Хронология

1476 Колумб в Португалии. Женитьба. Последняя попытка бежать от судьбы. Секта искателей Рая, тоска по Раю.

1485–1492 Испания. Колумб стремится проникнуть в свастику власти. Годы гражданской войны. Укрепление империи. Грозные признаки ангельской породы у Фердинанда и Изабеллы. Торквемада и энергия грехоборчества. Римско-католическая империя.

4-Êàёёè Речь в Теночтитлане. Верховный жрец предсказывает воинам-орлам приход бородатых людей из-за моря, говорит о чистоте и благородстве христианской доктрины.

1487 27 февраля. Тайный ритуал. Родриго Борджиа, будущий папа Александр VI, помазывается семенем, полученным от Фердинанда и Изабеллы. Ватикан избавляется от пиетической дряблости. Возрождение.

1488 9 апреля. Паноргазм Колумба. Тайная секта искателей Рая основана. Договор с Изабеллой Кастильской заключен.

Таверна “К новой македонской фаланге”[25]. Вольные солдаты, проститутки, карточные шулера, игроки в кости, проповедники без сутан, честолюбцы без плана действий. Дождь лил все сильнее, и грязь липла к желтым башмакам Христофора.

Он знал, что добрался лишь до периферии, до одной из самых сухих и дальних ветвей древа власти, той структуры, которая в те времена представлялась не вертикальной (как знаменитая пирамида Вэнса Паккарда[26]), а плоской – чем-то вроде галактики, вращающейся по часовой стрелке, или свастики, совершающей разрушительное круговое движение, и щупальца этой свастики сходились в эпицентре – мало кому доступном, вожделенном, где восседала одетая в зеленую (королевский цвет) парчу из Антверпена Изабелла Кастильская и спокойно выщипывала себе брови.

Как проникнуть туда? Понадеяться на удачу? Прибиться к какой-либо шальной компании и пуститься, что называется, во все тяжкие? Самыми надежными путями были искусство, медицина, приворотные зелья, религиозные учения, спиритизм и спорт. Быть астрологом или педерастом – тоже неплохой вариант. А для женщин, как и во все времена, трамплином служили проституция и любовь.

Нередко случалось, что одним и тем же утром в путь отправлялись артель прокаженных, компания звездочетов, готовых предсказать скорую гибель Боабдилю[27] и счастливую судьбу принцу Хуану, а следом за ними – труппа итальянских канатоходцев в обтягивающих трико и расшитых блестками куртках, которым приходилось тащить на себе стойки, канаты и трапеции.

Но в тот же вечер или несколькими днями позже все они возвращались назад – униженные, обобранные, вновь выплюнутые на темную обочину галактики, раздавленные жестокой конкуренцией. Кое-кто успевал изведать палок Святого братства (Санта эрмандад). Кое-кого ограбили болгары. А если кто-то по оплошности не имел чем откупиться от грабителей, то и вовсе мог сгинуть по дороге (из канав то и дело вылавливали трупы).

Любая власть всегда излучает жуткую реактивную силу.

– И рады бы в рай, да грехи не пускают, – досадливо пробормотала толстая толедская проститутка, уплетая заварной крем. (Веки у нее были покрыты изящным узором – голубым с золотом.)

Серый, мрачный вечер. Тоска, безысходность. Христофор снял желтые башмаки, купленные у какого-то умирающего миланца, и принялся счищать с них грязь. Он считал их не просто покупкой, а выгодным вложением капитала. Башмаки были вытянутыми и остроносыми, как того требовала французская мода. Но главное, носы их закручивались вверх спиралью в три оборота. А внутрь спирали был вставлен чудесный бронзовый бубенчик.

С отчаянным и тупым усердием оттирал Христофор башмаки влажной тряпкой, пока не проглянул, победно засияв, столь любимый им канареечно-желтый цвет.

Со всех сторон сыпались в его адрес шутки. В него швыряли кости, уже обглоданные собаками.

Это было настоящее отребье, почуявшее, что в Испании назревают великие события. Ландскнехты (такие как Ульрих Ницш), не желавшие смиряться с новой ролью скорее полицейских, чем воинов, которую предлагали им бурно растущие города. Люди смелые в поступках и мыслях, бандиты и праведники из Ганзейского союза, где вперед выдвигались судейское сообщество, удачливые галантерейщики и евреи, подвизавшиеся на ниве науки и ремесел. Именно их портреты писали все чаще немецкие и фламандские костумбристы (членов семейства Арнольфини и толстозадых аптекарей, которые важно курят на картинах Гольбейна).

Испания открывала перед ними великие возможности. Искатели приключений ехали сюда из Фландрии, Бургундии и Франш-Конте…

В Испании легко мог найти себе прибежище наглый авантюрист, а удобную лазейку – любая низость или циничная дерзость.

Грозные властители Фердинанд и Изабелла – католики в самом строгом смысле этого слова – твердо решили разрушить все устои, мешавшие проявлению человеческого мужества и геройства.

А пока? Какая тоска! Какие серые дни! Какие серые вечера! Колумб, зажав в руке свои желтые башмаки – две эоловы арфы, ждущие порыва ветра, – сидит одинокий, опустошенный и тупо глядит на слепого гитариста, который меняет лопнувшую струну.

– Какая mishiadura![28] Какое убожество! – бормочет Христофор.

Выковывалась новая Испания – великая, единая, сильная. Но Изабелла и Фердинанд знали, что без насилия, насилия в самом широком смысле слова, цели они не добьются.

Разве легко вот так разом взять и перебросить смирный, трусливый народ в Империю? Встряхнуть его и заставить забыть о спокойной жизни? Когда все вокруг заражено глубинной ненавистью к жизни, присущей средневековому иудеохристианству. Заражено навязанным сверху страхом и враждебно человеческому телу, страхом перед естественными инстинктами. Когда все основано на рациональном христианстве с его священниками, живущими под надежной защитой монастырских стен, бледными монахинями и заморенными семинаристами. Когда добродетелью почитаются апатия и бессилие.

В сумерках – шелест литаний. Ночью – бесовские соблазны. Сон при свете дрожащей свечи. Безрадостный блуд.

Настоящий король – это всего лишь выразитель глубинных чаяний целой расы, целого народа. Изабелле и Фердинанду казалось, что, отправляя еврея на костер, они прижигали in nuce[29] извечную христианскую язву.

Ничто не мешало им взять сторону римского католицизма. В Испанию стекались кондотьеры со стальными яйцами. Прибывали люди, не видевшие для себя будущего в узколобой обывательской Европе, которая мечтала лишь о том, как бы ей стать частью межнационального Торгового сообщества. Эта Европа предлагала лишь два пути тем, кто хотел преуспеть: оптовая торговля либо разбой.

Юные монархи понимали, что на суровое языческое празднество нельзя попасть, миновав врата традиционных суеверий. Поэтому для виду они поддерживали политику папы. И соревновались с епископами в изнурительных молитвенных турнирах. (Изабелла злобно кричала на монаха из хора, если тот, задремав ненароком, вдруг пускал петуха в Kirie еleisоn[30].)

И далеко не один искренне и бесхитростно верующий священник-пиетист пошел на костер по обвинению в тайной симпатии к иудейству.

Королевство только начинало укрепляться. Шли параллельно две войны: внешняя и тайная внутренняя. Внешнюю взахлеб описывали историки. (Ведь исторические хроники сообщают нам лишь о великом, громком и видимом, о тех событиях, что завершаются парадами и торжественными мессами. Вот почему история, изготовленная для официального потребления, столь пуста и банальна.)

Но кроме того, точно известно, что шла война еще и между Фердинандом и Изабеллой, последствия которой трудно переоценить. Война тел, война двух полов – на самом деле именно она и легла в фундамент современного Запада и предопределила все его будущие ужасы и несчастья.

