-то содрогнулось в небесах. Что-то стало вырастать из ночного мрака. Все вокруг сразу потеряло значение, умерли звуки на пристани, и слуха его достиг запредельный, звенящий мужеством голос (но, разумеется, не баритон):

– О глупец, нескорый в делах веры и в служении твоему Господу, владыке всего сущего! Поднимись с колен! Доверься мне! Перечень твоих страданий выбит на мраморе – и не случайно. Неужто ты откажешься от меня? От того, кто с самого рождения твоего не оставлял тебя заботами и сделал так, что скромное имя твое стало звучать чудесным образом на земле? Дошло до самых властных вершин? И ныне говорю: я даю тебе ключи от заставы Океана, скрепленной мощными цепями. Неужто ты обманешь мои надежды? Неужто убежишь и судьбу орла променяешь на судьбу вола? Не забывай, что пастуха Давида я сделал Царем иудейским. А тебя – адмиралом с золотой шпорой. Вперед! Я ожидаю тебя…[65]

Колумб ощутил гордость и робость пред лицом misterium tremendum[66].

И рухнул на палубу, словно лебедь со сломанной шеей. Обессиленный, опустошенный, обмякший.

Затем попытался вернуться к действительности. Так скомканная рубашка жаждет снова обрести форму тела скинувшего ее хозяина.

Меж тем на пристани растянули главный парус и краской рисовали на нем крест и инициалы Фердинанда и Изабеллы.

“Здесь только один стремится в Рай, остальные бегут из ада”. Но до чего же тяжко бремя сие!

Он видит группу евреек из Центральной Европы. Убегая от царских погромов, они попали в иберийскую западню. На них желтые платки, они поют хором, обреченно:

Четверо молодых священников кокетливо примеряют новые облачения, сшитые для них провинциальными тетушками. Они молитвенно складывают руки, крутятся, паясничая, туда-сюда и аплодируют друг другу со словами: Introibo ad altarem Dei[68].

Грузчики, обливаясь потом, с помощью блоков втаскивают на палубу крест-виселицу, сооружение из крепкого дерева, годное сразу для двух целей (это испанское изобретение имеет надлежащую епископскую лицензию, которая хранится в Ватикане). Крест установят на острове Эспаньола. У его подножия на Святой неделе будет завершаться Via Crucis, и на нем же в течение года (и прямо скажем, довольно часто) будут находить бесславный конец воры, убийцы и бунтовщики.

Падре Бартоломе де Лас Касас, твердо уверенный, что со временем его причислят к лику святых, прощается с сестрицами и кузинами. Они принесли ему в дорогу сахарные леденцы и красные панталоны (весьма похожие, если говорить честно, на обычные домашние шаровары с резинкой). Это намек на ожидающий падре епископский сан. Юный миссионер принимает их дар со скромным достоинством и снисходительно улыбается.

Фрай Буиль пересчитывает экземпляры инквизиторской “Книги методов ведения следствия” и то, что к ней прилагается: блоки, неаполитанские сапоги с трубкой для вливания кипящего масла, две дюжины санбенито из грубого полотна, щипцы для экстракции ногтей, изготовленные в немецком Солингене, а также зубодробильные зажимы, поджариватели гениталий и несколько пар китайских крыс для развода. И пики для церковных дозоров, которым предстоит крушить Интиуатаны[69] и другие дьявольские идолы.

В спешке, обливаясь потом, прибывают падре Скварчалуппи и Бонами:

– Credevi che no ce la facevamo![70]

Они хотят взять с собой коробку с церковными облатками и две огромные бутыли с виноградным причастным вином, чтобы хватило на то время, пока за морем не вырастут собственные виноградники.

Озабоченный падре Вальверде, не выпуская из рук кружку для подаяний, спрашивает:

– Никто не видел, куда подевалась рака с фалангой святой Лусии?

Библии, катехизисы, пять пачек чистых бланков с папским благословением и штампом Aloysus – Cardenalis – Katzoferratus.

Дешевые скрипки – для умиротворения бурных индийских процессий. Трубки для органа. Алтари в стиле барокко – складные, с толстозадыми putti[71] серийного производства. Одним словом, католицизм, льющийся через край, почти уже в кичливом стиле Бурбонов. Первый великий звуковой фильм Запада, первый son et lumière[72].

Построенные в два ряда, застыли на пристани полторы дюжины новеньких Богородиц. На восковых лицах будто приклеена туповатая и одновременно плутоватая улыбка. Они похожи на юных португальских прачек в день причастия.

Каждая займет место на своем пьедестале в посвященном ей святилище: Канта, Гуадалупе, Мутото, Росарио. Некоторые сделают успешную карьеру: будут творить чудеса или станут покровительницами войска (в походе таких повезут на крупе своего коня мрачные и хмурые полковники, а рядом будут трусить итальянский кардинал и североамериканский консул).

Цыганята крутятся вокруг и задирают подолы их туник, расшитых драгоценностями из бутылочного стекла (ad usum indianis[73]), и хотя видят под туниками лишь в спешке обструганные и ошкуренные доски, эта первозданная нагота все же возбуждает мальчишек, и они дружно мастурбируют, точно стайка обезьянок, подражающих скрипачам в аллегро “Полета шмеля”.

– Ладно, пусть их, ведь девы еще не освящены, – в бессильной злобе бормочет падре Пане.

Ульрих Ницш вместе с другими ландскнехтами тоже пытается проникнуть на корабль. Он делает знаки адмиралу, который стоит на полуюте, притворившись, будто не видит его. Обычно Колумб замечает лишь то, что замечать желает.

Прокладывает себе путь доктор Диего Альварес Чанка с огромным запасом лекарств и набором простейших хирургических инструментов. А еще он несет две посудины с пиявками в иле, но, проходя мимо ландскнехта Сведенборга, спотыкается и роняет банки, содержимое которых полагает весьма полезным при лечении простуды и последствий холодной росы, обычной для тропических ночей.

Ксимено де Бривьеска, инспектор, о чем-то спорит с доктором и недоверчиво пересчитывает пачки бельгийских презервативов марки París, спрос на которые слишком уж подозрительно вырос. Он не слушает возражений, заставляет открыть коробки – и видит там сухие, сплющенные кишочки, пересыпанные рисовым тальком. Крошечные бледные призраки, похожие на бесплотные шедевры французского пекаря. В те времена они еще делались из бараньих кишок – с узелком на конце (но уже скоро для их изготовления будут использовать американский каучуковый сок). Поначалу презервативы везли с собой, чтобы с их помощью обойти церковный запрет на “плотские контакты”. Но теперешний бурный спрос объяснялся быстрым распространением сифилиса (который, благодаря семантической победе испанской дипломатии, стал называться болезнью “французской” либо “неаполитанской”).

Еще с одним благородным рыцарем, Хименесом де ла Кальсада, закованным в доспехи, была связана самая забавная сцена третьего по счету отплытия. Он свалился в воду с подъемной стрелы, и восемь расфуфыренных проституток, щебеча и гримасничая, бросились его спасать. Знатному сеньору кинули веревку, позаимствованную с пояса какого-то францисканца, и только благодаря этому не дали пойти ко дну.

Кто был кем в этой пестрой толпе? Иудеи, переодетые монахами, прячущие в подштанниках часы и серебряные ложки. Священники в мушкетерской форме (агенты инквизиции или Ватикана). Не обошлось и без шпионов английского двора (записанных в судовом журнале танцовщиками).

Взгрустнувшие из-за скорого отплытия сутенеры пели саэты о родной матушке или о Пресвятой Деве Трианской. А Дьяволица и Шпагоглотательница примеряли вуалетки, полумаски и кокетливые береты с перьями.

– Кто стащил у меня коробочку с перманганатом? – визжит Болоньянка.

Каждая из трех мечтает о собственном борделе – с английским баром и игорным залом. Каждая прячет за линялой подвязкой камею “мадам”.

Адмирал с полным безразличием смотрит на все это непотребство и на всю эту гнусность. Он уже усвоил, что власть и авторитет можно сохранить, лишь держа строгую дистанцию.

За спиной Колумба, у приоткрытой двери каюты, стоит Беатрис де Арана. Она пришла проводить его.

Они уже успели проститься. Позади была ночь любви – как всегда бессловесной, напряженной и лишенной какой бы то ни было надежды.

Пристань забита народом. Лихорадка последних приготовлений. Под шумок на борт пробираются “нежелательные”. Если в экспедицию в открытую вербовали шлюх и убийц, то почему бы не отыскать местечка и для философов?

Адмирал знал, что и на “Горду”, и на “Вакеньос” сажали за деньги посторонних. По донесениям информаторов, прокаженные, которым уже нечего было терять, организовали на этом неплохой бизнес – ночной фрахт через противоположный борт. Попав на корабли, “нежелательные” прятались среди тюков или в импровизированных загонах для свиней.

Туда уже пробрался однорукий отставной солдат – он просился в плавание писцом, но его дважды прогоняли. Следом за ним – сумасшедший француз, еще вчера вещавший о том, что ума-то у людей более чем достаточно, а вот метода им не хватает. Оба нашли убежище в трюме.

Но воины Святого братства более всего опасались татар со сверкающими словно уголья глазами. И за ними следили неотступно.

Адмирал не устает удивляться: как сильно – и как благотворно – повлияла теология на торговлю текстилем.

Ходивший прежде нагим американец познал греховность этого обычая.

Колумб вспоминает те слова из Библии, которые любил повторять его отец Доменико во время их воскресных перепалок, когда убеждал сына не ступать на опасный путь: “И сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их”[74]. Это случилось, когда Он изгонял их из Рая.

О чем тут спорить? Значит, сам Господь и был первым портным. Только в одном заблуждался Доменико. В своей жизни портные и лавочники порой тоже натыкаются на подводные рифы. Да и есть ли вообще профессии, лишенные риска?

Правда, теперь было уже поздно возвращаться к размышлениям на эту тему: Христофор мечтал отыскать Рай и готов был претерпеть любые испытания. Выбор он сделал.

Беатрис не менялась. Она появилась на палубе во всегдашней своей юбке из серого сукна, в мантилье и с непременным узелком смертницы в руках. И была, как всегда, немногословна:

– Может, мы с тобой еще увидимся, когда ты вернешься. Может, через несколько месяцев… или лет… Если я буду жива, ты найдешь меня в аптеке. И обещаю тебе: пока я жива, Эрнандо будет учить латынь. А знаешь, мне каждый раз почему-то кажется, будто это ты отправляешься в мир иной. Чудно, правда? А когда возвращаешься, кажется, что вернулся ты из царства мертвых…

Он смотрел, как удаляется она по причалу, как обходит тюки и заслоняет лицо от сальных взглядов конторщиков и алькальдов. Они тоже ждут свой черед на посадку. Эти канцелярские крысы в треуголках и куртках с длинными фалдами (в подражание знатным сеньорам) стерегут свои печати и гусиные перья, чтобы пустить их в ход во время сражений в правительственном Торговом доме. Задолго до Фелипе Бауса-и-Каньяса[75]. Задолго до пришедших в Испанию Бурбонов. Адмирал вынужден был признать: именно они – костяк муниципальной власти, поскольку нужны империи, чтобы обуздать безумие первопроходцев и конкистадоров.

К тому же он заметил, с каким почтением – и даже подобострастно – стали с некоторых пор относиться к межевщикам и нотариусам. После того как на экспорт пошли такие понятия, как “собственность” и “владение”, перед этими людьми заискивали.

Ни одно самое дерзкое завоевание не стоит ни гроша, если вновь обретенное не промерено и не размежевано должным образом, если не составлены кадастры и описи.

Где-то на самом краю мола одиноко, без друзей, словно прокаженные, пропуская мимо ушей непристойные шутки шлюх (которые никогда и ни за что не согласились бы иметь с ними дело), стояли два знаменитых в Севилье палача – отец и сын, Капуча и Капучита. Этих двоих тоже следовало непременно везти с собой.

Они ни на миг не оставляют без внимания свои инструменты и веревки. Их жены, одетые в черное, больше всего боятся быть узнанными, поэтому опускают на лица вуали. Даже перед разлукой не решаются эти женщины поцеловать мужей.

Пришел рассвет 3 августа 1492 года, и заря своими розовыми перстами распахнула иезуитскую сутану ночи. Рождался новый день. И не просто новый день.

Сотни воробьев и ласточек, гнездившихся в роще, радостными криками встретили первые лучи солнца.

А старые моряки с надрывным задором запели:

При свете слабого утреннего солнца три корабля – “Санта Мария”, “Нинья” и “Пинта” – казались совсем беззащитными.

Колумб пребывал в сильном волнении. Он вспомнил свое самое первое плавание – на Хиос (Доменико и Сусана Фонтанарроса, Генуэзский маяк, ладанка с кусочком эвкалиптового дерева).

Прокаженные отдали швартовы, и каравеллы отошли от причала.

Гулко звучали удары корабельного колокола.

Кто приказал отдать швартовы? Братья Пинсоны, братья Ниньо и Хуан де ла Коса. Они хорошо понимали друг друга. А вот адмирал был для них чужаком. Его называли колдуном, педерастом и говорили, что он снюхался с морскими демонами, растратил государственные деньги и занимается магией…

Когда он появился на палубе – в адмиральском плаще, венецианской шляпе, желтых башмаках и в очках с цветными стеклами, – послышались смешки. Но скоро шутки утихли, пора было приниматься за работу.

– Лево руля!

– Давай! Давай! Давай! Фок!

– Подтягивай шкоты!

Босые ноги. Рыбацкие штаны и куртки. На шеях ножи с деревянной рукояткой.

А вот и первые удары морской волны. После вялой речной немощи море встречает их нетерпеливой звериной дрожью.

Уплывают вдаль мирные рощи и песчаная кромка берега. Адмиралу почудилось, будто в мутной дымке видит он одинокого, задумчивого мальчишку. Но нет, то была всего лишь игра воображения.

Внезапно на него навалилась жестокая утренняя депрессия. Он идет в каюту, растягивается на койке. И чувствует невыносимую жалость к себе самому. К горлу подкатывают приступы тошноты. На глаза набегают глупые слезы.

Мерное покачивание судна только усиливает внутреннее смятение. Вновь явились к нему тени: он увидел грозовую ночь, человека, копающего могилу, увидел смоляной факел, топор, бледное лицо покойницы. Будто при вспышке черной молнии. И это было похоже на Орфеево скатывание в бездну.

И снова обступили его призрачные видения. И снова он потешил себя соблазнительными мыслями о бегстве: как он скользнет вдоль борта в воду, как вплавь доберется до берега. Крики: “Адмирал! Адмирал!” Его ищут в каюте. Натыкаются на карту Рая, но по тупости своей думают, что это путь в Неаполь. Микель де Кунео, сложив руки рупором, кричит: Cristoforo, dove sei? Per carita![76]

Мартин Алонсо, раздувшись от гордости, объявляет, что он временно берет бразды правления в свои руки. “Этот пустоголовый? Тоже мне капитан нашелся!” – возражает Джакомо Генуэзец.