А началась эта война в день коронации Изабеллы. Это был шаг с ее стороны скоропалительный, удивительный и, пожалуй, опрометчивый – можно сказать, настоящий putsch, устроенный 13 декабря 1474 года, то есть на следующий же день после смерти Энрике IV. Мужская гордость Фердинанда была уязвлена самым чувствительным образом. Он находился в Сарагосе, и с ним не сочли нужным даже посоветоваться. Ему, мужчине, Изабелла не уступила главной роли.

Сегодня мы вправе предположить, что Изабелла, находясь в своем дворце в Сеговии, знала о скорой смерти Энрике IV, во всяком случае, страстно мечтала о ней. Поэтому строго следила за работой швей, которые без отдыха, буквально день и ночь, готовили ей облегающее платье из шелка и пышную горностаевую мантию, расшитую жемчугом.

В тот вечер, когда стало известно о кончине короля, вызванной вполне естественной причиной, принцесса спустилась к ужину в глубоком трауре. Но уже утром 13 декабря Изабелла вся в белом шла во главе процессии, состоявшей из архиепископов и рыцарей. И была неописуемо прекрасна. А перед ней несли кастильский меч правосудия, как того требовал древний ритуал. Никогда еще ни одна женщина не отважилась завладеть этим оружием, соединявшим в себе жизнь и смерть, так как он давал право как казнить, так и миловать.

А старая и самая смирная кобыла, как и положено по протоколу, везла на красной подушке корону Кастилии.

Залпы из мушкетов и аркебуз. Крики и слезы черни, восхищенной невиданным скоплением знати и роскоши. Плаксивое умиление нищих, прокаженных и почтенных женщин. Грохот бомбард, палящих в воздух. Бьют копытами и ржут командирские кони (а солдатские лишь отгоняют хвостами мух). Мечутся в небе ошалелые голуби, срываясь с ратуши.

Изабелле удалось обвести вокруг пальца всех: она стала королевой раньше, чем об этом узнали как феодальная верхушка, так и ее собственный муж. Что касается Бельтранехи, то она словно обезумела. Сначала бегала вокруг отцовского гроба, а когда пришло известие о коронации Изабеллы, принялась кататься по не слишком чистому дворцовому полу и посыпать себе голову пеплом из тех самых очагов, где жег копыта ее мнимый отец.

Тем же вечером Изабелла отправила гонца в Сарагосу:

Посетила нас Смерть, нежданная Госпожа, явилась она за душой не ждавшего ее праведника. Но меч правосудия, за которым прошествовала я нынче утром, – это лишь метафора. И ты, Ваше Величество, был главным лицом в этой церемонии.

И после этого узнала Изабелла, что значит, когда озлобленный, униженный мужчина дает волю своей похоти. Фердинанд стал напоказ окружать себя другими женщинами, коль скоро главная, единственная предала его. (Изабелла не наставила ему рога в физическом смысле, зато завладела коротким и крепким мечом Власти. А это было мучительным оскорблением в эпоху непримиримой фаллократии.)

Уже в пятницу утром Фердинанд обходил строй своих гвардейцев в сопровождении Альдонсы Иборры де Аламан, или Немки, как звала ее разгневанная Изабелла. (На Альдонсе был экзотичный костюм французского бретера, а еще – высокие сапоги, доходившие до середины бедра.)

Изабелла попала в эту ловушку и всю силу любви познала лишь тогда, когда заскользила по горькому склону в бездну ревности.

Ночью она склонилась над обнаженным Фердинандом и чутко, как зверь, идущий по следу, начала обнюхивать его кожу. Потом наступил черед одежды, шляпы, сапог и шпаги. И в какой-то миг она что-то учуяла – слабый намек на запах чужой женщины, соперницы.

Вновь и вновь обнюхивает она локоть его рубашки, которая в темноте опочивальни напоминает тряпичную куклу – худосочного монаха. Что это? Египетские духи или пот? А если духи, то чьи? Бобадильи, Немки или мерзкой французской шлюхи по прозвищу Обезьяний Хвостик? Как пережить острую боль, испытанную в тот миг, когда над головой обманутой супруги повисает топор решающего доказательства, хотя она все еще надеется на возможную ошибку? (А если это всего лишь запах взмыленной кобылицы, на которой скакал вчера Фердинанд?)

Опустошенная, нагая, покорная, она мечтала о буддийском перерождении и жаждала лишь одного: чтобы сжигавший ее душу пожар был погашен другим пламенем – пылающей плотью Фердинанда.

Да, оба они были натурами возвышенными, глубоко религиозными, верными последователями учения святого Фомы и старались не придавать особого значения своим безрассудным плотским желаниям. То есть относились к ним снисходительно и даже пренебрежительно, как иногда относятся к домашним животным. Хотя тела их бунтовали. Следовало не мешать им, и тогда они успокоятся сами… Словно кони, которых понесло.

Бесстыдные, непокорные, но на самом деле и не играющие существенной роли.

В ту эпоху реальность просто не была способна отнести к числу высоких ценностей мутные бездны человеческих инстинктов.

Все вокруг было “идеальным”. Всем управлял из пещеры времен Платон. Его именем освящались нелепости, состряпанные профессионалами божественной кухни, которые бесстыдно спекулировали на “геометричности” аристотелевских идей.

Страсть, бросившая Изабеллу и Фердинанда в объятия друг друга, была вселенского масштаба. И юные монархи сумели – руководствуясь исключительно интуицией – возвысить ее над тогдашней примитивной эротикой.

Поэтому они слепо отдавались своим порывам – по-королевски священным, и с самого дня свадьбы отвергли готические ритуальные sarcophages d'amour: два соединенных вместе гроба, обитых изнутри стеганым шелком, с тонкой деревянной перегородкой посредине, в которой проделано было отверстие ровно такого размера, который позволял пройти через него лингаму…

По обычаю супругов запирали в этот двойной саркофаг строго в период между Пасхой и Пятидесятницей, рядом зажигали четыре свечи и читали литанию De Mortalitate[31], а также заупокойные молитвы. Именно таким образом благородная пара должна была снисходить до плотских дел: с мыслями о тщете наслаждений, суетности жизни и справедливости хайдеггеровского sein zum Tod (“бытия к смерти”).

С почти хирургической точностью соитие жестко ограничивалось областью гениталий. (“Царапаться в перегородку” – поговорка с весьма пикантным смыслом. Ее, что любопытно, не зафиксировал Касарес[32], однако она еще жива в некоторых кастильских селениях. В ней намек на ситуацию, близкую той, что подразумевается во французском выражении faire mordre l'oreiller[33].)

Так вот, эти саркофаги гарантированно исключали из супружеских отношений всяческие объятия, поцелуи, непристойные касания, созерцание обнаженных тел и прочие “дьявольские действия”, говоря словами духовных наставников той эпохи.

В sarcophages d'amour два горячих источника, два центра любви чувствовали себя нежеланными детьми, брошенными в пустыне. Их лишали ласки, лишали эротических игр. Все сводилось к мимолетной вспышке желания. И очень скоро оно увядало, как пучок петрушки без воды, ибо неоткуда было ему черпать силы для возрождения.

Между тем Фердинанд и Изабелла отважно плутали по бесконечным тропинкам наслаждений, однако при этом еще и вели непримиримую войну. А потом с трудом возвращались с неба на землю, падали с вершин бестолковой метафизики к тайнам реальности.

Оба они были возрожденцами – и зачинателями Возрождения. Их пылкие объятия значили то же самое, что появление прекрасных девушек Боттичелли и Тициана или одухотворенных человеческих тел у Микеланджело.

Безрассудная страсть юных монархов безвозвратно губила Средневековье.

Фердинанд и Изабелла вихрем ворвались в эпоху гнетущей тоски. Сила их была безусловно ангельской природы. Они были красивы, неистовы и всегда готовы переступить последнюю черту. Существа без изъянов, излучающие сияние. Да, они и на самом деле не только казались, а были ангелами. Не случайно римские историки, прежде всего церковные, хоть и немало сделали, чтобы притемнить блеск их славы, вынуждены были описывать монаршую чету по канонам ангелологии.

Не существовало преград морального свойства, которые заставили бы их отказаться от великих замыслов. “Мораль” – аргумент для сломленных, для погрязших в человеческом, для вырожденцев. Для тех, кто должен вечно к чему-то приспосабливаться и оправдываться.

Фердинанд и Изабелла не были, конечно же, отягощены подобными нелепыми комплексами, но им были чужды и прочие выверты, замешанные на идее спасения[34].

Христофор снова и снова обдумывал свое незавидное положение. Как и всякий приверженец орфизма, он прибег к испытанному средству: спросил еще один кувшин вина. Ровный, бессмысленный гомон таверны, по сути, был сродни полной тишине, которая так нужна была ему, чтобы погрузиться в грустные размышления. Колумб смаковал свою хандру. Затем неосмотрительно забрел в коридоры прошлого. И только еще больше растравил себе душу, оплакивая выпавшую на его долю несчастную судьбу. Словом, упивался тоской (много позже именно такую роль станет выполнять поэзия танго).

Словно с высоты птичьего полета взглянул Христофор на минувшие двадцать лет. За эти годы он был мореходом, терпел кораблекрушения, самостоятельно обучился картографии, стал мужем богатой женщины. Затем лишился супруги и страдал эротоманией. Многие месяцы провел в море. Занимался торговым пиратством. Побывал в гаванях, всегда освещенных солнцем, и в гаванях, затянутых гиперборейскими туманами.

Что успел он сделать за свою жизнь? Почти ничего, что отвечало бы тщеславным мечтам человека, без лишней скромности считавшего себя потомком пророка Исайи.

Да, именно так: до сих пор – ничего. Перекати-поле, вдовец без родины, без наследства, нищий, обремененный единственной ношей – своим сокровенным знанием, которое, как оказалось, никому не нужно.

И все же, несмотря ни на что, он остался верен своему призванию открывателя нового. Набрался опыта. Укрепился в мысли, что принадлежит к числу избранных, что ему предначертано исполнить Миссию.

Долгие годы собирал он нужные сведения. Отыскивал знаки, ловил намеки. Крал изъеденные молью карты в нижних ящиках комодов у вдов моряков, когда те засыпали, сомлев от греховной истомы.

Безжалостно хлестал по щекам умирающего матроса, которого море вынесло на берег в Мадейре:

– Погоди, не умирай, говори!

– Мы видели два трупа: светло-медная кожа, черные прямые волосы. Наверное, это были люди из земель Великого хана. Чуть поодаль плавал их плот с навесом из пальмовых листьев, под желтым парусом, сплетенным из каких-то веток, – а на нем лик улыбающегося и глуповатого бога, похожего на куклу, какие сжигают во время праздника в Валенсии.

Но матрос уже испускал дух прямо у него на руках, и даже во имя науки не удалось больше ничего из него вытянуть.

А на скалистом острове на Última Thule (в Исландии) Колумб жестоко избил викинга, требуя, чтобы тот объяснил с помощью двух дюжин знакомых ему латинских слов, как выглядел берег Винландии, куда когда-то добрался гонимый пасторским рвением епископ Гнуппрон.

Христофор задыхался, переполненный познаниями, которыми никто не желал воспользоваться. Надо было пробиться к Ней! Но как?

Двадцать лет испытаний и странствий. И вот он, лишившись всего, сидит в этой таверне и не знает, что делать дальше.

Слишком трудно ему было смириться с нелепыми правилами игры, царившими в мире! Однако он не мог не понимать, что, если просто кинется к королевскому шатру, вопя о своих открытиях, его тотчас растерзают сторожевые псы.

Но тогда вместе с ним погибнут и бесценные знания: о двойственной природе всякого творения, о воздушной и морской природе всего сущего (не случайно в Книге Бытия говорится, что сначала были только воздух и вода – а скорее даже туман, то есть смешение того и другого). Все мы – рыбы или птицы, но и сами того не ведаем! Разве не похожи человеческие волосы на остатки великолепного оперения, которое люди утратили, когда перестали летать? Но теперь человек больше не тоскует по полетам – он им завидует. А самое главное из тайных познаний Колумба – это сведения о Рае земном.

Оказавшись перед лицом королевской четы, Христофор не станет терять драгоценное время на описание своих великих открытий. Он сразу возьмет быка за рога: объяснит то, чему суждено сыграть огромную геополитическую (хотя это слово еще не было тогда в ходу) роль. Объяснит, почему он считает, что, вопреки мнению многих, Земля все-таки плоская. А значит, можно доплыть до конца моря-океана, достичь ее последнего края – он приподнят, благодаря чему вода удерживается там словно в большой лохани.

Год назад Колумб, часто беседуя с моряками, окончательно убедился: все они боятся скатиться с палубы в пучину морскую именно потому, что верят, будто корабли идут вперед по поверхности Земли, имеющей форму шара. А поскольку на подошвах у людей нет липкой смолы и вода не способна прикрепить к себе корабль, то, как только будет нарушен допустимый угол кривизны, свойственный – считали они, хотя, конечно, ошибочно – нашей планете, их ждет падение в Звездную Пустоту.

Колумб хорошо все обдумал и пришел к выводу, который мог бы защитить даже перед учеными Саламанки: крошечный муравьишка ползет вокруг дыни и не падает вниз, так как липкие лапки помогают тщедушному тельцу удержаться в поединке с Отрицательной Силой (как называл ее Христофор), которая всякую вещь либо всякое живое существо влечет в первозданный Хаос, во мглу или тишину. (В этом Колумб был согласен с греком Анаксимандром.) А человек, в отличие от муравья, рождается физически ущербным – и его ущербность прогрессирует, то есть у него нет тех преимуществ, которые самым естественным образом упрощают жизнь насекомых. Но ведь когда-то они были! Об этом свидетельствует, скажем, неприятная потливость ног – и там она чуть больше, чем у других частей тела.

Человек будет действовать смелее, узнав, что Земля плоская, даже если весь мир круглый! Только тогда человек рискнет доплыть до Индий! И короли должны об этом узнать!

Колумбу хочется во все горло кричать о своих открытиях, но он держит себя в руках. Раньше его врагами были портные, теперь – Святое братство, символом которого стал пучок стрел!

Он понимал, насколько беспомощен всякий настоящий ученый пред лицом непрошибаемого невежества.

Тот день в любом случае показался ему одним из худших в его жизни. С тоской вспоминал Христофор о безвозвратно утраченных надеждах на покой и счастье, вспоминал свой брак с Филипой Мониш Перештрелу, вспоминал Лиссабон. Все то, что навсегда осталось в прошлом.

Она чувствовала себя пленницей в суровой монастырской школе и лишь по воскресеньям выходила на прогулку. Шла в сопровождении своей матушки в церковь – стройная, сияющая юной прелестью. Колумб приветствовал ее лучшей из своих улыбок. Она отвечала милым кивком. А бронзовые голоса колокола созывали между тем прихожан к одиннадцатичасовой мессе!

Сверкающий в лучах солнца Лиссабон, широкая лестница собора Всех Святых.

Христофору было двадцать восемь лет. Он был тщеславным неудачником, одержимым сомнениями и разного рода идеями, но отнюдь не желанием “делать карьеру”. И нерадивым служащим генуэзских мультинациональных компаний, которые, как и нынешние, направляли свою деятельность в два русла: торговля и грабеж.

В Лиссабоне все казалось ему нереальным: и яркое солнце, и спешащие к мессе девушки, которые под вуалями скрывали лица от дерзких взглядов. Но едва появилась Филипа Мониш Перештрелу, как со стороны Тежу примчался со скоростью шести – восьми узлов легкий ветерок – по проспекту, что тянется от Морского арсенала до Королевского дворца, – и приподнял вуаль Филипы. Христофор почувствовал, будто что-то ударило его в затылок, ноги сразу стали ватными, а лицо запылало. Он увидел ямочку у нее на щеке, крылья носа, похожие на крылья бабочки, и пушок на гладких щечках. Одним словом, сравнить ее можно было со спелым персиком.