Адмиралу нравится воображать их одураченными, вдруг понявшими собственную ничтожность, без настоящего вожака. Ведь тогда потерпят крах все их надежды – завладеть солидной недвижимостью, награбить жемчугов, настроить себе отхожие места из золота.

Скрип деревянной обшивки, сильная, но ровная качка – корабль вышел в открытое море.

– Давай! Давай! Давай!

– Давай, давай! Грот!

– Крепи бакштаги!

– Давай! Давай!

Бежать было поздно. К нему вошел кок Эскобар и известил, что уже пробило одиннадцать (должно быть, адмирал от мучительных раздумий уснул). Эскобар протянул ему кружку бульона и не забыл произнести ритуальное приветствие:

– Ты, распоряжающийся ветром и морем, творящий штиль и бурю. Помилуй нас, Господи…

Христофор выходит на мостик и делает глубокий вдох. Воздух чистый и соленый. Большие и покладистые ветряные кобылицы трудятся, надувая паруса.

Чуть позже, подойдя к пюпитру, адмирал знаменитым своим каллиграфическим почерком внесет первую запись в тайный Дневник, который годы спустя безнадежно испортит его незаконный сын Эрнандо. А падре Лас Касас попытается собрать хотя бы горстку пепла – хотя бы обрывки его рассуждений.

Воскресенье, 5 августа. Совсем близко Канарские острова. Это море называют Заливом Кобылиц. Должно быть, из-за того, что животные часто бросаются тут в воду, когда поднимается великое волнение и когда море-океан бьется в лобастое лицо Африки.

Кобылицы кидаются в волны и плывут, обезумев от страха, с мольбой в глазах, с намокшими гривами. Плывут, пока не погрузятся в ничто.

Мартин Алонсо Пинсон вместе с Кинтеро и Гомесом Расконом что-то замышляют. Наверняка это они злонамеренно повредили руль на “Пинте”.

У адмирала есть свои шпионы. Ему известно: кое-кто хотел бы повернуть назад, ведь после Канар каравеллы пойдут на запад по линии тропика, а значит, попасть смогут только в жаркие земли.

Их же гонит вперед вечная крестьянская мечта о зеленых и тучных лугах – таких как в Бургундии, где так хорошо растут салат латук и лук-порей и где много славных пастбищ.

Большего им и не надо. Своего они станут добиваться упорно и злобно, точно муравьи (горе садовнику, если он забудет, на что способны эти твари).

9 августа. На море сильное волнение. Но адмирал не слушает боцманов и не убавляет паруса. На каравеллах все должно пройти проверку еще до Канарских островов, до того, как они окажутся в страшном, настоящем море. Пусть всякая вещь и всякий человек на каравеллах покажут, на что они способны, – от грот-мачты до кливера, от пилота до кока.

Адмирал велит принести к нему в каюту лохань.

Теплая вода переплескивается в ней через край лишь при сильных ударах волн о борт корабля.

Христофор погружается в воду и в очередной раз убеждается в своей плавучести. Нет никаких сомнений, что по природе своей он амфибия.

Лохань – маленькая модель моря-океана. Здесь изучает адмирал законы движения волн. Закрыв глаза, размышляет о тайнах, постичь которые дано лишь истинным мудрецам. О мистических мостках между макрокосмом и нашим ближайшим планетарным окружением.

В лохани такие же волны, как и на море, только слабые и укрощенные. В ней дрейфует кусок губки.

Адмирал получает драгоценные знания о Божьих установлениях.

Воскресенье, 12 августа. Ночью видны вдали огни вулкана на острове Лансароте. Столбы пламени. Иегова все еще продолжает трудиться.

Земля показалась на шестой день. Пилоты[77] удивлены: обычно на путь от континента до Канар уходит вдвое больше времени.

“Пинта” плохо слушается руля, и для нее опасны прибрежные течения. Следует отрегулировать паруса, усилить крепления. Заговорщики, Кинтеро и Пинсоны, мечтают изменить курс. Но им не позволят это сделать агенты дома “Спинола”, Соберанис и Ривероль. Возможно, придется на Канарах поменять “Пинту” на более прочное судно.

Крестьяне, попавшие в море. Они не видят дальше собственного носа. Не догадываются, какие интересы таятся за некоторыми решениями.

Они верят во что-то, но мало в чем разбираются. А когда начинают разбираться, теряют веру.

Когда-то эти острова называли Островами блаженных. Теперь ими правит Кровавая дама.

Суровый берег, черные пористые камни – будто застывшая пена или затвердевшее пламя.

Что-то мешает морякам радоваться при виде близкой земли.

Жизнь там какая-то скрытная, затаенная. Не видно ничего, кроме костров береговой охраны.

Ближе к полуночи со скалистых вершин докатился до них, разбившись на леденящие кровь осколки, крик одного из вождей гуанчей. Его четвертовали, а потом повесили с внешней стороны на Башне Вла- дычицы.

Урок всем непокорным и поборникам независимости. Борьба с туземцами, с националистами и сепаратистами достигла предельного накала.

Канарские острова – трамплин для имперской экспансии. Здесь испытываются методы массового истребления туземцев – исключительно во имя их очеловечивания и просвещения. Первым пришел сюда Хуан Рехон, за ним явились Эрнан Пераса и епископы-убийцы. А сейчас здесь правит Вдова (не сама ли она сделала себя вдовой?) – Беатрис Пераса Бобадилья.

Это уже не та дерзкая девчонка, что прославилась своими короткими бронзовыми юбочками и искусной чеканкой на предметах интимного туалета. Ей уже двадцать семь, и теперь она – Кровавая дама.

Ревнивая королева Изабелла насильно выдала ее замуж за Эрнана Перасу и отправила их править землями, которые еще только предстояло завоевать в жестокой борьбе. Те территории, как всем известно, были среди последних творений Господа (работа над ними, по мнению аббата Марчены[78], завершилась лишь в пятницу, ближе к вечеру), потому-то из здешних недр до сих пор вырывались клубы дыма.

Клокочущая жизнью земля. Смешение металлов. Огромные морские животные. Минеральные испарения. Невиданная бурная растительность, жадно поглощающая свежие железные соки. Пальмы, вырастающие за шесть недель.

Любой клочок земли, отбитый у аборигенов, гуанчей, продается в Севилье по хорошей цене. Да и самих усмиренных гуанчей можно продавать как рабов. Канары, по сути, стали первой из тех двадцати с лишним частей, на которые вскоре поделят Америку.

Поговаривали, что Изабелла в приступе ревности покарала Беатрис, выдав замуж за душегуба Перасу, а его наградила должностью правителя новых земель. Правда, ревность ее была запоздалой, поскольку Фердинанд к тому времени уже успел исполнить свой последний эротический каприз: овладел Беатрис, несмотря на то что была она закована в стальные доспехи, – через обтянутую красным бархатом прорезь. При этом он насмешливо помахивал ключом от доспехов перед ее забралом. (Произошло это в дни банкета в честь графа де Кабры, именно в тот вечер, когда Беатрис наблюдала за Аполлоном, который вращался на шесте, теряя позолоченные чешуйки с костюма.)

Изабелла пришла в бешенство. Она возненавидела беспутную девчонку – соблазнительницу, “ласточку”, прозванную Охотницей, которая, дразня дворцовых сплетников, голой разгуливала ночами среди стражников и монахов, громко умоляя их помочь ей отыскать ключик от крошечного пояса целомудрия. Но ненависть была взаимной. И она свяжет двух женщин на всю их жизнь. Пока в 1504 году в Медине-дель-Кампо одна из них не умрет от яда, подсыпанного другой.

Фердинанд не защитил Беатрис от жестокой награды. И с тех пор она затаила в душе ненависть, жуткую ненависть ко всем мужчинам. Ее супруг, жестокий Пераса, в полной мере испытал эту ненависть на себе.

Она жила в Башне одна. Только со слугами и своей грозной галисийской гвардией. Там же разводила волков и львов. Питалась мясом кабанов и оленей, добытых высоко в горах. Порой приказывала доставить в Башню акульи плавники или скатов и мариновала их по-японски – с горькими лимонами. Затем из них варились густые супы – они помогали ей быть неутомимой в любовных делах.

О дьявольской похотливости Беатрис шла слава на всю округу. Если рыбакам случалось ночью приблизиться к острову Гомера, преследуя косяк катранов, они слышали отчаянные вопли ее незадачливых любовников. В ход шли блоки, хлысты, колодки, кожаные ремни с шипами и кипарисовые розги, размоченные в рассоле и уксусе. Помогали ей прислужники в надвинутых на лица капюшонах.

Любовь обычно бывает красной или желтой, любовь Беатрис была черной hard, очень темной.

Большинство ее мимолетных избранников – рыбаки, заблудившиеся моряки, пленные вожди-гуанчи или не в меру прыткие церковные служки – на исходе ночи сбрасывались вниз, в море, через северное окно Башни. (Точно так же потом будет поступать графиня Нельская, которая отправляла любовников в Сену, выбрасывая из окна своей спальни.)

Но даже в этом была некая притягательная сила, некий соблазн. Несмотря на леденящие душу слухи, трудно было не принять приглашение этой красавицы. В эпоху суровых эротических ограничений мало кто отказался бы претерпеть пытки от обнаженной женщины. Кроме того, кто-то, должно быть, надеялся укротить ее нрав с помощью мягкой нежности и пробудить ответную любовь.

На самом деле были и такие, кому удалось уйти живыми. Но ни один не посмел рассказать о том, что испытал, – под страхом лютой кары.

Так, Нуньес де Кастаньеда, бахвалясь, рискнул поделиться кой-какими ее секретами. И вскоре был вновь приглашен в замок, где его удавили. А потом на главную площадь приплелся осел с покойником наперевес, и язык у несчастного был завязан узлом, словно пояс.

Непонятный, зеленый, страх овладел матросами. Они не решались сойти на берег. Только люди с “Пинты” вынуждены были побывать в порту, поскольку не было у них другого выхода.

Там им чудилось, будто за ними все время следят, даже когда рядом вроде бы никого и не было. На острове царил настоящий террор: прокаженные и те страшились арестов. А стражники в часы, свободные от службы, прятались от стражников, заступивших в дозор. Quid custodet ipsos custodes?[79]

Пералонсо Ниньо спросил вернувшихся:

– Ну что, учуяли? Учуяли запах серы? Он идет из-под земли! Вон там, на юге, в горах есть пещеры – это врата в преисподнюю…

Сам он уже успел побывать здесь три года назад, на большом венецианском парусном судне, которое занималось перевозкой рабов-гуанчей.

Но Колумб все-таки решил сойти на землю, чтобы немного подбодрить своих людей. А заодно добыть для них свежего мяса и ключевой воды.

На рассвете он выбрал шлюпку и спустился в нее вместе с другими генуэзцами. Без больших усилий – тогда звери там еще не боялись человека – убил он оленя с роскошными рогами, зато пришлось изрядно попотеть, связывая ему ноги и доставляя с горы на берег.

Матросы и вправду повеселели. Целый день, пока не спряталось солнце, набивали они себе брюхо мясом и пили местное вино.

Однако в поступке адмирала усмотрели лицемерие и тайный умысел.

Матросы-иберы не переставали шушукаться. Что за нужда возиться с парусами на “Пинте”? Из-за этого на целый месяц, не меньше, они застрянут у опасных берегов. А ведь здесь пахнет серой, здесь морская пена словно вытекает из земных недр, а яблоки имеют железно-никелевый вкус.

И зачем адмирал, никогда не любивший охоты, вдруг вздумал гоняться за оленем? Перед кем хотел покрасоваться?

Чего ради, надев шляпу с перьями, простаивал часами на мостике под палящим солнцем? Никто уже не сомневался: проклятый иудей только и ждал подходящего мига, чтобы связать их всех по рукам и ногам и продать Владычице. А корабли отдать под рыбный промысел в открытом море и контрабанду гуанчами. Сам он останется жить при Бобадилье – будет ее Главным хахалем. Разве упустит подобный тип пустующее место?

Два дня спустя они увидели, как глухонемой калека начал подавать им с берега знаки. Он доставил записку:

Адмирал, ужин в девять. Наместница

Целый час Колумб наряжался и прихорашивался. Стало понятно: безрассудство генуэзца не знает пределов.

В семь часов он вышел на мостик не просто разодетым, а расфуфыренным: адмиральский плащ с позолотой, орнитологическая шляпа и все те же нелепые башмаки, но теперь с золотыми шпорами – знаком его высокого положения.

Значит, он покидал “Санта Марию” навсегда.

– Адмирал, она убьет тебя, отравит. Берегись, это ведьма, – предупредил его Эскобар.

Но Колумб притворился глухим.

Ему оставалось только решить, что делать с картой Рая. Поколебавшись, адмирал спрятал ее в потайное дно сундука. И уже стоя в шлюпке, сказал:

– К моему возвращению все должно быть готово к отплытию. И не берите горькую воду… – Потом обратился к итальянцам: – Mi raccomando![80]

Из толпы матросов до его слуха долетели ругательства:

– Чучело! Сукин сын! Подпалит она тебе кое-что, если, конечно, там у тебя еще осталось что подпаливать!

Они надеялись, что Колумб не слишком хорошо понимает испанский язык.

А он последовал за калекой. Путь к Башне оказался нелегким. Приходилось цепляться за стебли вереска. Пару раз он буквально повисал над обрывом, едва успев ухватиться за какие-то корни. С верхних каменных выступов на него глазели шустрые ящерки и царственно-неподвижные игуаны.

Не без тревоги вспомнил он строки из Тайного Апокалипсиса апостола Павла: “Ангел вел меня в сторону запада, туда, где были лишь мрак, боль и печаль”.

Уже на самом верху им пришлось пройти через владения львицы. Но она, видно, лишь недавно насытилась человечьим мясом и равнодушно зевала, а взгляд ее был, как всегда, обращен к родной Сахаре, по сравнению с которой все, что окружало ее здесь, казалось ей по-барочному вычурным.

А вот и железные ворота Башни. На крепостной стене висели останки казненных. Судя по всему, Бобадилья, карая преступников, не меньше радела о воспитании и назидании.

Тут адмирал обнаружил, что его проводник исчез.

Ему очень захотелось запеть или громко засвистеть, словно он шел через кладбище в безлунную ночь.

Правда, солнце еще припекало довольно сильно.

Галисийская гвардия – или просто GG, как называли ее запуганные островитяне, – обошлась с адмиралом вполне бесцеремонно, не приняв во внимание его высокое звание. Колумба провели во внутренний дворик, мощенный плитами. И не только раздели донага, но и по-хамски вспороли все швы на его одежде. Что они там искали? Во всяком случае, действовали молча и уверенно, как таможенники, получившие донос из надежного источника.