Так Данте увидел Беатриче Портинари (ей в ту пору уже исполнилось девять лет, столь ее красивших) и описал это в “Новой жизни”: “Дух Жизни, который пребывает в сокровеннейшей светлице моего сердца, стал трепетать так сильно, что неистово обнаружил себя…”[35]

Португалия, апрель. Точнее – 14 апреля 1477 года. В этом месяце бесплодная почва Северного полушария спешит убежать от зимы и в сердцах расцветают нежные чувства.

Итак, он был неудавшимся пиратом, нищим собирателем морских карт и трудов по навигации, лишенным возможности похвалиться хотя бы благородными корнями. Встреча с этой jeune fille rangée[36] явилась для него великим событием. (С той поры ямочка на щеке и нежный пушок – как шерстка беззащитного олененка – станут обязательной чертой переменчивого женского образа, создаваемого его воображением.)

Христофор понял, что отныне все его тщеславные планы будут непременно связаны с этой ямочкой.

На скалистом португальском берегу он оказался 13 августа 1476 года – доплыл до него на спине, полуголый, с трудом подгребая одной рукой, другой ухватившись за разбитое весло. А сколько его товарищей утонуло! Христофора спасла несгибаемая вера в свою Миссию. И еще то, что по природе он был амфибией (потеряв в воде толстые чулки, Колумб на берегу, к счастью, сразу нашел, чем прикрыть свою тайну).

Его выбросило на отмель среди неприветливых рифов. Будто песчаные ладони Бога нежно подхватили несчастного, сперва жестоко встряхнув. Он ощутил уверенность, ощутил себя отмеченным божественной благодатью. Стало ясно: с пиратством, которое столько ему дало и столь многому его научило, отныне покончено навсегда.

Почти голый, растерянный, спасаясь от какого-то шелудивого пса, что бежал за ним от самого берега, предстал он в местной конторе генуэзской компании “Спинола”. Ему помогли получить должность торговца книгами по навигации и переписчика. А заодно намекнули на преимущества выгодной женитьбы.

– Кто эта девушка? – спросил Христофор кого-то из стоявших на ступенях собора Всех Святых.

– Филипа Мониш Перештрелу, а с ней ее вдовая матушка.

Девять месс спустя он добился от нее благосклонного взгляда. Через восемь воскресений – первого, но пока очень робкого, приветствия (“Это генуэзский кабальеро, он, как когда-то и твой покойный батюшка, служит в компании «Спинола»”).

Еще через три недели он был принят в доме у Перештрелу (на нем был вполне приличный костюм, какие у “Берарди” дают напрокат для свадеб и других торжественных случаев). Глядя на портрет почившего в бозе хозяина, слывшего отличным моряком, он беззастенчиво восхвалял морские обычаи. Христофор был при этом, судя по всему, неотразим.

“Прекрасная Португалия! Благословенные времена!” В доме “Берарди” ему по льготной цене (только для своих служащих!) изготовили фальшивую родословную: Сусана Фонтанарроса превратилась в достойнейшую супругу французского адмирала Доменико Колумба. Появились две сестрицы-snob, а также старая кормилица, называвшая его “деткой”, и даже резвая собачка, растолстевшая на marrons glacés[37].

Свадебный обед был скромным – чтобы не обидеть навсегда утратившего аппетит покойного Мониша де Перештрелу. Молодых осыпали сухим рисом и заперли в огромном фамильном доме. А проливающая безутешные слезы сеньора де Перештрелу перебралась со своими пожитками к брату, лиссабонскому архиепископу.

Итак, они остались вдвоем. Филипа в платье с искусной вышивкой. И Колумб, вытирающий полотенцем крупные капли пота, которые стекали с его плебейского затылка, больше похожего на плечо ассирийского борца.

Невероятное волнение. Умопомрачительная реальность. Два часа простоял он на коленях, прижавшись щекой к ее ноге и всхлипывая в порывах восторженной благодарности. Девушка глядела на него растерянно, онемев то ли от ужаса (поскольку должна была покорно отдать свое тело тому, кто по воле Господа стал его полным властелином), то ли от пьянящего желания, неведомого до сего мига. По всем своим симптомам оно напоминало грипп, которым она переболела два года назад: боль в мышцах, расстройство кишечника и странный пульсирующий жар на поверхности кожи.

Долгие часы провели они в неподвижности. Перед ними открывалось столько пагубных возможностей! (А возможность порой оказывает парализующее действие, о чем четыреста пятьдесят лет спустя во всеуслышание и с должным пафосом заявит Жан-Поль Сартр.)

Колумб открыл пахнущий лавандой сундук и отыскал там панталоны из тончайшей ткани, ярко-красные подвязки (непременный атрибут старинных дворянских свадеб) и чулки, вывязанные с греховной изощренностью монахинями из Алентежу, чем эти мастерицы издавна славились.

Он несколько раз одел и вновь раздел Филипу, точно маньяк надувную куклу, маньяк, у которого впереди сколько угодно времени. Эта девушка, это чудесное создание из самого благородного общества, была отдана ему в руки благодаря невероятной, но счастливой для него ошибке, за что рано или поздно он дорого заплатит. (Колумба долго преследовали угрызения совести, будто он получил что-то обманом, и это было подсознательной формой раскаяния.)

Между тем дом постепенно наполнялся странным ароматом. Филипе казалось, будто их окружило внезапно вышедшее из берегов море. В богатой, умело подобранной библиотеке Христофор нашел подходящую балку. Сделал блок и приготовил скользящий узел. Потом подвесил Филипу за щиколотку, как это изображено на карте Таро номер 12 (Повешенный), которую он видел у цыганки, гадавшей ему в марсельском порту.

Филипа висела, словно вывернутая наизнанку или изломанная. Волосы ее спадали почти до пола. И только тогда это тело стало для Христофора физически очевидным. Он мог рассмотреть его, вдохнуть все его запахи, коснуться каждого члена по отдельности, заглянуть в самые восхитительные и тайные складки. Он действовал, неспешно контролируя свои восторги, и время от времени замирал, ослабев после очередного оргазма.

И это было чудесно! Трудно было поверить, что в результате каких-то замысловатых религиозно-юридических процедур нежное тело Филипы словно бы стало вещью, ставшей его личной собственностью.

Только поздней ночью решился он двинуться дальше по самым заветным и потаенным тропам. Волшебная, овеянная легендами “плоть” брала его в плен, показывая все свое ужасное могущество.

У Христофора из глаз хлынули слезы бесстыдной благодарности: “Теперь никто и ничто не сможет разлучить нас, ничто не сможет помешать нам. Господь соединил нас”.

Так в первый раз познавал он женщину, с которой его связали священные узы.

И только теперь, в двадцать восемь лет, Колумб наконец спустился с высот метафизики к реальности.

Он слегка покусывал ее мягкие выпуклости. Исследовал, как и почему проступает на теле нежная влажность. Языком пробегал по обширным территориям, покрытым кожей, какая бывает лишь у людей благородного рода. И с упоением наслаждался ее слегка солоноватым вкусом, что подтверждало его теорию – он же ученый, черт побери! – о морском происхождении людей, в том числе и женщин. Ведь соль, оставшаяся в порах, – это память о нашей мифической жизни в океане.

Так как веревка терла Филипе лодыжку, он отыскал в комоде кусок шерстяной материи и заботливо подложил под узел.

В том же ящике комода, на самом дне, справа, Колумб обнаружил знаменитое секретное письмо флорентийского астронома и картографа Паоло Тосканелли к Перештрелу с отчетливым наброском карты Антильских островов и острова Сипанго[38], расположенного не так уж и далеко от португальского берега. (Несмотря на владевшее им тогда возбуждение, Колумб сразу понял важность найденного письма, и в следующие недели он выкроит время для внимательного изучения приведенных там чертежей.) Случайная находка сыграла решающую роль в его судьбе: география вперемежку с эротикой показалась ему фантастически прекрасной, но, будучи полным невеждой в сей материи, он решил, что стал обладателем карты Рая земного.

До рассвета наслаждались они полетами между сном и явью. И только когда в саду захлопали крыльями первые утренние птицы, Христофор отважился на большее. Но понадобилось еще два дня, чтобы их брачный союз можно было считать по-настоящему свершившимся.

Шесть месяцев они никого у себя не принимали. Встревоженная вдова Перештрелу стучала то в ворота, то в ставни, закрытые так плотно, словно хозяева уехали куда-то на лето. Ей пришлось с этим примириться и поддерживать связь с дочерью через корзинку, которую затворники спускали вниз с высокого балкона. В ней мать Филипы отсылала наверх продукты и советы для Филипы (как по женской части, так и по духовной).

А потом супруги отбыли на остров Порту-Санту, где Перештрелу был прежде губернатором. Предполагалось, что Колумб возродит там кролиководство и будет действовать с размахом, ведь именно на этом поприще отличился его покойный тесть в действительности.

Колумбу пришлось постигать новую науку – все, что касается разведения кроликов и их болезней. Но это были счастливые дни. Родился маленький Диего. Ушли на материк первые партии пушистых шкурок и соленого мяса для прокорма лиссабонских рабов.

Однако Порту-Санту, маленький островок в Атлантическом океане, расположенный недалеко от Мадейры, так и не сумел сделать из Христофора настоящего буржуа, не заставил забыть о том, что одним из его предков был пророк Исайя (о чем не раз упоминал он в кругу друзей).

Между тем Филипа постепенно перестала понимать и смысл долгих прогулок мужа по белейшему песчаному берегу, и то, что он бессонными ночами сидел, уставившись на море. Кролики были заброшены и скоро превратились в несметное воинство, пожиравшее все вокруг – от растений в саду до одежды отважных колонистов, которых привела сюда мечта о быстром обогащении.

Через три месяца после рождения Диего случилось следующее. Колумб, менявший младенцу пеленки, почувствовал сильное сердцебиение, и его прошиб холодный пот, поскольку в этот миг он вдруг ясно понял, что изменяет своей Миссии.

Обедали они в двенадцать, ужинали в шесть. Но он мог вернуться домой и в три часа дня, даже не заметив, что опоздал, и приносил с собой куски дерева и какие-то обломки, которые находил на отмели. Ему хотелось угадать в них знаки, свидетельствующие о существовании далекого, а возможно, и довольно близкого континента.

Однажды он вернулся в час ночи и сказал рыдающей Филипе:

– Раньше я вернуться никак не мог. Я был на мысе Агуха, мне нужно было получше принюхаться к тамошнему воздуху. Ветер принес туда запах неизвестных цветов – наверное, цветов из иного мира!..

Все это убивало Филипу. Она больше не заботилась о своих голубях, поэтому кролики завладели и голубятней тоже. В душе Филипы не осталось места для радости, покоя и мелких удовольствий. Филипа молча чахла. Так нередко случается с тонкими натурами, когда на них обрушивается разочарование и они не в силах с ним справиться. Она была способна лишь вышивать и молиться.

Юная Филипа поняла, что супруг ее – исполин, который ждет своего часа, то есть удачного стечения обстоятельств, а о любви больше почти не думает. И поделать с этим ничего нельзя, в ее дом пришла беда.

В марте 1484 года Филипа весила всего тридцать восемь килограммов, Христофор брал ее на руки и выносил на солнце, а следом семенил маленький Диего. Если погода была хорошей, они добирались до источника, и там Колумб устраивал для жены купания, ибо всегда считал воду целебным средством.

– Тебе надо укрепить кровь, – говорил он. – А для этого ты должна есть рагу из кролика с чесноком и побольше сырой моркови…

Но она уже не могла проглотить ни кусочка. И ее выворачивало наизнанку при встрече с кроликами.

Христофор почти перестал спать, и его бесила возня грызунов, которые захватили почти весь дом и мешали ему слушать музыку прибоя. При свете масляной лампы он читал и перечитывал книгу кардинала д'Альи[39].

У него больше не оставалось сомнений:

1. Можно вернуться в Рай земной, где, как писал кардинал, “есть источник, который орошает Сад наслаждений и дает начало четырем рекам”.

2. “Рай земной – приятнейшее место, расположенное на Востоке, весьма далеко от нашего мира”. (Колумб пометил на полях: “За тропиком Козерога находится прекраснейшее из всех мест, самая высокая и благородная часть мира – Рай земной”.)

3. Там не существует иных украшений, кроме золота и драгоценных камней. А значит, есть чем поживиться, чтобы вложить средства в генуэзские компании и купить контрольные пакеты акций! И наконец, конечно же, тогда можно будет отвоевать Гроб Господень, вновь открыть путь на Восток и, потеснив татар, прорубить проход в “железном занавесе из ятаганов”.

4. А еще Христофор сделал некоторые выводы из своего эзотерического опыта, но не доверил их бумаге, а решил сохранить в памяти.

В те дни Христофор пребывал в страшном возбуждении. Солипсизм, замешанный на мании величия, окончательно оторвал его от реальности… Колумб нервно метался по саду, пинками отшвыривая с дороги кроликов. Со свойственной ему тихой и благостной скромностью он решил: гений победил в нем просто человека.

Что касается супружеских отношений, то в них нежность, словно сорная трава или кролики, окончательно победила эротику. Страсти больше не было, она сама себя изжила.

Итак, осталась нежность без любви (а была ли когда-нибудь любовь?). По правде говоря, Филипа напоминала теперь фигурку, вырезанную из выцветшей бумаги. На глазах мужа она день ото дня теряла всякую выпуклость: сначала опали груди, потом бедра, потом плечи. Филипа превратилась в плоскую картинку, совершенно лишенную объема. Так что ни о какой плотской близости речи идти уже не могло. Сама мысль о чем-то подобном казалась Христофору нелепой и даже смертельно опасной.

В конце того же 1484 года все и закончилось: больше в Филипе не осталось никакой существенности – это был только портрет, воспоминание. Ее можно было вставить в рамку и повесить в столовой над буфетом.

Между тем кролики уже сожрали последних голубей. В довершение всех бед король Португалии отверг проект Христофора – доплыть новым путем до Сипанго и Антильских островов. Отверг со смехом и издевками. Никто не воспринял его планы всерьез.

Историки не могут прийти к единому мнению: убил он жену после возвращения в Лиссабон (то есть положил конец ее мукам, если выразиться точнее) или, проявив великодушие в духе Сантоса Диссеполо[40] (разве могла она и дальше сносить позор и продолжать жить с человеком, повесившим ее, как уже упоминалось, в рамке над буфетом?), потом продал мавританским торговцам белыми женщинами, а те перепродали ее за хорошую цену на рынке в Касабланке?

Этого никто никогда не узнает. Как никогда не была найдена и могила Филипы, хотя с самого часа рождения в семейном склепе на самом шикарном кладбище Лиссабона было приготовлено место для ее погребения.

Однако именно тогда Христофор вместе с маленьким Диего спешно прибыл в Андалусию – тайком, бросив все имущество, почти без денег – и нашел приют во францисканском монастыре Ла-Рабида, расположенном неподалеку от города Пунта-Умбриа.

И пока падре Торрес, успокоенный присутствием ребенка, доставал большой ключ, готовясь отпереть ворота, Диего спросил:

– Папа, а где наша мамочка?

Колумб почувствовал, как судорога сжала ему горло. Он отвернулся, сделав вид, что справляет нужду, а на самом деле чтобы скрыть от сына слезы. Когда кто-то умирает – по нашей вине или нет, – горе ощущаем мы, оставшиеся, те, кто страдает от утраты и на кого обрушилась пустота. А вот умерший, как нам кажется, наоборот, обретает свободу. И мучает нас прежде всего пустота, которую они нам оставляют. (Вот почему китайцы, более мудрые, чем мы, радуются и смеются, видя перед собой смерть. Они думают о покойном, а не о себе.)