– Вы ищете яд? Или кинжал? Или что-то еще?

Но ответить ему никто не потрудился. Пустые, бесцветные лица. Унылые и неразличимые между собой, будто у каждого от уха до уха пролегла целая лига бесплодной пампы. Косящие глаза. Казалось, они то и дело подглядывают в узкие щелки. А где-то в самой глубине глаз – серо-стальные зрачки – зловещие, кельтские.

Раздев адмирала, стражи принялись решительно поливать его из ведра морской водой со щелоком и каким-то еще дезинфицирующим средством.

Он хотел было возмутиться, но сообразил, что это была неприятная, но обязательная для всех, невзирая на лица, процедура. Они действовали проворно, слаженно, выказывая большой опыт. И поливали его так, точно он был телегой, из которой только что выгрузили навоз для огорода, после чего надо привести ее в порядок и украсить для праздника в честь Пресвятой Девы дель Кастро.

Как ни странно, Колумб не чувствовал себя оскорбленным. Он воспринимал происходящее как строгий ритуал, какой непременно положено исполнить при входе в тюрьму или на еврейское кладбище.

Его обтерли куском грубой ткани. Дали гребешок из кости каракатицы. Вручили сандалии и бурнус из довольно тонкого льна. Не забыли распорядиться, чтобы был составлен перечень всех изъятых у него вещей, которые в случае чего будут возвращены его родственникам.

Колумба усадили на край стола, больше похожего на монастырский. Люди из GG остались в коридоре и время от времени просовывали в дверь тупые, тыквообразные головы.

Прислуживали ему четыре обворожительные девушки. Одна из них подала адмиралу серебряный бокал, в котором крепкое местное вино дробилось на манящие прохладой блики.

И только тогда Христофор увидел ее. Она вошла следом за двумя гвардейцами, тут же исчезнувшими. С природным величием спустилась по лестнице. Да, любые слова здесь были бессильны: при появлении Владычицы все вокруг будто застыло, все потеряло значение – вкус еды и вина, а также звуки нежной флейты, на которой играла девушка-гречанка, сидевшая на возвышении.

Широкие бедра. Тончайшая талия. Ягодицы – пара круглых планет, как у женщин Пикассо. Щиколотки – узкие и хрупкие, как запястья у венского органиста.

Одетая и почти нагая, сдержанная и все сулящая – в полупрозрачных одеждах, подобных эллинским. Сандалии из позолоченной кожи. Густые черные волосы – по плечам. Большие зеленые глаза – скорее похожие на глаза пантеры, выслеживающей добычу, чем на глаза испуганной газели.

“У нее бедра уроженки Лакедемона”, – решил Колумб, уже начав придумывать изысканные любезности, какие можно будет сказать ей в постели.

Золотой ремешок – под стать сандалиям – не давал густым прядям упасть на лоб. И никаких драгоценностей. Лишь ожерелье то ли из мелких ракушек цвета слоновой кости, то ли из высушенных и нанизанных на нитку маленьких сухих фиников (позднее Колумб узнает, что это были клиторы крестьянок и горожанок, имевших несчастье спутаться с ее любовниками – до нее, одновременно с ней или после нее).

Без лишних церемоний заняла Беатрис место на противоположном конце стола и вела себя так, будто всю свою жизнь ежедневно принимала этого гостя. Она была воистину светской женщиной!

На стене висела кираса покойного Эрнана Перасы, напоминавшая латунную марионетку, какие весьма популярны в Сицилии. Кроме кирасы, ничто здесь не напоминало о средневековых жестоких нравах и аскетизме. Амфоры с фавнами, три кушетки у стола, бронзовые кувшины для умывания, бюст то ли Сократа, то ли Цезаря (это никогда нельзя угадать наверно). Мозаики, мраморный стол, золотые и серебряные кубки. Дух Рима и Греции. Множество изысканных птиц (поднадзорно свободных): фазаны, нильский ибис, малайские попугайчики, орел с золотой шейкой.

В качестве закусок – восхитительные дары моря. Козий сыр в перце. Виноградные листья с куахадой из овечьего молока. И молодое сухое вино.

Она ела, ничуть не смущаясь затянувшимся молчанием. Колумб, напротив, вскоре почувствовал неловкость и решил заинтересовать хозяйку дома сообщением:

– Изабелла, наша королева, очень похудела…

Фраза повисла в воздухе – нелепая, пустая… Слишком явным было его желание показать себя человеком, приближенным ко двору, и даже, если угодно, лицом доверенным. Он тотчас раскаялся, но вернуть сказанное назад было уже невозможно. Беатрис лишь удивленно приподняла бровь и что-то процедила сквозь зубы.

Несомненно, Колумб попал впросак, выбрав худшую из всех возможных тем. Он упомянул в этой Башне об Изабелле – то есть заговорил о веревке в доме повешенного.

Новая попытка:

– Здесь, на островах… надо полагать, много проблем? Политических… хочу я сказать. Я видел останки казненных…

Она выслушала его спокойно, с приветливой, но ироничной улыбкой. И только тогда в первый раз прозвучал ее голос:

– Обращать в христианство – дело непростое, адмирал. – Беатрис отвечала любезно, но сохраняя при этом непреодолимую дистанцию.

“Так где же повесила она Нуньеса де Кастаньеду? Неужто прямо здесь? И когда: до или после десерта?” – размышлял между тем Христофор. Он незаметно оглядел высокие балки, но ничего подозрительного или пугающего не обнаружил.

Девушки, выполнявшие роль сомелье, снова наполнили им бокалы вином. Две другие внесли нашпигованного салом козленка. Потом – салаты, суп из фасоли, жареный перец.

Беатрис бесстрастно смотрела, как он взял ногу козленка и решительно впился зубами в мясо. После третьего куска тщательно вытер рот салфеткой и сделал глоток вина. А чтобы показать хорошее воспитание, при этом старательно оттопыривал мизинец.

Зато она по-прежнему держалась с жутковатой самоуверенностью. И не слишком строго судила промахи смущенного плебея, который чем больше сражался с собственной вульгарностью, тем больше оплошностей совершал.

– Вы задумали великое дело, адмирал, – сказала она снисходительно.

– Индии. Специи. Сипанго. Великий хан… – стал перечислять он.

– Но все это находится дальше, чем вы полагаете. Местные жители давно знают – кто лучше, кто хуже – про те жаркие земли, которые вы ищете. И многие даже побывали там, когда их заносило туда море… Но никто, возвратясь, толком ничего объяснить не мог… Так что первыми вы в любом случае не будете! Просто надо будет погромче кричать о своем подвиге… Кроме того… И они тоже несколько раз подплывали сюда на каких-то весьма странных кораблях… Могу сообщить, что эти люди робки и добродушны. Слишком добродушны, а это значит, что их мир обречен… Один из них – потом гуанчи убили его, приняв за какого-то бога, – успел рассказать, будто Европа открыта ими в тысяча триста девяносто втором году. Они смогли подойти к ней сразу в трех точках… Как знать… Все возможно. Возможно… Не знаю. Они достигли Порто, Азорских и Канарских островов. Это вне всякого сомнения. А вот дальше двигаться не захотели… Их кораблям не нужен ветер, они умеют обращаться с морем, полагая, будто в море есть свои реки и нужно следовать по их течению. Может, так оно и есть. А вот мы им совсем не интересны. Да и кого может привлекать мир, все глубже погрязающий в трясине демократии и народного образования?

Подали свежайшие фрукты. Беатрис явно была сластеной – она почти машинально пододвинула к себе сразу две чашки с кремом – и здесь неуместно было бы рассуждать, изящно это выглядело или по-звериному грубо (так тигрица спешит утолить жажду у ручья).

Потом, когда они поднимались на “наблюдательный пункт” (ее выражение), Беатрис с насмешкой заметила:

– Аполлон! Не желаете ли взглянуть на мою коллекцию ракушек? – И рукой сделала жест, изобразив нечто вращающееся.

Колумб с досадой понял, что узнан, что она помнит, чем он занимался в не самые счастливые для него годы.

Они продолжали подниматься по каменной лестнице. И на всем пути за ними следили глаза здоровенных галисийцев, которые время от времени просовывали головы меж портьерных складок и тут же втягивали обратно.

С одной из площадок она бросила горсть фисташек гулявшим по столовой фазанам. Выпустила из клетки белую мышь – на десерт королевскому орлу, который с изысканной и благородной жестокостью тут же спланировал на нее со своей железной балки.

Что произошло потом? И что Колумб имел в виду, когда в предсмертных беседах с падре Горрисио упоминал о “самом сильном в жизни впечатлении” (Вальядолид, 1506)?

И можно ли верить тому, что пятьдесят лет спустя со слов одного из бывших галисийских гвардейцев записал юнга Моррисон?

По словам Микеля де Кунео, адмирал вернулся “упоенный любовью, преображенный”.

Кое-что об интересующем нас эпизоде рассказала и одна из прислужниц (и только после того, как подтвердились слухи о трагической гибели Беатрис Бобадильи в Медине-дель-Кампо). По ее свидетельству, Беатрис, увидев, как он впился зубами в ногу козленка, “почувствовала, что все в ней всколыхнулось от присутствия рядом настоящей, бьющей через край мужской силы”.

По лестнице она шла впереди. От масляной лампы и канделябров плыл мягкий свет. Вино оставило по себе легкую веселость и раскованность. Очень соленые креветки и чеснок усилили возбуждение. Прозрачные ткани колыхались в такт ее шагам, а также по воле ветра, долетающего сюда с моря. Трогательное воспоминание о мощном торсе Аполлона, который неуклюже вращался на шесте над столами пирующих, теряя свои золоченые чешуйки и лавровый венок… Нежность? Неудовлетворенная страсть, сжавшаяся в комок в ожидании часа, когда ей воздастся должное? (Не забудем, что тогда, на банкете, Беатрис смотрела на Колумба сквозь прорези в шлеме и была совершенно нагой под железными доспехами. Ключ же от них Фердинанд, злой насмешник, бросил в пруд, о чем и шепнул ей, проходя мимо. Но это упорно утаивают легковесные хроники, хотя именно такие детали имеют прямое отношение к глубинным химическим процессам, из которых рождаются страсть и ненависть.)

Они вошли в сумрачную и прохладную комнату. Он чувствовал, что присутствие Беатрис обволакивает его – как тень, как сон. Дивная повелительница! Она идеально владела искусством разжигать страсть, то отдаляясь, то вновь приближаясь.

По слухам, ей были известны секреты приготовления наркотических снадобий, но она умела делать и другие запретные вещи. Не случайно осторожный Колумб, собираясь в гости, велел Эскобару приготовить настой дикого чеснока, moly.

При свете луны Беатрис показала ему свои раковины – крошечные соборы Гауди. Прекрасные и не похожие одна на другую. Велела приложить к уху, чтобы был слышен далекий и веселый гомон нереид со дна морского (сентиментальный человек, тоскуя о былом, именно такими вспоминает девчоночьи голоса на школьном дворе).

Она провела его пальцами по выпуклой спирали Nautilus Tilurensis, чтобы “он ощутил агатовую нежность сего чудного творения Господа…”. У Колумба от волнения взмок затылок. Досадный дефект, порожденный сверхчувствительностью.

От Беатрис словно бы шли невидимые лучи. Тело ее влекло, смущало, заслоняло собой все остальное, хотя внешне она оставалась невозмутимой и по-светски холодной.

Лунные отблески на водной глади. Мерцание старинного серебра. Желто-серые лунные пятна на поверхности моря.

Он почувствовал, что стал задыхаться, что пространство стало сжиматься, а вертикальное положение их тел вдруг показалось ему фантастически противоестественным.

Колумб огляделся. Они находились в спальне. Там стояла кровать в восемь вар шириной, где вполне уместились бы три юные пары. Она была покрыта белейшими овечьими шкурами, которые казались еще белее на фоне глубокой черноты шелковых простыней и подушек.

Оба почувствовали, что на них надвигалась беспросветная ночь, ночь без луны и без передышек. Пылающая пожаром ночь – длиной в три полных дня и три полных ночи. Как свидетельствовали потом друзья адмирала, дело обошлось без долгих подготовительных речей. Генуэзец имел богатый портовый опыт и давно успел усвоить, что “хватать надо, пока горячо” и что “кто смел, тот и съел”.

Вероятно (а у нас есть все основания предполагать это), в первые часы чрезмерное возбуждение только мешало любовникам. (Молодой изумленный бык носится по спальне и соседним залам, пока наконец не падает без сил, громко фыркая, а возможно, и предчувствуя полный крах.)

Но вообще-то они были торжественны и серьезны. Серьезны, как два нотариуса, которые составляют самую важную в их жизни бумагу. (Ведь в сем ритуале даже от случайной улыбки или неуместного смеха все могло обрушиться словно карточный домик. И порой не бывает ничего вредоносней смеха.)

Мы уже упоминали о рассказе гвардейца, записанном юнгой Моррисоном. Но их беседа случилась все-таки через пятьдесят лет после тех событий. И кроме того, наблюдавший любовников молодой галисиец был безнадежно двухмерным в своем восприятии секса. А двухмерность – это абсолютное отсутствие воображения, неумение видеть телесность во всей ее полноте, двухмерность – это продукт примитивно-девственных воззрений той эпохи.

Короче, даже если кто-то что-то и сумел подсмотреть, в последующих свидетельствах были опущены те необходимые слова, с помощью которых только и можно воспроизвести происходившее в темной спальне между Христофором и Беатрис. А для юного галисийца оба они так и остались скорее китайскими тенями, какие фокусник-цыган показывает публике на полотне. Остались рычащими драконами. Кентаврами. Быком о двух головах.

С уверенностью можно сказать одно: Колумб слишком многим рисковал, поставив под сомнение репутацию Кровавой дамы. А еще ходили слухи, будто она была из породы лонозубых (два мощных резца и крепкие коренные стояли на страже у врат ее тайны) и имела обыкновение с ужасающей невозмутимостью пожирать фаллос тех своих любовников, которые слишком ретиво рвались вперед. Утверждалось также, что, когда подходило время течки, водила она шашни с вожаком (главным на острове) волчьей стаи.

Итак, часы шли за часами, а людей из GG с их ужасным рабочим инструментом хозяйка почему-то не призывала.

Колумб вел себя все смелей, все больше ощущал себя господином на этом дивном ложе. Да и богатый арсенал, завещанный Онаном, начал приносить свои волшебные плоды. (Если долго воображать то, что может дать телам безумное наслаждение, это в конце концов и в реальности многому научит.)

Беатрис де Бобадилья вдруг возжелала отказаться от своих кровавых садистических обычаев и на сей раз попробовала насладиться покорностью[81].

“Зависть к фаллосу”, издавна терзавшая Беатрис, была на время забыта. Поэтому ей не пришлось прибегать к эротическим пыткам. В святилище полновластно воцарился лингам, хотя орудие адмирала и не превратилось в эпицентр, то есть omphalos, той территории безумств, на которую они вступили.