Каонабо, Анакаона, Сибоней, а за ними Бельбор, Гуайронекс и касик Кубайс. Нежная и кокетливая Бимбу… Все они присутствуют на обряде инициации, стоя на высоком береговом холме, и смотрят на юношей, которые отбывают в Мир Без Берегов. Те успели испить положенные настои, а кое-кто из них уже начал раскачиваться, словно баклан, который готовится взмыть в небо. Радужная оболочка их глаз меняла свой цвет. А светло-зеленый взгляд – странный и отрешенный взгляд – теперь был обращен куда-то вдаль!

Некоторые растягивались на песке и принимались выть. То был первый, целительный, ужас. Ужас человека, который понимает, что он растворяется в Пространстве, и поэтому пытается ухватиться за “реальность”. Кто-то цеплялся за траву или за корень пальмы, но это не помогало: все они чувствовали, как их неумолимо подхватывает ураганный ветер (но при этом на веселых пальмах не шелохнулся ни один лист). Все они растворялись, потому и выли. Переступали порог обители Не-Бытия, о которой не следует забывать во время краткого пребывания в Бытии. И хотя и Бытие и He-Бытие, по сути, это все то же Бытие, человек, от природы наделенный болезненным разумом, неизбежно начинает тщеславиться своей эфемерной телесностью. И это факт вроде бы неоспоримый. А на деле? На деле это нечто недолговечное и весьма ничтожное.

– Бедные юноши, – заметила прекрасная принцесса Анакаона. – Они так страдают.

Текутли из Тлателолько, будучи случайным гостем на островах, также наблюдал, как большая группа юношей, почти целое поколение, улетает к Всеобщему.

Сам он прибыл сюда, дабы предложить этим беспечным островитянам покровительство Ацтекской конфедерации, потому что те стали жертвами излишнего религиозного рвения (именно так!) карибских каннибалов, которые были теофагами и считали, что можно съесть бога, красоту и отвагу. Мало того, выбирая для своих трапез самых красивых таино, они надеялись избавиться от столь характерных для их собственного племени безобразия и свирепости.

Между тем великий таинский вождь Гуайронекс, видимо затосковав о прошлом, когда он сам пережил инициацию, прыгнул на песок и сделал несколько танцевальных па среди погруженных в транс юношей.

Зазвучали тамбурины. Звонко запели большие раковины.

Теплый вечер на острове Гуанахани. 12 октября 1491 года (а для людей с Багамских островов, согласно их магическому календарю, то был год 16-Звезда).

Путешествие к Всеобщему. Они отправлялись туда, чтобы не дать засосать себя трясине зримого и каждодневного, двух этих главных опасностей – пространственной и временной. Со стенаниями растворялись охваченные ужасом юноши в Пространстве изначальном. Выпадали из человеческого времени в вечность. Прикасались к Великому…

И лишь три дня спустя начиналось возвращение.

Девушки, послушные указаниям Сибоней и Анакаоны, танцевали пленительные арейто[41] под монотонные ритмы тамбуринов. На них не было ничего, кроме ритуальных крошечных юбочек из прозрачных кусочков ткани, под которыми проглядывала тень их Venusberg[42].

Дерзкие юноши постепенно находили дорогу назад, следуя самому сокровенному зову плоти. Снова учились ходить и смотреть. Узнавать родные лица и привычные предметы. Они опускались с неизмеримой высоты на берег.

Кто-то сразу же пытался войти в круг танцующих. Девушки брали их за руку и вели за собой. Кто-то уже лежал в дюнах со своей избранницей. Женщина – это самая желанная гавань.

И лишь один из вернувшихся, задыхаясь от волнения, объявил, что в море на Востоке видел тени дзидзиминов, демонов-захватчиков. Эти свирепые твари способны отнять у людей священную непрерывность Сущего. Однако ему никто не поверил.

Здесь слишком многое воспринималось как метафора.

“Убивать надо как можно быстрее, дабы душа осужденного грешника мгновенно покинула тело и имела больше надежд на спасение. А вот с любыми странниками и чужеземцами будьте радушны и милосердны”. Изабелла читала инструкции, составленные для Святого братства. Потом без колебаний их подписала. Она знала, что душа, задержавшись в грешном теле, подвержена растлению. Не случайно восточные люди придают этой проблеме такое значение. (Торквемада рассказал ей как-то о “Бардо Тодоле”, или “Тибетской книге мертвых”.) Что такое душа? Эфир, чистый полет, роса…

Надо было установить строжайший Общественный Порядок.

Годы гражданской войны. Годы боевых походов, борьбы за власть. О милосердии думать было некогда. Лучше один день прожить львом, нежели сто лет овцой! По коням! Вперед!

Конница! Пехота! Алебарды, арбалеты! Уж если погибнуть, то в честном рукопашном бою! А еще – огонь, как можно больше огня! Пока не укрепится единство, пока не воцарится терпимость! Смерть нетерпимым!

Изабелле подводят коня Аполлона (верхом она ездит на мужской манер), и конюшие, поддерживая ей стремя, в смущении опускают глаза.

– Наша цель – Христианский мир! Наш девиз – Гуманизм!

Изабелла неотразима: узкие панталоны-чулки из лосиной кожи, лаковые сапожки. Радостно, самозабвенно, стремительно взлетает она на коня (две монашенки крестятся, глядя, как лихо эта хрупкая женщина держится в седле). Алый лиф с золотой шнуровкой. Куртка, плотно облегающая грудь, с наглухо закрытым (по-военному) воротом. Короткая накидка из черного бархата с серебряной цепочкой (та тянется от крючка в виде буквы F к изящной Y на колечке). Широкополая шляпа с зеленым фазаньим пером. И дивные золотые волосы, летящие по ветру.

Мадригалехо? Сровнять с землей! Вперед – на славный праздник войны! Лихорадочные дни. Ярость и восторг сражений. Время измеряется загнанными лошадьми: Мадригал пал у лисьих пещер Авилы, Аполлон – у перевала Деспеньяперрос, потом настал черед Бантурро – тот не выдержал нещадного солнца Ла-Манчи.

Ночи напролет – галопом по туманной Галисии. От рассвета до заката – по раскаленной и пыльной Кастилии. Далеко ли до Ла-Торры? Вперед – на юг! На юг!

Под копытами Испания – пересохший барабан. В бой – против малодушных графов и предателей баронов, вставших на защиту сомнительных прав Бельтранехи.

Ночные привалы у схваченных льдом ручьев. Пронзительный январский холод. Заунывная солдатская песня у костра, где зеленым пламенем горят поленья черного тополя.

Беспощадно разрушены все укрепления Мадригалехо. Обезглавлены бунтовщики. Их тела гроздьями свисают с дымящихся стен. Славно поработала артиллерия: белый мрамор для ядер привезли сюда из Каррары (там Микеланджело выберет безупречный блок для своей “Пьеты”).

Изабелла страшно устала (и, как назло, в шатер ее налетели тучи комаров). Она проснулась и пишет письмо Фердинанду:

Король мой, Господин мой!

Мы с моим конем Мадригалом еще оглушены грохотом орудий и пением ядер (тех самых, что доставлены из Каррары). Удалось ли тебе очистить от скверны Сарагосу? Пусть не дрогнет рука твоя! Только мы можем указать одряхлевшему Западу путь – на четыреста или даже пятьсот лет вперед! Кстати, не повстречался ли тебе где-нибудь белокурый валет, предсказанный нам ворожеей-цыганкой? Черный рыцарь уже объявился, в том нет никаких сомнений: зовут его Гонсало, родом он из Кордовы. Теперь о деле. Новый галисийский полк великолепен. Представь себе: раны у них кровоточат, только когда задета артерия. Можно подумать, что сделаны они из камня. А еще мы с герцогом де Кадисом устроили питомник для непальских гуркхов. Они плодятся все равно как люди – каждые девять месяцев. На вид маленькие и губастые, но как будто специально созданы для штурма крепостных стен.

Я – Королева

На следующее утро она вошла в Трухильо – следом за красивыми и отважными герольдами. Изабелла была одета в парчу, на плечах – горностаевая мантия, на голове – корона. Королева наконец научилась носить ее как подобает, и теперь корона сидела крепко, не шелохнувшись.