Во тьме его фаллос – торжествующий, измученный, тоскующий и одинокий – тянулся вверх. Так гордо или слишком самоуверенно держит голову гений, которого долго осмеивали, но наконец признали.

Возможно, именно Колумб, а не Владычица, отдал в той схватке дань садизму. Он прикрепил к своему древку два “истязателя плоти” (морские бечевы с узлами, какие были придуманы и нередко применялись в борделях Средиземноморья).

Где-то ближе к рассвету лингам превратился в мостик, равноценно служивший двум телам. Случилось то, что немецкие сексологи называют Verfremdung – отчуждение и объективизация фаллоса, его обезличение, когда он превращается в чистый инструмент соития, проникающий в оба тела, то есть над ним перестают властвовать понятия собственности и господства. Живой и реальный мостик, соединяющий ты и я. Ничейная земля. Символ двойственности. Он перестает играть роль исключительно инкуба. Перестает принадлежать исключительно телу самца и берет на себя функцию инструмента, которым могут по своему усмотрению пользоваться он и она. Уподобляется демиургу, не требующему ни ритуального поклонения, ни преданного служения. Демиургу, отрешившемуся от суетного тщеславия.

Новое для нее ощущение покорности было столь острым, что уже поздно ночью, в какой-то особый миг, Беатрис прошептала с карибским акцентом, обретенным здесь, на острове:

– Ну, будь же грубее, глупый! Как чудесно!

Он знал: она хотела, чтобы он заставил ее умирать (в эротическом, разумеется, смысле). И Колумб позволил вырваться на волю всей таившейся в его теле агрессивности. (Должно быть, именно тогда достигли они восьмой степени наслаждения – по шкале доктора Хайта.)

Как всякая Дузе, она требовала от своего Д'Аннунцио смертоносной отваги. Чтобы он подошел к самому порогу, когда наслаждение граничит с физическим распадом (как это случалось с пылкими и утонченными чахоточными дамами, коими изобиловал XIX век).

Это были сладострастие и голая чувственность – без капли любви. Тела утверждали свои законы жестокости-нежности без докучливой примеси метафизики (ах, Запад, старый ханжа, который не способен без патологического многословия описать цвет птичьего оперенья!).

Заметим между прочим, что все это время адмирал оставался в чулках. И Беатрис отнеслась к сему факту как к курьезной, но извинительной экстравагантности.

Итак, именно этой поразительной эротической слаженностью объяснялось неожиданное милосердие Беатрис де Бобадильи. Поэтому и не стала она призывать своих грозных GG, и на рассвете они задремали в коридоре, похрапывая и склонившись друг к другу головами, напоминавшими тыквы или до срока сорванные арбузы.

Занималась заря, и Колумб подошел к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха, а также поискать воды и какой-нибудь смягчающей мази. Неожиданно он увидел далекий огонь на корме “Санта Марии”, стоявшей на якоре в бухте (горючим там служило сурепное масло), и услышал, как вахтенный, сверившись с песочными часами, оповещал:

Но все это казалось ему сейчас чем-то далеким. Весь этот почти монастырский мир, построенный на ритуалах, борьбе, амбициях… Наивный мир.

Он вернулся на ложе. Именно тогда они подступили к самому краю.

Им удался целый ряд весьма гармоничных фигур. До нас дошли сведения, что она едва не лишилась рассудка, когда он касался языком или алчно покусывал, словно бездомный пес, соблазнительные впадинки у нее под коленками.

Черные простыни сразу же поглощали любой свет, но даже на них Колумб сумел различить отблески влажного тела Бобадильи. Так моряк видит с борта корабля цепочку далеких огней, которые сулят ему покой и блаженную надежность.

Наслаждаясь, она источала капельки пота, которые имели ртутную примесь. Они испарялись, оставляя благодатный аромат мускуса и дивные запахи, какие бывают в лавке заморских товаров, где торгуют крупной солью, джутовой тканью и листьями рыжего табака.

Да, любовники оказались словно запертыми в арабской лавке или в апельсине Босха. И здесь адмирал заметил, что, когда его копье выныривало на поверхность, с острия срывалось, а потом уплывало вверх облачко белого пара. Оно тотчас рассеивалось, но на коже (поверх портовых татуировок, которые Колумб сделал на острове Туле или на Хиосе, и скорее в подражание другим, нежели по каким-то иным причинам) оставался налет из соляных кристалликов. Эти крошечные бриллианты мерцали во мраке – обманчивые и прекрасные, как светлячки.

(Ни он, ни она не знали, что кристаллики эти и есть единственное из до сих пор обнаруженных доказательств существования так называемой любви.)

Их тела, спокойно и уверенно, как пара гимнастов, которые много лет проработали вместе, без слов понимали друг друга. Так два полена, положенные в очаг, передают огонь одно другому.

Уже совсем рассвело, когда удалась им сложнейшая из всех известных поз, в которой потерпели неудачу и Овидий, и Казанова (в обиходе ее вульгарно называют “фараонкой”[82]).

Микель де Кунео позднее запишет слова адмирала: “Я почувствовал, как по нижней части тела у меня засновали сотни маленьких муравьев (тех, красных и совсем крошечных, что щекочут, но не кусают). Сравнить это ни с чем нельзя”.

Крики. Громкие стоны. Или бесстыдный вой – словно волк, сделав неловкий шаг, кубарем катится в пропасть.

Совершенно точно известно, что, услышав этот вой, гвардейцы кинулись в спальню, но обнаружили там лишь два безжизненных тела – мужчину и женщину, переставших понимать, что происходит вокруг, и на лицах обоих светилось выражение расслабленного блаженства, какое бывает после эпилептического припадка.

Пришло утро третьего дня. Really a glorious day. Он пролежал в постели до одиннадцати, пока солнце со всей силой не ударило в его опущенные веки.

Четыре прислужницы наполнили комнату смехом и щебетаньем. Они принесли фрукты и ключевую воду в запотевшем серебряном кувшине. А также большой стакан ослиного молока со снегом.

Он выглянул в окно. Сверху было голубое – “фарфоровое” – небо, внизу – несказанной синевы море. (И три маленьких каравеллы – как три дрейфующих катафалка.)

Четыре рабыни, которые выполняли в Башне все работы по дому, нагрели воду в бронзовой треноге.

И адмирал с изумлением понял, что время стало вдруг тянуться в медленном ритме деепричастий. Всегда мимолетный и эфемерный миг настоящего теперь растекался спокойным и свежим озером. Колумб откусил кусочек сладчайшей дыни, а потом с наслаждением задержал во рту глоток прохладного молока.

Ему приятно было вообразить себя в роли сутенера, наглого типа без роду и племени, без титулов и должностей.

Служанки опустили Колумба в ванну, потешаясь над наготой и обалделым видом гостя. Ловко натерли его мужской орган очищенным и холодным маслом и обернули салфеткой из ирландского полотна. Потом четыре пары молодых рук, резвясь под водой, засновали по его телу.

Временами от наслаждения он погружался в дрему, и тогда струйка слюны, символ буддийской гармонии, тонкой нитью стекала по подбородку к поверхности воды.

Безмерное счастье. Бобадилья не только не убила его, а теперь еще и вернулась в спальню совершенно преображенной: платье с воланами и кружевами, волосы заплетены в две косы с голубыми бантами, как у юной школьницы. На голове соломенная шляпка с мелкими цветочками по ленте. Воплощенная женственность. Почти женщина-девочка.

Она была бледна. Понимала, что и этот миг тоже можно считать прямым продолжением их долгой ночи. Улыбнулась. Затем взяла серебряный кубок и аккуратно присела над ним на корточки. Тихо зазвенела медленная струйка. (Сам сей звук был свидетельством влюбленности!)

С чарующей естественностью протянула она кубок адмиралу. Он выпил. Они не отрываясь смотрели друг на друга – вернее, проваливались в чужой взгляд как в пропасть.

Законы любовной игры вносят свои поправки в привычные чувства и ощущения. Случилось великое причащение. Та жидкость была освящена, пройдя по via triumphalis плотской любви, их соединившей.

Обоих пронзило восхитительное жало страсти. Но Беатрис – сама мудрость и сама женственность – взяла плетеную корзинку и спросила:

– Я спущусь на рынок. Чего бы тебе хотелось: крабов или жареных омаров?

Колумб почувствовал безмерную гордость. Этот жест – “спущусь на рынок” – скромно потупившейся женщины, будто только что рожденной из раковины, заставил его ощутить себя победителем, львом, который наконец сумел завоевать обширную территорию со всеми обитавшими там самками. Он замер, прикрыв глаза. Повелитель. Сутенер. Наглый хищник. Он перебирал в воображении счастливые и непристойные варианты своей будущей жизни: скажем, он станет хозяином большого борделя в Тенерифе (вот он выходит в зал в цветастой рубахе и высоких башмаках). Полдень, терраса, обсаженная жасмином и геранью. Легкий ветерок с моря. Турецкие шелка. Или он промышляет исключительно доставкой рабов на континент. Или занимает место в высоких финансовых кругах: открывает представительство дома Чентурионе и вытесняет с рынка дома Соберанисов и Риверолей.

– Prometeo è morto![83] – вскричал он, очнувшись (по-итальянски, на языке своего подсознания, языке редких мгновений искренности и денежных расчетов).

Юные галисийки расхохотались и снова принялись тереть его мылом. Что могли они знать о безднах его души!

Историки так и не сумели объяснить, почему Колумб не решился остаться на Гомере, женившись на Вдове. Нет никаких документов. Видимо, люди предпочитают не доверять будущим поколениям свидетельства своих неудач и страхов.

И все-таки понять это трудно: ведь Колумб был гедонистом, человеком довольно вульгарным и очень практичным, цепким (он часто повторял слова Цицерона: “Не понимаю тех, кто от добра ищет добра”), так почему же он так быстро покинул сей плацдарм?

Поговаривают, будто одна из рабынь успела ему шепнуть: “Нет ничего отвратительней и опасней женщин, которые, как эта, тайком вечно плетут какие-нибудь козни…”

Думается, то был не первый случай, когда Беатрис де Бобадилья усыпляла бдительность любовника обманчивой податливостью. Она притворялась покорной, но как только доверчивый простак начинал чувствовать себя господином, настоящим мужчиной-самцом, неожиданно вновь утверждала свою грозную власть: на смену косичкам с бантами приходили военные доспехи и хлысты с металлическими наконечниками. Нечто подобное случилось с несчастным Нуньесом де Кастаньедой: стоило тому уверовать в свою мнимую победу, как последовала жесточайшая кара – слепая месть паучихи, пожирающей самца.

А вот Микель де Кунео полагал, что генуэзец успел подсмотреть какое-то едва заметное движение бровей, какой-то тайный знак, который Беатрис подала командиру своих гвардейцев. Не следует исключать и того, что любопытный адмирал случайно наткнулся на дворцовые камеры пыток. Скорее всего, именно так оно и было.

А может, как он, так и Беатрис испугались мести Изабеллы?

А может, Колумб, человек весьма прозорливый, почувствовал, что новая власть на островах Блаженных не слишком прочна, а действия герильи опасней, чем гласили донесения?

А может, сложнейшая поза, которая удалась им в финале любовной игры, опустошила их? И вообще, сколько времени способны выдержать любовь, случайная связь или супружество? И когда на самом деле умирает то, чему в отношениях несчастной человеческой пары неизбежно уготована смерть? Нельзя исключить, что время любви анахронично, как время в сновидениях, и эти три дня на самом деле были тридцатью годами. И почему бы не предположить, что в последние десять лет из этих тридцати Колумб и Беатрис отдадут дань кастрюльной скуке, зевкам, разбору счетов из лавок и приторному сексу, как большинство супружеских пар, когда любовный сок перестает кипеть и становится чуть теплым и водянистым?

Точно известно только одно: 6 сентября эти каникулы любви на острове Гомера завершились. И люди Колумба, уже собравшиеся было продолжить путь без него – чужака, навязанного им короной, – вдруг увидели, как адмирал спускается с горы в сопровождении того же калеки, который днями раньше увел его наверх.

Он подождал, пока за ним пришлют шлюпку (правда, были споры, делать это или нет, но верх взяли тайные агенты), и, шагнув на борт каравеллы – все в тех же живописных башмаках с закрученными спиралью носами (будто к их подошвам прилипли две желтые змейки), – приказал:

– В море! Сегодня же! – Потом повернулся к Хуану де ла Коса: – Приказываю следовать намеченным курсом: все время только на запад. Удалось ли починить руль на “Пинте”? Надеюсь, все в порядке. А местная вода действительно превосходна…

Его наглость вызвала бурю негодования. Уже поднимаясь к себе в каюту, адмирал услыхал чей-то голос:

– Генуэзская свинья!

И тогда невозмутимо, как и положено командиру, который пользуется случаем, чтобы преподать урок подчиненным, он бросил:

– В свиней запросто могли превратиться в этих землях все вы! Если бы не моя хитрость, если бы не я! И даже хуже, чем в свиней, – в рабов! Запомните это и заткните пасти! Поднять паруса!

Ужасные грифоны. Гигантский спрут. Свирепый кит. Да, теперь опасность подстерегала его повсюду. Неведомые бездны моря. Бешеные ветра, царства демонов.

Отчаявшемуся Колумбу казалось, что отныне Господь окончательно бросил его на волю собственных фантазий. В том и состоит коварство богов: они наказывают, вроде бы одаряя. И пусть боль твоя станет твоей победой! Но и твоей гибелью! А также ответом на твое неуемное любопытство!

Кок Эспиноса принес фасолевую похлебку и вяленое мясо. Стакан терпкого вина, от которого трудно опьянеть. На десерт – горсть миндаля и изюма.

– Адмирал, нам будет нелегко следовать этим курсом…

– Разве я спрашивал тебя о чем-то?

– Нет. Но они там говорят, что мы непременно опять окажемся в жарких землях. Во владениях Великого Хана или в подобных им… Говорят, что это чистое безумие – добровольно выбрать засушливые, суровые земли – такие же как в Трухильо, Бадахосе, Эстремадуре. Чистое безумие! Ведь там могут расти лишь чеснок и оливы. А цены на чеснок и оливы сильно упали! Если ваша милость не изменит курс, тут такое начнется, что мало не покажется… В жарких странах, в тропиках найдем мы лишь нищих голых людишек. Где жара, там уж завсегда нищета! Поверьте, адмирал!

Видно, его к Колумбу подослали. На самом деле таким было мнение Пинсонов и их приспешников. Черви! Карлики! Они ничего не знают о гласе, посланном ему небом! О тайной Миссии потомка Исайи!

9 сентября. Воскресенье. Матросы не исполняют его приказов, пилоты пытаются тайком изменить курс, иногда даже весьма решительно.

Они уверены, что адмирал ничего не замечает или – по малодушию своему – просто не желает замечать. И ошибаются. В чем в чем, а в этом он им ни за что не уступит. Адмирал приказывает кораблям сблизиться, созывает капитанов и пилотов. Готовится к тяжелому разговору.

Нотариус Родригес де Эскобедо тоже должен явиться на встречу. Он приводит себя в порядок перед зеркальцем у грот-мачты. Расчесывает бороду. Идет торжественно – и с непременным Гомером в кармане.

Появляются Пинсоны, браться Ниньо, де ла Коса, Кинтеро. А также генуэзцы и инспектор короны Санчес де Сеговия. В присутствии королевского нотариуса адмирал делает четкое заявление (и это должно быть записано черным по белому): никому не дозволено хитростью изменять курс, который здесь будет официально провозглашен и который указан их королевскими величествами. Только на запад. Только на запад близ тропика Рака.

Досада и недовольство на лицах. Зато теперь им будет труднее хитрить и прибегать к недозволенным трюкам.

Подписывается соответствующий Акт. Все свободны.

Адмирал спешит к себе в каюту. Погружается в лохань. Размышляет о силах моря.

Элементарная амфибиология.10 сентября. Речь адмирала:

Нет ничего опасней забвения. А люди забыли, что по природе своей они амфибии, забыли об этом даже моряки. Посмотрите на свои ступни, на ладони – они такие же, как у перепончатолапых, хотя теперь и лишились перепонок. А разве не похожи наши ягодицы на округлившиеся остатки исчезнувших спинных плавников? Как можно не видеть очевидного?

На море удача ждет лишь того, кто усвоит эти истины.

И пора выбросить из головы все то, что воспевается как моряцкие доблести.

Колумб приказывает совсем низко спустить прямой парус на грот-мачте, так что теперь он едва-едва тянет каравеллу над волнами. Адмирал хочет, чтобы корабли превратились в одно целое с морем, с водой. И не становились слишком сухими, словно случайные гости.

Приказывает впредь не так уж усердствовать и не конопатить те доски, которые дают течь. Пусть внизу, в трюме, стоит вода, пусть люди слышат ее плеск, как слышит его он, когда вода переливается через край лохани, а потом бежит в каюте по полу.

Надо учиться у чаек уверенно держаться на воде. Или у кантабрийских рыбаков. Нельзя чересчур отрываться от морской стихии. Нельзя противиться ей. Нельзя вытираться досуха. Адмирал давал наставления: не спешите вытирать мокрое тело, спите по возможности в сырой одежде. И вы забудете о простуде. Но ему не верят.

Чайка, поучает адмирал, не ждет перемены ветра. Для нее хорош любой ветер. Не меньших похвал достойны галисийские рыбаки.

Любые другие доводы, заключает он, это всего лишь французские выдумки. Хуан де ла Коса пытается что-то ему возразить, но быстро замолкает.

Колумб погружает голову в воду и лежит в своей лохани лицом вниз как мертвый. Над водой торчит лишь дряблый, бледный зад (словно у бельгийской монахини, изнасилованной солдатней и утопленной в канале).

Он старается выдержать как можно дольше. И его самого поражает новое открытие.

Оказывается, по-настоящему слившись с водой, ты сообщаешься с морем-океаном и только брошенный вызов побеждает страх.

Вот почему на кладбище надо петь, учит он. А в лесу безлунной ночью – свистеть.

Свирепо дует ветер. Нос корабля врезается в бурлящую толщу вод. Каравелла разбивает пенные валы. Летит снежная бахрома, кружево, белая слюна дикой кобылицы, которая мчится во весь опор.

Адмирал выходит из каюты, и дерзкий ветер своевольно треплет ему волосы.

Соленые капли-гиганты. Нити жидкого серебра.

Дрожат бакштаги и фалы. Надувшаяся парусина отважно дергает бушприт. Так упрямый мул скачет под дождем и ветром, плотно прижав уши.

Мокрые фалы, сдерживая паруса, становятся будто выжатыми. Они так сильно трутся о битенги и уключины, что от них идет пар. Как от поводьев обезумевшего коня.

Слышатся протяжные стоны у оснований корабельных мачт – фока, грота и бизани, которые трудятся из последних сил. В жестоком празднестве бури они похожи скорее на хрупкие стебли.

Глухие удары волн о судно-скорлупку.

– Давай! Давай! Давай! – кричит адмирал. Он спускается на палубу. Созывает людей, которые ведут себя так, будто ничего не происходит. Отупело cлоняются без дела. Лениво переругиваются. Мрачные, ворчливые. – Давай! Давай! Все разом! Подтягивай шкоты! Поднимай! Поднимай! – Он сам хватается за леер фок-мачты.

Корабль дрожит. Молодая кобылица в ожидании жеребца. Скрипка в миг бурного allegro.

Теперь запел хриплым голосом еще и ветер, проникший в люки и отсеки трюма. Леера, бакштаги – как струны арфы, которая живет одной только музыкой.

Стонет, стонет ветер.

Адмирал кричит, раздает приказы. Как хотелось бы ему взять в руки хлыст, чтобы подгонять нерадивых. Будь они прокляты!

Он поднимается на бак и получает благословение от неистовых волн. Холодная пена падает ему на лицо, на грудь. Он стоит, простирая руки вперед. Чувствует, что они с кораблем – одно целое! Кричит:

– Эвое! Эвое! Эвое! Аллилуйя! Подтягивай шкоты! Еще! Давай: нижний прямой парус. Поднять марсель!

Сумасшедшая скачка по морским просторам. Восторг. Праздник. Экстаз. Слияние с пространством.

Весь промокший, Колумб возвращается в каюту и по дороге видит: люди усмехаются, перемигиваются, считают его сумасшедшим. Многие просто лежат, развалившись на мешках. Ковыряют в зубах. Мечтают о собственном огороде либо о том, как в императорском дворце украдут большие жемчужины у местного идола.

Священное благоразумье.

Пространство и Время. 13 сентября. Возвращение с Земли на Небо должно произойти по той же тропе, по какой Адам отправился в постыдное, но заслуженное изгнание.

Мир, где мы живем (или нам кажется, что мы там живем), есть письмена, но читать их следует наоборот – отраженными в зеркале.

Пространство и Время – так зовут карающих ангелов, изгнавших нас из Эдема. И надо будет зорко следить за ними. Ведь только они смогут указать нам дорогу для возвращения к заветным Вратам.

(Так вот чего ты хочешь, Адам! Измерять? Соизмерять? Забыть чувство меры? Познать Добро и Зло? Упрямый измеритель! Вот оно Пространство, а вот – Время! Уймись, глупец! Они тебя раздавят! Сплющат, опустошат. Ты станешь как его жена – пусть Бог упокоит ее в своей Славе! – как Филипа Мониш де Перештрелу. Ведь она превратилась в плоскую картинку, и безбожный супруг повесил ее на стену в столовой. Адам! Ты хочешь навеки остаться запутанным в этой путанице? Стать изгнанником? Ладно, только прежде взвесь и соизмерь все как следует!)

Но потом появится некто, потомок Исайи, и один поведет всех за собой! И никогда еще люди, столько людей, не будут обязаны стольким одному человеку! Герою!

Он избавит их от неслыханного страдания.

Христос был всего лишь демиургом. И мог сделать гораздо больше. Например, даровать спасение и телу человека тоже. Спасение на земле. В скорбях земных. Но Он указал лишь путь обращения души.

Что объясняется его небесным происхождением: тело Христа было пре-формой, он был девственником, рожденным от девственницы. Его плоть была безрадостной, пресной. Христос не потел. (Адмирал записывает это с величайшим благоговением. Он признает, что именно в образе Христа мог иудейский бог с наибольшим успехом распространиться по миру.)

Море остается суровым. Ветер бодрит. Погода вот-вот переменится. То и дело набегают тучи, начинает накрапывать. Матросы пробуют языком кожу на своих руках и запотевшую бронзу. Смотрят на лезвия ножей, надеясь приманить стальным блеском ангела воды.

Обед. Общее оживление. Юнги разливают вино по кувшинам.

Капитан, пилот, нотариус и инспектор короны сидят за отдельным столом. Матросы устроились кто где: у перегородки штурвала, на связке канатов. У каждого уже имеется свое излюбленное место, свое пространство. И этим они похожи на кошек.

Юнга обходит корабль с колокольчиком (будто кто-то позволил бы себе замешкаться!):

– Обед! Обед! Сеньор капитан, сеньор маэстре и вся корабельная команда! Все готово, еда стынет! Слава кастильским королям – на море и на суше!

Веселье. Взрывы хохота. Обычная обеденная суета. Шутки.

Нынче с обедом им повезло: баранина с чечевицей, рисовый суп и рыба. Жареный перец. Большие галеты.

Терпкое, но еще без горечи, вино.

Матросы жадно обгладывают кости. До последней капли вычищают хлебом подливу.

Сушеный инжир.

А потом – кому карты, кому сиеста, кому вахта.

14 сентября. Огненная ветвь в море. Ближе к вечеру небо расчистилось. Потом наступила ночь – и такого звездного неба давно уже никто не видел.

Грозное кружение светил. (Люди шепчутся: многие созвездия словно соскальзывают куда-то за горизонт. Пилоты пытаются что-то объяснить, но на них шикают.)

Жуткая вспышка. Разверзлась пропасть, которую человеческие существа способны увидеть, лишь стоя на хребте темной планеты.

А на западе застыла в медленном падении чудесная огненная ветвь, летящая в море.

Люди в страхе указывают на нее друг другу. Твердят, что это взорвавшаяся звезда.

Несколько огненных шлейфов тянутся от ее центра в разные стороны. Нет никаких сомнений: так может вращаться лишь пламенный меч. Светящаяся свастика.

Господь посылает им верный знак! Адмирал пал на колени на кормовом мостике:

– Боже! Ты изгнал нас из Дома нашего и теперь указуешь путь возвращения. Слава Тебе, Господи!

Он чуть прикрывает глаза и видит в звездном пространстве ночи движение меча, спутать которое нельзя ни с чем, – прямо у носа корабля как продолжение линии киля.

…Пришел свет твой, и слава Господня взошла над тобою… А над тобою воссияет Господь…

Книга пророка Исайи, 60, 1, 2

Море становится все глубже, будто что-то им пророчит. Его мерный ритм никого не обманывает, не рассеивает тревог.

Адмирал понимает, что людей пугают неизвестность и собственная беззащитность. Поэтому он каждое утро сообщает им ложные данные, сильно уменьшая доли пути, пройденные за сутки в действительности. Иначе нельзя. Лошадям следует непременно завязывать глаза, если нужно прогнать их сквозь огонь или наперерез дикому быку.

А вокруг уже не привычное Mare Nostrum, которому человек почти научился доверять. Теперь это – Mare Tenebrarum во всем своем величии.

Это живой зверь. И лишь по наивности своей человек может поверить, будто способен приручить его. Это гигант, дикий бог: он губит людей не по злобе – просто таков его обычай.

На рассвете они увидели у носа каравеллы трех косаток с их верными спутниками – акулами.

Появление акул, как известно, предвещает беду. Матросы собираются кучками, шепчутся, рассказывают страшные истории, вспоминают морские приметы. (Где прячутся чудовища – в пучине морской или в наших душах?)

Царство демонов, которых не следует будить. Адмирал велит вести себя потише. Не кричать, громко не смеяться, не затевать ссор, забыть обо всем земном и суетном. Но его никто не слушает. И смысла этих наставлений не понимают.

Паук, скорпион или змея осознают себя злом. Морские же звери, что сохранили свои огромные размеры с древних времен, творят беды невольно, совсем как неразумные дети или, скажем, как голландцы.

Грифоны, прилетающие с неведомых островов, чтобы поживиться человечьим мясом, – это помесь орла со львом. Гигантский осьминог, столько раз увлекавший корабли в бездну, – это кальмар с восемью щупальцами. Как всем известно, он любит всплывать на поверхность в лунные ночи, однако людей пожирает, лишь когда очень голоден и когда не находит ничего лучше.

Теперь каравеллы пересекают пространственно-временную зону, куда люди если и попадали раньше, то по чистой случайности или сами того не сознавая. Адмиралу кажется вполне естественным, что на эту территорию – промежуточную между бытием и ничем, между реальностью и тайной – совершают набеги мертвецы, которые порой ведут себя весьма нагло.

У адмирала уже есть некий опыт, и он умеет их видеть. Они слоняются среди живых во всякое время суток, но только в сумерки можно разглядеть эти бледно-молочные тени.

Колумб знает: нельзя давать им поблажки, нельзя потворствовать. Стоит зазеваться, как они начинают красть у живых пространство и время и могут даже лишить рассудка. Ни в коем случае нельзя их бояться. Надо относиться к ним как к уличным псам: смело идти вперед и не показывать страха.

Они назойливы. Но это лишь опаловые призраки. Астральные протоформы, тоскующие по всему земному, только и всего.

Если подойти поближе, можно почувствовать запах затхлости, а еще от них пахнет воском, как от монахинь, принявших обет затворничества, или недосушенными до конца раковинами.

Адмирал отказывается иметь дело с мертвыми, он просто делает вид, будто их не замечает. Хотя знает: они здесь. Даже оставаясь у себя в каюте, он чувствует: они сидят на реях, болтая ногами в воздухе, – язвительные, капризные, по большей части зловредные. На самом деле они не способны рассказать, что им было позволено увидеть. А может, они так ничего и не увидели? Просто бесстыдно паразитируют на мрачной славе смерти? И со свирепым упорством сеют вокруг черные знаки и предвестия?

Но адмирал на них не глядит. Страх сильнее любопытства. Он знает: мертвые похищают живых и никогда не отпускают обратно. Они заражают все вокруг презрением к жизни, хотя сами охвачены единственной страстью – бешеной завистью к здоровому телу и способности чувствовать.

Адмирал ходит опустив глаза. Старается поскорее заснуть, вспоминая яркие сцены из прошлого, как можно более многолюдные.

Когда ему чудится, будто мертвецы вот-вот его одолеют, вот-вот разольются вокруг своим молочным свечением, он покидает каюту, бегом спускается вниз и заводит беседу с вахтенным или рулевым.

Только в такие минуты он держится просто, искренне и любезно и даже может рассказать что-то забавное.

Потому что боится мертвых.

А люди на каравеллах чувствуют себя все более беззащитными и упорно стараются отыскать (и конечно, находят) знаки, которые отвечают их чаяниям.

Они показывают адмиралу морские водоросли, принесенные течением, с запутавшимся в них живым раком. Рака опускают на палубу и подпихивают, заставляя ползти вперед. Дают ему хлебные крошки. Поливают морской водой. Раку поклоняются. К нему относятся как существу священному – дабы унять собственные страхи.

Они верят: желанный берег и плодородные земли уже совсем близко. И даже вроде бы видят в небе большие стаи перелетных птиц (в памятный день 18 сентября). Восторженными криками встречают старого буревестника, то ли заблудившегося, то ли отвергнутого сородичами.