Глупый, доверчивый народ всегда готов отдать жизнь за обсыпанную драгоценностями королевскую власть:

Но медлить нельзя! “Вперед! Вперед!” И той же ночью, едва спала жара, Изабелла мчится во главе отряда быстрых всадников на Касерес. Две тысячи копьеносцев скачут, жуя на ходу маслины, украденные при свете луны в оливковых рощах Эстремадуры.

Укреплялся Новый порядок. Во всех городах стали появляться черные люди – инквизиция. Дети, не успевшие нагрешить, и невинные девушки с веселым любопытством глазели на всадников в траурных одеждах. Вместе с ними прибывали дюжины мулов, груженных чем-то похожим на передвижные мастерские: там были блоки, ролики, колеса, тиски, переносные кузнечные горны, маленькие печи. Сундуки из тисненой кожи, набитые распорками, щипцами, неаполитанскими сапогами, бронзовыми глазоколами, марокканскими бичами, изящными крючьями для сухожилий и распятиями.

Изабелла взывала к Торквемаде: “Монах, разве можно вечно сидеть в дворцовой тиши! Нужно идти и отыскивать грех – на улицах, в людских телах! Только спасая других, обретешь ты спасение!”

А еще короли знали: Запад сумеет возродиться, лишь укрепляя свои греко-римские корни.

Для черни – смирение и молитва. Для знати – торжество отваги и силы.

Люди-собаки должны знать свое место – точно так же, как растения, рыбы или государственные служащие.

Культ Девы Марии обрел чуть ли не языческие черты. То и дело устраивались крестные ходы. Каждому святому отныне полагалось не только по свечке, но еще и по алтарю! Христомания глушила любые ростки живой мысли. Возникали целые полки монахинь и клириков – фанатичных и далеких от самых элементарных доводов разума.

Трижды в неделю – пост. Черный хлеб и колодезная вода. Принудительные покаяния. Бичевания.

Изабелла загнала людей в клетку их собственного абсурда, презрения к собственному телу и страха перед ним.

В каждом городе, в каждой деревне появилась своя гора Кармель. Священники за неделю стаптывали башмаки, водя туда процессии. Как грибы после дождя росли слухи: о левитациях, мистических видениях, о возвращении на землю усопших, которые рассказывали про сулящий надежду огонь чистилища и лишающие всяких надежд муки в адских котлах. Дети выходили из церкви бледные, дрожа от страха.

С прозорливостью гениальных политиков Фердинанд и Изабелла поняли: им нужно папство, соразмерное их империи. Ватикану пора проснуться и стряхнуть с себя чудовищное оцепенение пиетизма.

Историки правильно очертили роль, выпавшую на долю валенсийского кардинала Родриго Борджиа: именно ему предстояло смоделировать имперский католицизм – жестокий и возрожденческий. Католическую церковь, которая не будет бояться человека в Человеческом и не будет стыдливо цеплять гипсовые набедренные повязки к чреслам борцов на скульптурах Фидия.

Родриго Борджиа станет таким папой, какой им нужен. Папой-возрожденцем, которого создали ангелоподобные молодые монархи. Ему исполнилось сорок два года, когда он прибыл из Рима в Испанию. Это был крепкого сложения мужчина с черными глазами, “вида внушительного и величественного”. Большой охотник до земных радостей. Человек, от природы жестокий, готовый на все ради удержания власти.

Итак, он прибыл в Валенсию 20 октября 1472 года. Здесь в качестве приветствия ему преподнесли новость: только что в Кордове было истреблено много евреев и обращенных.

Его прибытие в город было обставлено торжественно. Впереди ехали бьющие в барабаны стражники-негры, а также придворный оркестр. Он дал обед, состоявший из тридцати двух блюд, где вино подавалось в золотых церковных чашах, – в честь Педро Гонсалеса де Мендосы, который жаждал получить красную кардинальскую шапку и которому предстояло стать ключевой фигурой в укреплении власти монархов-ангелов.

Однако союз Фердинанда и Изабеллы с Родриго Борджиа (будущим Александром VI), столь важный с исторической точки зрения, требовал освящения.

И оно состоялось: 27 февраля 1473 года в окрестностях Алькалы.

Тот рассвет был не слишком холодным. Юные монархи взошли на вершину холма. Под войлочной накидкой Фердинанда, доходившей до земли, нашлось место и королеве. Издали казалось, что холм увенчан черным конусом – вроде друидского памятника.

Кардинал Борджиа без свиты (так как совершал поездку в строжайшей секретности) пешком поднялся наверх. Оказавшись ближе, он различил над черным конусом две головы – Фердинанда и Изабеллы. Королеву было легко узнать по золотой копне волос на фоне серо-голубого тумана.

Фердинанд стоял сзади, тесно к ней прижавшись, и овладевал ею с невозмутимым упорством. Плащ стал убежищем, надежно укрывавшим их тесно слившиеся тела. Она слегка раздвинула ноги, чтобы облегчить задачу монарху-инкубу, который был ниже ее ростом.

Эта сцена несла в себе невыразимую ритуальную мощь.

Они достигли оргазма, и по двум телам уже пробежал едва заметный трепет, когда прелат оказался всего в нескольких шагах от этой эротической мандалы, этого космического символа.

Посвящение свершилось – высшее брачное таинство, давшее начало новой Синархии.

Так рождались Империя и Имперско-католическая церковь. Как пустую породу отбрасывали они прочь мрачное и ханжеское христианство. Борджиа на миг приблизился к застывшей в неподвижности королевской чете: полузакрыв глаза, они катились по бархатному склону блаженной слабости с вершины любовного наслаждения. А он просунул под войлочный конус правую руку с большим фамильным перстнем, поймал на теплом бедре принцессы каплю драгоценной спермы, рожденной самой сильной и чистой в мире любовью, и помазал ею свое чело[43].

Накидка была сброшена на землю. Все трое взялись за руки и преклонили колена прямо на мокрой от росы траве, а затем, следуя за звонким баритоном кардинала, пропели три отченаша и три богородицы.

На балке покачиваясь висело тело сеньора Гутьерреса Гордо – влиятельного купца, который не сумел вовремя вписаться в антибуржуазную и антилиберальную линию нового имперского порядка.

Фердинанд усмирял Сарагосу.

Он пригласили купца, тайного оппозиционера, на обед, и по знаку Фердинанда – уже во время десерта – стражники повесили гостя на балке. Он был бунтовщиком.

Тело едва заметно покачивалось. Круглый живот, обтянутый жилетом из фламандского шелка, был похож на шар маятника. Фердинанд вспомнил маятник прибора для измерения времени на Часовой башне в Берне.

Он продолжал невозмутимо чистить апельсин. Затем велел принести бумагу, смахнул со стола крошки хлеба и начал писать Изабелле, которая находилась далеко, в полях Кастилии, занятая ходом гражданской войны:

…естественно, я дал этому обжоре и сквернослову доесть заварной крем.

Скажи, а не встретила ли ты наконец валета с глазами цвета морской волны? Правда, меня уверяют, будто в арагонских карточных колодах у всех валетов глаза темные. Только у рыцарей и у двух из четырех королей они голубые. Но будем продолжать поиски: всякой империи необходим один адмирал и один великий маршал.

Усмирение Сарагосы – это кошмар и ужас. Моя единственная радость – выезды на охоту в сопровождении здешнего архиепископа. Ему уже исполнилось десять лет, и, к счастью, он не успел заразиться ватиканским коварством и ватиканским занудством. А лицом он все же чуточку похож на меня![44]

В эти мрачные дни я развлекаюсь еще и тем, что скачу меж каменистых круч вместе с Беатрис де Бобадильей, племянницей маркиза де Мойи. Обычно я следую на некотором расстоянии за этой хрупкой амазонкой и архиепископом. Как освежающе хороши взрывы их смеха, когда они гонятся за лисой! Как свежа и порочна их наивность!