На рассвете 20 сентября на каравеллу прилетели несколько лесных птичек, немного попели и еще до восхода солнца исчезли.

Нетерпение достигло такого накала, что у многих глаза блестели точно у одержимых.

Игла компаса отклонилась на четверть к северо-западу – и это был верный знак того, что они приближались к той части света, где искажаются привычные пространственно-временные законы. Компасы всегда стараются быть правдивыми, и поэтому их иглы так подвижны.

На море поднимаются волны. Темное море, тяжелое как ртуть. Катят огромные валы, и это при полном безветрии. Что очень не нравится пилотам. Они то и дело перекликаются с марсов трех каравелл, не зная, как себя вести.

Что происходит? Ничего подобного никто из них в жизни своей не видал. Только адмирал спокоен: Господь посылает им еще один знак. Так было и в те времена, когда Моисей покинул Египет с народом еврейским: воды морские, поднявшись стеной, расступились – хоть и не было ветра.

Адмирал, прикрыв глаза, благодарит Творца. Бог не оставляет его – вот что главное.

25 сентября. Обманные острова. Страстное желание обычно порождает химеры. И наконец с “Пинты”, где капитаном был Мартин Алонсо Пинсон, закричали, что видят берег.

Миражи рождаются страхом. Адмирал воспользовался случаем. Он притворился, будто верит им, – и присоединился к всеобщему ликованию. Прямо на мостике он опять пал на колени и возглавил хор, затянувший Gloria in Excelsis Deo[84].

Люди карабкаются по снастям. Радостно машут шляпами. Все видят острова, покрытые золотым песком. “Как на Гвинее”. Видят пальмы. Называют и много других пород деревьев. Воображаемых.

Пользуясь внезапным затишьем, некоторые ныряют со снастей в воду: Маrе Tenebrarum осталось позади!

Они обращаются с морем дерзко (будто со спящим львом). Смеются, резвятся в воде. Ни у кого не возникает и тени сомнений!

Снова обсуждаются проблемы, которые интересовали их на суше, словно настала пора вернуться к береговым заботам.

Даже самые неуемные заснули в ту ночь мирным сном. Теперь они думают не о бунте, а о посадке растений (оказавшись в море, хотят опять стать обычными земледельцами, а в поле и у ткацкого станка мечтали о море…).

Только вот на рассвете берега уже не видно. Надо плыть дальше.

Правда, разочарование не слишком велико: все уверены, что скоро появится новый архипелаг.

Теперь каравеллы попали в такие места, где ветры подчиняются иным законам.

Справедливо заметил апостол Павел: силы ветра действуют “по воле князя, господствующего в воздухе”.

Это пугает больше всего. Начинается буря. И кажется, будто небо сейчас расколется и рухнет вниз.

Вспышки молний. Раскаты грома. Воистину, гнев Божий сияет ярче, чем его спокойствие.

Когда подступает тайфун, адмиралу чудится, будто Бог – Бог Отец – в ярости своей похож на Христофорова деда. Напившись допьяна, тот терял рассудок и швырял в дверь стулья, бутылки, посуду. И что-то вопил с пеной у рта. Пока старика не удавалось скрутить и окунуть в ров с холодной водой.

Дикие ветры нарушают привычный порядок: они несут смерчи и поднимают огромные волны.

Белопарусные кораблики, точно бумажки в бурлящем ручье, скачут во весь опор по гигантским горам.

“Гром – это рухнувшая скала”[85].

Промчаться сквозь шторм! Вперед! Скакать по волнам! Смелей! Ничего не бояться! Не пытаться спастись! Ничего не поможет!

Матросы не слушают адмирала. Хотят поскорее спустить паруса. Поставить корабль носом к волне, чтобы проходить их поперек. Замереть. Поставить плавучие якоря. Короче, превратить эфемерное пространство трех каравелл в три устойчивых и надежных острова. Но любые старания напрасны! Море уничтожит все три одним ударом своего кулака.

Адмирал не сдается, он призывает с радостью отдаться этим гонкам по океану. Преобразить насилие в акт победительной любви!

Чтобы усмирить буйство ветров, матросы завязывают узлами все, что попадается под руку, даже крысиные хвосты.

Закрыв глаза, словно в трансе читают молитву Ad Repellendas Tempestatis[86].

Потом выбранные переговорщики идут к адмиралу. Не испрашивая на то позволения. Всем известно, что у адмирала есть мешочек с узелками, который купил он у шотландской гадалки. Пусть не пожалеет и бросит по горсточке на каждую из четырех сторон света.

А еще они говорят: “Фок и грот гнутся как тростник…”

Адмирал уверенно отвечает: “Дурачье, разве не знаете вы, что, когда человек считает, что стоит на краю гибели, им пройдена лишь половина пути…”

Однако они настаивают, просят его призвать на помощь Тату Панчо[87] и надеть облачение монаха-францисканца. Таковы морские традиции.

Пилоты отказываются вести флотилию в центр урагана, туда, где куются громы и молнии, в кузню, пылающую над горизонтом.

Это вулкан, повернутый жерлом вниз.

Пилоты изо всех сил стараются уйти подальше, их гонит обычный животный страх.

Адмирал кричит рулевому:

– Надо идти только туда! Туда, где спят демоны! В самое их логово! Только там можно найти спасение! В самом сердце этого града Зла. В центре, откуда одна за другой вылетают дьявольские стаи!..

И когда они достигают ядра урагана, там и вправду царят тишина и покой. Видно, как вокруг носятся черные тучи, груженные холодом и огнем, как гоняются они друг за другом подобно эриниям.

Адмирал с трудом поднимается на марс, бросая вызов шторму, и оттуда швыряет на ветер пригоршни бумажных клочков, чтобы понаблюдать за их винтовым кружением. Что-то кричит стоящему внизу у подножия грот-мачты Хуану де ла Коса, но шторм стирает и уносит его слова.

Теперь Колумб знает: ветер завивается по спирали – как звезды в бесконечном пространстве, как воды, когда их всасывает страшная бездна Мальстрёма.

Дух адмирала крепнет и обретает истинное величие в этих ужасных испытаниях, в этих новых пространствах, где нельзя рассчитывать на чью-то защиту.

Но у него есть огромное преимущество перед обычными людьми: он считает человека изначально беззащитным, лишенным высшей поддержки. И не просит пощады у бури, не просит море опять стать похожим на спокойную равнинную реку.

Он уверен: конца испытаниям не будет, или, если одолеть одно, за ним тотчас последует другое, еще хуже первого. И поэтому адмирал проявляет стойкость, когда другие страдают и ропщут.

Его спутники – те, что Колумба презирают, – совсем сникают, уподобляясь и ростом, и цветом собственным страхам.

Адмиралу его одиночество добавляет величия. И теперь, когда они приближаются к тому, что лишь он один способен предугадать, Колумб много часов проводит на капитанском мостике. И потом, когда небо прояснятся и только молнии все еще падают с неба, он переходит на ют и ждет появления огней святого Эльма.

Как и у многих гениев, лицо адмирала излучает мерцающий свет (но скорее из-за того, что в кожу его прочно впитались соль и планктон).

Эти ферменты, попав на лоб и щеки, окисляются – и порождают сверкающие отблески, хорошо видные в темноте (такой прерывистый свет посылают маяки, которые англичане ставили у входа в свои гавани, чтобы указывать путь судам, когда те возвращались после грабежей и пиратских набегов).

Хулители и враги адмирала утверждают, что светится он благодаря люциферинам, которые вырабатывают в его организме люциферазы.

Простые матросы не любят адмирала, но уважают. И с опаской следят за каждым его шагом из-за переборок и мачт.

Порой им чудится, будто перед ними не человек, а жутких размеров светляк.

27 сентября. Происходят странные вещи. Сапожник Перес явился к адмиралу вместе с инспектором короны Санчесом де Сеговией.

А дело было вот в чем. Поздней ночью, пока Перес справлял нужду в гальюне у левого борта, он увидел непонятные огни. Несколько горизонтальных светящихся линий, расположенных одна над другой и движущихся. По его словам, то был огромный корабль, такой же высокий, как собор в Севилье. А его освещенная мачта была подобна севильской Хиральде во время процессии в честь Пресвятой Девы Морской.

Перес умеет читать (он мечтатель и мистик, как и подобает сапожнику) и утверждает, что сумел разобрать на корме этого чудовища, которое прошло мимо них, разбрасывая горящую всеми цветами пену, слова Queen Victoria.

Санчес де Сеговия верит ему, потому и привел к адмиралу. Он сообщает, что тоже успел заметить странные вещи. Ему кажется, будто они здесь не одни. Инспектор даже посмел намекнуть, что лучше им было бы поскорее вернуться в Испанию.

Колумб ничего не отвечает на подобную дерзость.

А еще инспектор уверен, что на каравеллах зреет недовольство и ходят опасные слухи.

– Говорить с ними – все равно что воду носить решетом. Это змеиное гнездо.

Кроме того, многие, судя по всему, уже начали замечать мертвецов. Кое-кто не хочет справлять нужду за борт, где подстерегают их демоны-насмешники. (Тут инспектор спешит рассказать пару грубых анекдотов.)

Самые приметливые поняли, что сутки теперь делятся не на 24, а на 32 или даже на 33 часа, при этом каждая миля, пройденная каравеллами в этих жутких местах, на деле равна четырем лигам.

Люди точат ножи. Устраивают тайные сходки. И, по словам инспектора, называют адмирала дьяволом. Самые смелые даже предлагают сжечь его у грот-мачты, вымазав в смоле.

Все эти сведения похожи на правду. Люди, боясь больших перемен, видят спасение в возвращении обратно и становятся агрессивными.

Адмирал велит инспектору провести самое тщательное официальное расследование. И пусть непременно напишет подробный отчет. А Переса де Кадиса, мистика и сапожника, награждает словно благородного коня куском сахара, который сам же подносит ему ко рту.

В действительности это плавание продлится десять лет, как и отплытие.

Адмирал очень скоро понял, что цели своей сможет добиться лишь одним способом – немедленно взломав установившийся пространственно-временной порядок, в результате чего и весь образ мира претерпит серьезные изменения.

То было новое дело, и по ходу его им придется столкнуться с новыми обстоятельствами.

Нос “Санта Марии” вспорол линию пространственно-исторического горизонта. Будто сделал прореху в одном из тех мешков с подарками-призами, которые разыгрываются на лотереях во время праздника Ferragosto[88]. Или пробил дыру в ящике Пандоры, заполненном историей.

В пространственно-временной завесе образовалась щель, и сквозь нее начали просачиваться люди, корабли, события человеческой жизни. Адмирал был фантазером, воспринимал все это как должное и не забивал себе голову поисками объяснений, которых та эпоха с ее скудными возможностями дать и не могла.

Поэтому Колумбу ничего не стоило спокойно перейти с мостика “Санта Марии” на мостик “Марии Галанте” (она снимется с якоря лишь в 1493 году и пойдет во главе флотилии из пятнадцати больших и нескольких более скромных парусных судов). Или на мостик “Вакеньоса”, а потом на мостик “Бискайки”, которая вышла в море лишь в 1502-м.

Теперь его задача несказанно усложнилась. Однако свойственные ему от природы скептицизм и спокойное отношение ко всему загадочному и неожиданному спасли его от мучительных потрясений и поиска объяснений.

Так, в субботу 6 октября он имел возможность следить за движением трех каравелл (все они приближались к великому дню 12 октября 1492 года) с мостика “Марии Галанте” через подзорную трубу, подаренную ему после триумфального возвращения в Барселону оптиком из Фландрии Цейсом, который пытался распространить при дворе свои изделия и требовал эксклюзивный патент на изобретение.

Так вот, на мостике “Санта Марии” стоял он сам! И старался сквозь туман будущего разглядеть очертания “Марии Галанте”!

Матросы облепили мачты и реи. Им очень хочется что-то увидеть меж клочьями тумана. Они говорят, что откуда-то доносится ржание и громкий, отчетливый рев быка. А на рассвете – пение петуха.

Но на борту трех каравелл нет ни быков, ни лошадей, ни петухов – а есть только люди да пронырливые крысы.

Матросы шепчутся о демонах и о гиппокампусе – мифическом морском коне с рыбьим хвостом.

На самом деле бык имелся на борту “Колины”, и за ним присматривал Жоан Вельмонт, готовя его к торжествам по случаю годовщины 12 октября. Зверь вырвался из непрочного загона и носился по палубе – к ужасу и радости (чисто испанское сочетание) матросов. Ну чем не праздник Сан-Фермин![89] “Оле! Оле!” – кричали зрители при каждой неудачной попытке Жоана Вельмонта загнать быка в трюм. А лошади ржали, так как испытывали ужас перед морем с его безднами.

От шума и криков всполошились на снастях голуби, воробьи, куропатки, которых везут с собой для развода.

Бык яростно ревет. Он учуял запах молочных коров, долетающий с борта “Галисийки”. Негодуют земледельцы: рогач потоптал грядки с полезными растениями, превратившими корабль в плавучий огород.

Наконец тореро, стоя у входа в трюм, отважно манит к себе быка. И когда зверь кидается на него, ловко отклоняется в сторону, так что бык летит в темноту. Бурное ликование публики. Аплодисменты. Героя несут на плечах.

Вельмонта приглашают отобедать вместе с пилотами и капитаном.

Да, теперь уже многие, а не только Перес де Кадис, утверждают, будто видели ярко освещенные корабли.

Внимательно изучил их и Колумб. Огромные корабли не имеют парусов и перевозят большое количество людей и самых разных грузов. Попадаются суда с высокими металлическими трубами, оставляющие за собой на удивление ровный дымный шлейф, который совсем не похож на дым от пожара.

С одного из таких кораблей, Rex, донеслась до них веселая музыка. Вечерело, и было отлично видно, как на палубе рядом с чем-то вроде пруда, окруженного пестрыми зонтами, стоят молодые люди в белых полотняных пиджаках и соломенных шляпах. А головы женщин украшали изящные, украшенные цветами и лентами капелины. Все держат в руках бокалы с соломинками и кружками лимона. Синкопированная музыка. (Откуда было адмиралу знать, что это сам Эрнесто Лекуона[90] исполняет свою знаменитую румбу “Торговец жареным арахисом”?) Адмирал смотрит на них завороженно, совсем как бедный крестьянин на чужой праздник, и слегка завидует вольной и беспечной жизни удачливой буржуазии первых десятилетий одного из грядущих веков.

И снова на помощь ему приходит здоровый инстинкт, не давая слишком углубляться в размышления об увиденном. Поэтому на головокружительные футуристические миражи смотрит Колумб взглядом мула, забредшего высоко в горы.

Как он знает, если отнестись к этому иначе, можно навсегда лишиться рассудка. А Колумб – человек мудрый.

Тревогу ему внушает лишь то, что слишком уж часто падают сюда из будущего эти корабли. И нагло, без должного почтения крутятся вокруг “Санта Марии”: то маячат чуть впереди, то вырастают прямо за кормой.

А еще адмирал успел убедиться, что загадочные корабли никогда не пересекают воображаемой прямой линии, если протянуть такую вперед от носа “Санта Марии”. Будто находятся в строгой зависимости от положения усталого деревянного носа каравеллы, взрезающего завесу времен. Так что при безветрии, а также когда “Санта Мария” сбивается с привычного курса либо замедляет ход, пришельцы из будущего мечутся, словно потеряв ориентиры.

Вот, например, корабль под названием Mayflower. На нем грозные пуритане следуют курсом на Винланд, но сейчас он описывает круги рядом с “Санта Марией”, словно у него сломан штурвал или ведет его слепой на один глаз рулевой. Судно все время загребает влево, как осел у водокачки.

Нечто похожее случилось и с кораблями английских пиратов Гуатерраля (Уолтера Рэли) и Кэнделина Хокинса, любовников королевы-девственницы Елизаветы Первой.

На север, к Новому Городу, а также к Плате идут мрачные суда, груженные эмигрантами – сицилийцами, генуэзцами, эстремадурцами, ирландцами.

Они будут работать, плодить детей, смешивая свою кровь с чужой, – но в первую очередь бороться за выживание.

По ночному морю несется песнь евреев ашкенази. Затем canzonetta неаполитанца, который соблазнит дочь венгерского раввина. От их любви родится нью-йоркский промышленник. А турчанка из Анкары родит сына от степенного эстремадурца, мечтавшего, чтобы его отпрыск стал нотариусом, хозяином фермы либо кофейной плантации.

Ветерок доносит слова, понять которые адмиралу не дано: фокстрот, Анды, отель для эмигрантов, Ла-Плата, милонга, “Есть на Западе золото, Джим!”.

Однажды ночью появился большой парусник голландских христиан, торговавших неграми. Сейчас он везет свой груз (оформленный по всем правилам закона) туда, где дадут за него лучшую цену – на Эспаньолу и в Портобело.

Вонь, catinga[91], так сильна, что киты решили покинуть район между линией экватора и 35-м градусом северной широты.

Но несмотря ни на что, из корабля смерти слышится несокрушимое монотонное пение, громкое и ритмичное…

А виной этому был человеколюбивый совет падре Лас Касаса: “Раз негры всегда были рабами, а души у них почти и вовсе нет, почему бы не ввозить их сюда из Африки и тем самым уберечь от жалкой участи индейцев?”

9 и 10 сентября. “Всю ночь было слышно, как над нами пролетают птицы”. Непроглядный мрак. Хлопанье крыльев, наверняка то были перелетные птицы.

Каравеллы идут прежним курсом. И это хорошо. Ближе к вечеру на корабле побывали селезень и пеликан.

Вероятно, только это и спасло адмирала от гнева матросов, совсем потерявших голову из-за разных видений и призраков. Заговорщики не могли прийти к согласию, однако большинство все же посчитало, что земля уже совсем близко, поэтому стоит подождать еще несколько дней и бунта не поднимать.

Королевский инспектор принес адмиралу свой доклад, скрепленный, как и положено, печатью нотариуса. Волнения на борту наполовину объяснялись заговором, а наполовину – причинами таинственными.

Чиновник, превыше всего ценивший порядок, был обескуражен. Словно вдруг обнаружил, что земля у него под ногами зашаталась. И что утрачено всякое уважение к порядку, установленному в метрополии.

Итак, неожиданно выяснилось: все вокруг опутано паутиной заговора. И сам Пинсон закричал адмиралу с “Пинты”, подойдя к их борту почти вплотную:

– Ваша милость, вышвырните поскорей хотя бы полдюжины бунтовщиков в море! А если ваша милость не может на это решиться, мы с братьями сами их перебьем!

Пинсон был простодушен, как все иберийцы. Адмирал же отвечал ему с обычной своей уклончивостью:

– Успокойтесь, Мартин Алонсо. Не будем ссориться с этими сеньорами. Если через несколько дней мы не увидим землю, попробуем сменить курс…

Но есть сведения и об иных заговорах, куда более опасных. Инспектор принес адмиралу список имен. Это целая подрывная сеть, и нити ее тянутся во всех направлениях. Он поясняет:

– Не будьте так доверчивы, ваша милость. Они имеют своих людей при дворе. И, отправляясь в плавание, не собирались исполнять ни волю Господа, ни волю наших королей. Их цель – подорвать саму систему. Вы думаете, их волнуют интересы Испании? Нет же! Это бегство от цивилизации, от христианства! Бегство из Испании и Европы. Они – противники наших порядков…

Он читает имена:

– Комендадор Бобадилья, Маргарит, священник Буиль, Гевара и Рикельме. А вот, скажем, Алонсо де Охеда даже готовит особую экспедицию, мало того – везет с собой агента флорентийского торгового дома Берарди по имени Америго Веспуччи, родственника той самой Красавицы[92]… Братья Поррасы, Франсиско Рольдан, аптекарь Берналь, Фонсека…

Эти – с одной стороны. На первый взгляд они кажутся безопасными. Но бунтарство у них в крови. А вот с другой стороны – чужаки вроде ландскнехтов. Язык их понять невозможно, и потому трудно судить о том, что они замышляют.

Есть тут и еще один тип, и весьма опасный, – Мордехай. Он прячется в трюме то на “Вакеньосе”, то на “Коррео”. Сидит в темноте среди крысиных гнезд. Говорит людям, что все равны, что надо объединяться и что собственность есть воровство! Видно, начитался святого Фомы или того несчастного из Ассизи! А еще твердит, будто религия – опиум для народа! Можете себе такое представить, адмирал?

– Мордехай?

Инспектор:

– Мы везем с собой заразу. Кое-кто из его сторонников уже пытался подпилить ахтерштевень на “Вакеньосе”. Там были обнаружены опилки. К счастью, мои агенты подоспели вовремя. Корабль с подпиленным ахтерштевнем быстро развалится и погибнет, как цветок на ветру.

Есть еще семья андалусских цыган, дети некоего Хехеля, они прячутся в самых темных углах и выходят лишь для того, чтобы пошептаться со всяким отребьем – с недовольными, больными… Сулят им рай…

– Рай? – в тревоге переспросил адмирал.

На что Санчес де Сеговия ответил:

– Ну… в фигуральном, разумеется, смысле. Говорят, что люди должны иметь свой рай на земле и что они могут указать им путь туда…

Адмирал пришел в ярость:

– Привести ко мне Мордехая и всех остальных! Отыскать в трюмах! Удвоить охрану! Пытать! Отправить за борт!

Тихая тропическая ночь приходит на смену адской дневной жаре, когда нещадно палит солнце, а мертвые паруса струятся по мачтам-свечкам, словно расплавленный воск.

От зноя даже изделия из кожи совсем размякли и едва не начали плавиться. Только галисийские крестьяне не скидывают одежду и не покидают кубрика. А остальные люди, как и животные, в отчаянии рвутся на воздух. Но там их встречает раскаленное солнце и жгучий ветер. Одуревшие куры пытаются сделать несколько шагов по палубе – и валятся замертво с открытыми глазами, словно сраженные молнией.

Земледельцы сокрушенно смотрят на поникшую рассаду на своих огородиках и смачивают – безумцы! – пожухлые листья морской водой. А это все равно что прикладывать соль к устам страдающего от лихорадки. Нежные листья тотчас сворачиваются, покрываясь слоем селитры.

Плавятся и начинают гнуться железные гвозди, стамески и якорные клюзы… И можно обжечь руку о бомбарды, как если бы из них только что стреляли по невидимому врагу.

В записи под датой 13 июля адмирал сообщает: “Каравеллы вот-вот запылают, полопались бочки с водой и вином, пшеница стала горячей как огонь. Сало и вяленое мясо изжарились. Все пропало”.

Обезумел молодой жеребец – его пришлось отправить за борт. И в помешательстве своем – вопреки закону природы – поплыл он к югу, к линии экватора, что доказывало полное его одурение, поскольку инстинкт всегда должен гнать животных вперед или назад, но непременно по курсу корабля. (А может, на юге он почуял близкую землю?)

И какое-то время они еще различали рыжую гриву в недвижном море, хотя очень скоро пропала из виду и она.

Однако адмирал считает невыносимую жару добрым знаком. Так и должно быть в той точке космического начала, которой они достигли. Ведь жар исходит от пламенных мечей в руках ангелов, охраняющих Врата.

Только к полуночи зной понемногу начинает спадать. Воздух сравнивается температурой с водой, над палубой задувает легкий, как бег лани, ветерок.

Но он не сулит покоя. Так подкрадывается зловещая тракончана.

– Идет тракончана! – кричит вахтенный с марса.

Это ветер плотный, влажный, похожий на сирокко, который окутывает юных венецианцев в первую ночь любви.

Этот ветер будит самые сокровенные инстинкты и желания. “Он приносит запах женщины”, как говорят в Неаполе.

И Колумб знает, что тракончана самым ужасным образом скажется на иберах, вечно озабоченных сексом. Светит полная луна, поэтому сразу вспоминается поговорка каталонских моряков:

Это ветер пряный и соленый одновременно. Словно пропитанный потом. Он покрывает лицо чем-то вроде млечной росы. И в трюмы, где валяются полуголые матросы, врывается, как одержимая бесом монашка, прикрывшая наготу лишь прозрачной вуалью.

Похоть у моряков-иберов – все равно как у кобелей, запертых в клетку и почуявших где-то рядом течную суку. Похоть дает о себе знать нежданно-негаданно – и обычно выплескивается в самых непотребных формах: изнасилованиях, грязных выходках, содомском грехе… Словом – хотя и тяжело в этом признаваться, – но именно такой часто бывает сексуальность по-католически.

Уж кто-кто, а адмирал знает: многие только ради того рискнули пуститься в плавание через океан, чтобы добыть себе женщин, чтобы “потешить собачку” (или “начистить саблю”, или “увидеть лик Божий”), как называют они это на морском жаргоне.

Тихая ночь. Слабый ветер. Сейчас каравеллы не смогли бы обогнать даже пловца. И в самом деле кое-кто из матросов раздевается догола (случай сам по себе редкий, почти никогда не расстаются они со своими пропотевшими штанами и рубахой из каталонской байки) и ныряет в воду. Плавают, плескаются, а самые смелые даже подныривают под киль. Возвращаясь, карабкаются наверх по толстому канату, переброшенному на корму, обхватив его ногами. Именно таким манером гвинейские негры забираются на гибкую пальму.

Надутые паруса под яркой луной. Большие опаловые груди. Теперь три каравеллы похожи на трех португальских кормилиц, шествующих на рынок.

Вот кто-то вскарабкался по снастям на марс и оттуда прыгнул в провес паруса, чтобы скатиться к его нижнему краю словно по детской горке, а потом с хохотом опрокинуться на палубу. За ним последовали другие. Снова и снова карабкались они вверх по штормтрапам – и снова прыгали, от души забавляясь.

Большие груди парусов наполнены ветром. Это идеал даосизма – триумф “недеяния”, которое управляет путями вещей и порывами, добиваясь их слияния с мировым порядком. Паруса – средоточие женской силы для кораблей. Гигантские самки-родительницы. Неприступные и невозмутимые матери-покровительницы.

Словно бы случайно старые морские волки сходятся у борта, у планширей, там, где находится гальюн (так называемый “садик”), и смотрят, как справляют нужду юнги. Здесь же ведутся беседы, назначаются встречи.

Адмирал понимает: они попали под неотвратимую власть Афродиты, богини любви, рожденной морем. Стоит только напрячь слух, как сразу различишь ритмичное пение сирен. Три из них – с алебастровыми грудями, бледно светящимися под полной луной, проплывают недалеко от кормы, резвясь и играя, как дельфины. Адмирал велит гнать их подальше. Об этом его предупреждала еще Бобадилья: нельзя слушать голоса божественных сирен, надо стороной обходить те места, где они так сладко поют. Адмиралу известно: Афродита сейчас смотрит на них и наполняет сердца сладкими муками.

Инспектор, известный ханжа, просит поскорее принять меры и положить конец всем этим бесчинствам. На “Коррео” жалобно мычат коровы, кое-кто спаривается уже и с ними.

А тридцать проституток, которых адмирал согласился взять на борт в Севилье, теперь, вопреки строгому запрету, занимаются своим ремеслом прямо на палубе, под мачтами.

Потянулись наверх нежелательные, те, кто доселе прятался в трюмах. Они и сейчас скрывают свои лица и порой выходят в совсем непристойных обличьях. Откуда-то появляются бабьи парики, панталоны с оборками и даже юбки, какие носят цыганки-плясуньи.

Среди тех, кто толчется вблизи примитивного судового pissotière, замечен и философ Жан-Лу Васслен, автор Traité de Modération[93].

Глубокой ночью еще богаче становится рынок любви. В своем вечном, первозданном варианте: услуга за услугу, ты – мне, я – тебе.

А меж тем в складках паруса продолжается потеха. Словно неведомая сила под гипнозом втягивает в игру все новых и новых участников.

Адмирал не поддается на уговоры Санчеса де Сеговии и нотариуса и отказывается от карательных мер. Старается не обращать внимания на слишком громкое негодование падре Буиля (Скварчалуппи и другие молодые священники сбежали из сооруженного Буилем на корме “Колины” походного монастыря и смешались с толпой матросов. Буиль утверждает, что узнать их легко: прямо на голое тело, точно халаты, надели они свои ризы – слава Господу, что еще не освященные).

Непроглядная тьма. И повсюду раздаются шепот, вздохи, смех.

Вдоль борта слоняется один из нежелательных, плотно закутавшись в пальто и распространяя запах аптеки. Он что-то внушает палубному матросу Пересу, беззубому арагонцу в драной фуфайке и с ножом на груди. Но тот не понимает ни слова из изысканных рассказов француза про “тетю Леони” и колокольню крошечной церковки Saint-Marcel-ès-Deux-Braguettes.

А меж тем запретная и презираемая любовь вынуждена искать для себя самые причудливые и необычные места и способы проявления. Некоторым фигурам и позам позавидовали бы цирковые акробаты.

Вот у фок-мачты “Санта Марии” пляшет отчаянная мадридская красотка. Где пряталась она до сих пор? И в каком обличье? Может, это нотариус Родригес де Эскобедо?

Тракончана всюду отыщет женщину, самку… Каплями пота может просочиться нечто женское и сквозь кожу мужчин. Тогда они могут вдруг предстать в облике собственной сестры, или сестры милосердия, или проститутки, или перезревшей монахини, или любезной и заботливой тетушки.

С кормового мостика разглядел адмирал квакеров и пуритан на палубе Mayflower. Туда тоже проникла тракончана. Лихорадочно блестят в ночной темноте их глаза. С мрачным упорством пытаются они не замечать жестоких шуток похотливой природы. Из глубин многопуговичных штанов грозной пантерой рычит плоть лютеранских пасторов.

Сии досадные жизненные обстоятельства, сей rigor vitae не пощадили и падре Лас Касаса, который теперь рыдает, пав на колени у гика “Марии Галанте”, и слышит вокруг издевательский смех вахтенных матросов.

Зато инспектор вместе с четырьмя верными стражниками, вооруженными алебардами, не терял времени даром. А вдруг хотя бы в ночь тракончаны удастся схватить Мордехая и его сообщников?

Но бунтовщики еще раз проявили революционную стойкость и твердость духа. Они не вышли на палубу, не присоединились к празднику похоти.

Только перед рассветом на стеньге “Колины” замаячила мессианская фигура бородатого Мордехая, одетого все в то же залитое супом пальто. Он подавал световые сигналы – наверняка секретным шифром – двум английским парусникам, на которых в Южное полушарие направлялись заговорщики (то были шхуны “Джордж Каннинг” и “Эйвон” с профилем Боливара).

Но схватить его не удалось: Мордехай, повсюду имевший сторонников – среди матросов, солдат, нежелательных и шлюх, – успел улизнуть в трюм. А затем перебрался на борт “Горды”, где орудовала целая банда копиистов, множивших зловредные подрывные листовки.

Врата, открывающие путь к незримому, сами должны быть зримы. Это адмирал знал твердо.

В каюте он еще раз изучил секретную карту – итог многолетних поисков, чтения чужих писем и внезапных озарений. (Кто угодно мог извлечь такие знания из священных или языческих текстов, но только он один, избранный, потомок Исайи, получил ключ к их тайному смыслу…)

Повернуть на четверть к югу, придерживаться линии между тропиком и экватором. Нет сомнений, именно здесь прошел аббат Брендан в 565 году, здесь удалось ему переступить заветный порог.

Адмирал уверен: несмотря на долгие блуждания, несмотря на безветрие, они все-таки приближаются к Началу.

Неужели Господь теперь оставит его, уже послав столько надежных знамений! Неведомые фрукты, звонкоголосые птицы, невиданная жара, а главное – дивный аромат, долетающий к ним вместе с ночным ветром (подобный аромату гордого жасмина или сорванного украдкой цветка апельсинового дерева). Эти знаки гнали адмирала вперед. Эти знаки были ему наградой за неустрашимость и дерзость, поскольку он сумел – убоявшись Дьявола – одолеть волшебные чары Бобадильи, побороть соблазн стать хозяином тех дышащих серой земель. (Кто не знает, что адская пасть находится неподалеку от врат спасения? Это было известно Данте, но все-таки он совершил большую ошибку, с такой уверенностью назвав острова Блаженных, Канары, земным Раем. До чего бывают легковесны поэты в своих суждениях!)

Долгими часами, забыв обо всем, стоит адмирал на мостике. Не покидает его даже с приближением ночи. Велит посылать на марс юнг с самым острым зрением. (Хотя в душе он уверен, что только ему будет дарована честь первым увидеть желанную цель.)

При неровном свете лампы перечитывает он свои записи:

Там, за Океаном, что окружает с четырех краев внутренний Континент, территории, где воздвиг Моисей скинию, есть другая земля, в коей находится Рай, где люди обитали до Потопа.

Есть о том и иные свидетельства:

Но почему ни Исаак, ни Иаков ни словом не обмолвились о том, как побывали в Раю, и не описали его? Что за тайна запечатала им уста?

Изгоняя Адама из Рая, Бог позволил ему взять с собой шафран, туберозу, сладкую кукурузу, корицу и много семян фруктовых деревьев.

Есть в Раю семь врат золотых и семьдесят престолов из золота и алмазов для избранных Господом. Третий дом в Раю сделан целиком из золота и серебра.

(Иошуа бен-Леви сумел проникнуть в Рай с помощью известной бесчестной уловки. Его свидетельство, заверенное раввином из Генуи, стало решающим доводом для Банка Сан-Джорджо и финансиста Сантанхеля. Они пошли на риск и дали ссуды на экспедицию.)

Там, за Тропиком Козерога, есть обитаемая земля – самая высокая и благородная часть мира. То Рай земной.

Но адмирал не ищет ни злата, ни алмазов, ни жемчугов. (Не станет он разграблять Райские врата, словно брошенный кем-то домишко в окрестностях Генуи.)

Его устремления высоки, грандиозны, невыразимы. Он вернется назад лишь после того, как одержит победу над смертью! Он швырнет вечность к подножию трона королевы Изабеллы! Он сбросит груз смертной тоски с плеч задыхающегося Запада (точно так же станут перекидывать лопатами тонны грязного угля с его каравелл на берег наглые шлюхи, убийцы и завистливые земледельцы).

(Он напишет в Банк Сан-Джорджо в Геную: “Ни одному смертному со времен царя Давида не была ниспослана милость, подобная той, что была дарована мне”.)

Они уже близки к цели. Пришла пора посвятить в Тайну и кое-кого из спутников. Адмирал призвал судового раввина Луиса де Торреса (до сего момента он числился толмачом), сапожника-мистика Алонсо Переса де Кадиса и инспектора короны.

Вот что сказал им Колумб:

– Кабальерос, хотя вы и не равны меж собой по рождению, я собрал вас как равных, поскольку должен сообщить вам нечто чрезвычайно важное. Вот-вот достигнем мы земли. Какой именно земли? Разумеется, Индии, Востока, может, Сипанго либо Офира. Но… Как знать! Возможно, речь пойдет о чем-то куда более существенном. И по-настоящему Великом… Я не удивлюсь, если проникнем мы в те недоступные смертным места, где побывал когда-то аббат Брендан… Однако думать нам следует вовсе не о географии, не о легкой наживе, не о земных благах… Хочу положиться на вас и на вашу преданность, но и упредить: готовьтесь к встрече с Великим… Правда, не каждому человеку дано выдержать такое испытание…

На самом деле смысл сказанного адмиралом понял один лишь тайный раввин Луис де Торрес. Он пал на колени и благочестиво запричитал:

– Eretz Israel! Прав был Иаков: мир сей лишь преддверие мира грядущего. И должно нам приготовиться в передней, дабы войти в главную залу (так учит Талмуд!). – И он зарыдал, то и дело высмаркиваясь.

12 октября 1492 года. Гуанахани. Весь вечер провел адмирал на баке. Наконец, но уже ближе к полуночи, появился в небе знак в виде пылающего меча (очень далекий знак, едва различимый – должно быть, подавал его нерадивый ангел, тысячи лет проскучавший на этом посту). “Словно свеча, которой провели сверху вниз”, – записал Колумб у себя в Дневнике.

Слабый ветер дует в корму. Адмирал указывает рулевым какую-то точку на горизонте, но они, по их словам, ничего не видят. И только бывший придворный лакей Гутьеррес подтверждает: да, там действительно вроде бы что-то появилось.

Итак, флотилия приближается к цели. Адмирал, сознавая близость великого события, уходит в каюту и погружается в размышления.

Он чувствует страх. Боится разочарования. Это страх перед реальностью. Опять реальность? А вдруг реальность покажет, что они оказались на Сипанго, или в Катае, или в Офире со всем тамошним золотом?

Но вот уже раздается с марса “Пинты” крик Родриго де Трианы. Два часа пополуночи. Рассвет в тропиках: заря сеет вокруг своими пурпурными перстами зерна самых восхитительных оттенков.

– Земля по носу! По носу, адмирал! – размахивает рубашкой Родриго. Голос андалусца катится по спокойному морю и разбивается о борт “Санта Марии”.

Люди карабкаются по снастям. Выскакивают из трюмов. Вопят. Смеются. Молятся. Поют Salve Regina[95]. Бреются, словно готовясь к воскресной корриде.

Адмирал не участвует в их глупом ликовании. Он прячется в каюте. Да, берег уже отчетливо виден, но, как он успел убедиться, там нет высокой горы. Не было и бешеной волны, которая донесла бы каравеллы до самого сердца Рая.

Наверняка это лишь сияющие окраины Эдема. Те самые земли, где побывал аббат Брендан.

Значит, их ждут новые тяжкие испытания – и на море, и при дворе. Значит, не даровано ему еще право с окраин перейти в omphalos Эдема. Значит, опять будет смотреть адмирал, как влачат люди свое жалкое существование, как без конца повторяется одно и то же: горести, крушения надежд, скука, смерть…

Ну что ж… Значит, снова придется бороздить морские просторы, упорно отыскивая нужный курс – пока не будет найдено Начало Начал.

Но нельзя говорить о том вслух. Адмирал молчит. И записывает в свой Дневник знаменитые строки:

Пятница, 12 октября. В пятницу достигли одного островка из [группы] Лукайских, который на языке индейцев назывался Гуанахани… Тут же увидели они нагих людей, и адмирал съехал на берег в лодке, а с ним были Мартин Алонсо Пинсон, Висенте Яньес Пинсон, Родриго Санчес де Сеговия и нотариус Родригес де Эскобедо, чтобы они под присягой засвидетельствовали, что он [адмирал] первый вступил, как оно воистину и было, во владение этим островом от имени короля и королевы, его государей, свершив при этом все формальности, какие требовались; более подробно это отмечено в актах, которые здесь же были составлены в письменном виде. А чтобы поддержать дружбу с нагими островитянами, я дал им несколько алых колпаков и стеклянные четки, какие вешают на шею, и много других пустячных предметов, и все это доставило им большое удовольствие…

4 августа 1498 года. Omphalos. Как ни странно, но в жизни адмирала, в подлинной его жизни, за 12 октября 1492 года сразу следовал день 4 августа 1498 года.

Бесконечная череда немилосердно жарких дней. Пустынное море. Еще немного – и вода закипит. Влажные росные ночи.

Пылающие зноем тропики. Воздух Америки – дыхание горячечного пса.

Вдали полуостров Пария. Ровная золотая лента. Пенная кромка безмятежного моря.

Голова адмирала едва заметно светится на фоне ночного неба – это фосфоресцируют впитавшиеся в его кожу морские песчинки и соль. Из-за чего голова кажется очень большой и напоминает погребальные хрустальные маски, которые в этих таинственных землях кладут на лица умершим вождям.

Утреннее солнце его слепит. К тому же глаза, утомленные бесконечными поисками Входа и Богоявления, почти перестали видеть. Защищаясь от ярких лучей, он опускает покрасневшие веки – два сморщенных, высохших кусочка кожи.

Ветра в эти дни почти нет. Нос флагманского корабля взрезает прозрачную спокойную воду. Белой полосой тянется берег. Зеленой полосой – пальмы. Пушистая бахрома пены.

Вот уже тридцать три дня, как адмирал не спит. И почти не ест. Днем бродит по кораблю под палящим и слепящим солнцем, что-то бормочет. Порой начинает бредить, кричит. Реальных людей не отличает от призраков.

За минувшие годы люди потеряли к нему уважение. Над ним потешаются. Показывают непристойные жесты, когда он поворачивается спиной. Ему желают смерти, но и боятся ее (как обычно относятся к любому тирану). С палубы “Вакеньоса” ему что-то кричат, кривляясь, шлюхи.

Адмирал явно обойден заботой и выглядит заброшенным. Он находит себе пристанище то на баке, то на корме. Вспоминает о нем порой лишь ландскнехт Ульрих Ницш – и в часы адского пекла поднимается по лестнице, чтобы принести глиняный кувшин со свежей водой. Ландскнехт восхищен величием адмирала и посвящает ему такие строки:

Наконец пришел день, которого все так ждали и во славу которого принесено было столько жертв: 4 августа 1498 года.

Вот что рассказывает адмирал в своем письме королеве Изабелле:

Я верю – именно там находится Рай земной, и никому не дано попасть туда без Божьего соизволения… Алонсо Перес увидел горы, три вершины, и я нарек сие место именем Тринидад. А плавание наше протекает отныне не вовсе по горизонтали, как представляется пилотам и матросам. Восходим мы по морской тропе неизменно вверх. Ночами Полярная звезда поднимается над нами на пять градусов. Достигли мы благодатных земель. Климат здесь мягчайший, на берегу виднеются зеленые, прекрасные, как в садах Валенсии, деревья. Люди, которых мы то и дело видим, статного сложения и кожей белее тех, что встречались нам ранее. Волосы у них длинные и прямые…

Итак, мы поднимаемся вверх, ибо земля не совершенно кругла. Я достиг оконечности мира, того места планеты, где ближе всего поднимается она к небу…

Три последних дня они выжидали и почти не двигались с места. Адмирал дремал у подножия фок-мачты.

Осипшим голосом он сказал Луису де Торресу:

– Пространство должно разверзнуться. Бурный поток – воды или ветра или того и другого вместе – увлечет за собой каравеллы. То будет Начало Начал. Переход в неведомое!

Так и случилось. 4 августа ближе к вечеру они увидели мощные потоки воды, которые вторгаются в море – как каналы, как продолжение великой земной реки.

Адмирал записал:

На море поднялось невиданное волнение. С юга накатила исполинская волна и с устрашающим ревом подняла корабль. И все закричали от страха, и были раненые среди неосторожных[97].

Позднее, уже в Севилье, адмирал добавит к той дневниковой записи:

Даже сегодня, делая эти заметки, я испытываю ужас. Так высока была волна, больше похожая на гору.

В каюте адмирал встает на колени. Да, он избранник Божий. Его душат рыдания, счастливые слезы оставляют дорожки на просоленной маске лица. Слезы наконец-то промывают глаза, истерзанные солнцем и бессонницей.

Когда он пишет королеве, сердце готово вырваться у него из груди:

Священное Писание свидетельствует, что Господь наш сотворил земной Рай и водрузил в нем древо жизни и из него вышли воды ключа, давшие начало четырем главным рекам мира – Гангу в Индии, Тигру и Евфрату…

Он быстро делает какой-то набросок на полях своего знаменитейшего письма и продолжает:

Как говорил я ранее, мир не кругл совершенно, а имеет скорее форму груши, у черенка которой имеется возвышение. А еще его можно сравнить с мячом, на поверхность которого наложена женская грудь соском вверх – то было бы наиболее высокое место в мире, самая близкая к Небу часть земли. И находится все это на краю Востока, а называю я “краем Востока” те земли, где заканчивается всякая суша, всякие острова мира…

Он слышит, что море понемногу стихает. Свершилось! Теперь, забыв о страхе, все – матросы, шлюхи, монахи, убийцы, освобожденные в Кадисе и посланные цивилизовать Америку, философы-отщепенцы и исполненные надежд земледельцы, – все они решаются приблизиться к борту и вдыхают сладчайший воздух.

Это он, omphalos.

Адмирал, торжественный и уже невозмутимый, величественно следует на кормовой мостик и, словно выполняя ритуал, который должен быть всем понятен, начинает снимать с себя одежды, пока не остается совсем нагим.

На сей раз он расстался даже с чулками!