Помнишь ли ты моего маленького сокола Копете? Представь, сегодня утром он долго летал, напрасно стараясь отвязаться от приставшей к нему молодой ласточки. Он бил ее клювом, но впустую. Потом совсем измученный сокол вернулся ко мне на плечо. Без добычи, но с сильно бьющимся от злополучной гонки сердцем. Мне пришлось впрыснуть ему под крылья агуардьенте, как это принято у петушатников. Уверен, завтра или послезавтра злопамятный Копете отомстит ласточке. Пишу эти строки и слышу, как он беспокойно бьет крыльями в своей железной клетке.

Фердинанд

Изабелла почувствовала, как на нее неумолимо обрушивается худшая из пыток – ревность. Это был старый и непобедимый враг королевы. Черная туча, омрачавшая покой ее души. Ах, ласточка! Ах, негодяйка!

Дневное отупение к ночи сменилось приступом лихорадочного возбуждения. То была ночь альфа-волчиц. Походный шатер Изабеллы наполнился тенями и шорохами, до отчаяния напоминавшими о первой брачной ночи. В шуме ветра ей слышался стон покорной девственницы.

Падре Талавера и граф Бенавенте пытались успокоить королеву. Один напоминал о вере и благопристойности, другой – об интересах государства.

Ее напоили настоем из трав. Порой Изабелле удавалось заснуть, но она тут же просыпалась в холодном поту от собственного дикого крика (крика рожающей львицы). Зубы у нее стучали как кастаньеты.

Бешеное возбуждение королевы передалось солдатам. Они слонялись по лагерю и без всякой причины затевали драки и даже кусались. Видно, совсем одичали от безделья. Воинская дисциплина стремительно рушилась.

На рассвете Изабелла, не сладив с собой, приняла решение: отправила к Фердинанду гонца с приказом явиться на тайную встречу в монастырь Альмагро.

Ах эта Бобадилья! Все еще изображает из себя маленькую девочку! Но Изабелла знала от маркизы, ее тетки и своей лучшей подруги, что физически Бобадилья была развита уже вполне по-взрослому, а значит, не подобало юному архиепископу, незаконному сыну Фердинанда, водить с ней компанию.

Во время своего короткого визита ко двору Изабелла обратила внимание на ловко обдуманные сумасбродства Бобадильи. Например, она любила металлические облачения, и никто, кроме нее, не носил такую бронзовую юбочку, доходившую лишь до середины бедра. Когда-то они были в большой моде при фривольном бургундском дворе, поскольку подчеркивали форму ягодиц (а бесстыжая Беатрис еще и надевала под нее узкие черные штанишки). Со времен легендарной Жанны д'Арк образ “закованной в доспехи девственницы и амазонки” волновал воображение высокородных юнцов.

Поговаривали, будто предметы интимного туалета были у нее тоже из металла. Их изготовил известнейший мастер Станислав Малер (десятилетия спустя он прославился, сделав доспехи для дона Хуана Австрийского, которыми и сегодня можно полюбоваться в Эскориале). Много разговоров ходило о ее поясах целомудрия (иногда Беатрис выбирала такой пояс в качестве единственного наряда), украшенных камеями, где толедские искусники вырезали охотничьи сцены или гербы.

Как утверждали придворные шептуны, летними ночами Беатрис любила побегать в этом средневековом поясе мимо сторожевых постов. И заливалась безумным смехом, глядя, как командиры в ярости бросаются друг на друга или пытаются подобрать к ее поясу самодельный ключ. Но найти подходящий никому так и не удалось. Настоящий ключ был спрятан в спальне Беатрис под фигуркой Пресвятой Девы Марии Кармельской, которой она трепетно поклонялась. (Говорили также и другое: якобы Фердинанд, педантично обшарив ее покои, все-таки отыскал его.)

Ярость Изабеллы после получения письма была лишь непременной частью ритуала, помогавшего ревностью обновлять пламя страсти, чтобы оно окончательно не угасло.

В то же время Фердинанду сей способ эротической мести был необходим, дабы отплатить Изабелле за все ее несомненные превосходства: за латынь, которую он так и не одолел, за древность рода, изящный почерк или стихи Петрарки. Здесь было бы уместно напомнить, что сам он оставался угловатым здоровяком, по-крестьянски упрямым и совершенно лишенным воображения. Зато Изабелла могла похвастаться тонкими изящными лодыжками, а на подъеме ноги у нее было отчетливо видно (весьма немаловажный признак) переплетение голубоватых жилок и тугих сухожилий. Совсем как у породистой нормандской кобылицы! Сухожилия выступали и сзади на шее, а сверху на них лавиной падали прекрасные волосы – и это подчеркивало связь рода Трастамара с герцогом ланкастерским Джоном Гонтом.

У Фердинанда же, напротив, ноги были совершенно плебейские – покрытые наростами и чешуйками, как кожа у самых простых ящериц.

И все это имело большое значение, все это следовало принимать в расчет.

Их сексуально-социальные различия проявлялись по ночам, когда в битву вступали две страсти. Плоть Фердинанда издавала приглушенный, но уверенный звук – так напевает что-то себе под нос довольный лавочник, наводя порядок на полках. А от йони Изабеллы исходил тонкий и нежный посвист, напоминавший едва слышный призыв колумбийских орхидей в период любовного томления.

Итак, Изабелла мчалась во весь опор, покинув свой лагерь (сегодня на том месте находится Вента-дель-Прадо – Национальная трасса, номер 630).

– Быстрее! Быстрее! Вперед!

Сумасшедший галоп. Перед глазами королевы маячила бесстыжая Беатрис, которая крутилась в кокетливой бронзовой юбочке перед Фердинандом и мальчиком-архиепископом. Призрак ее, приукрашенный ревностью Изабеллы, то исчезал, то вновь вырастал из дорожной пыли.

В знойные предутренние часы видели крестьяне, как вихрем промчалась мимо словно окаменевшая в седле монахиня-кармелитка. За ней следовал отряд свирепых всадников, чьи тупые лица покрывал слой желтой пыли.

Ботихас, Вильямасиас, Орельяна-ла-Вьеха, а потом Пуэбла-де-дон-Родриго, где пузатые ребятишки раскрыв рот смотрели на монахиню со сверкающими как уголья глазами и висящим у пояса кинжалом (неслыханное дело).

В то же самое время по дороге из Теруэля въезжал в Ла-Манчу загадочный францисканец, в облике которого не было и намека на смирение или благочестие, непременно отличающих членов известного ордена. Всадники остановились на отдых в долине под Аларконом. Копыта их коней были сбиты каменистыми дорогами Арагона.

Внутренний огонь все сильнее сжигал как его, так и ее, и был он куда опаснее огня, полыхавшего снаружи.

Они прибыли в монастырь Альмагро с разницей в несколько часов, два дня и две ночи гнал их вперед ветер страсти.

Францисканец назвался учителем латыни. А кармелитка объяснила, что везет инструкции своего ордена в монастырь, расположенный в Барбастро.

И только почти два века спустя, в 1687 году, был напечатан в Венеции в серии “Кастильская пикареска” рассказ одного аббата-вуайериста. Опустив привычные для той эпохи порнографические детали, оттуда можно почерпнуть следующее. После омовения у родника они встретились в удаленной от прочих келье кающихся грешников. Аббат пишет:

Грубые одежды скользнули к ее алебастровым ногам, и в лунном свете засверкало прекрасное обнаженное тело. Голову ее еще покрывала белая накрахмаленная тока (пикантный в данной ситуации знак принадлежности к религиозному ордену), белые крылья которой походили на крылья мраморного ангела с надгробия Лоренцо Медичи во Флоренции. Но потом была скинута и тока, после чего волосы переливчатой волной – как расплавленное золото, текущее по склонам вулкана, – хлынули вниз. Они рванулись на волю, как рванулся бы леопард, случись какому-нибудь глупцу упрятать его в мешок.

Эта ночь для двух грешников была долгой и многотрудной.

На другой день после заутрени аббат в трапезной услышал от семинаристов, что по странному совпадению почти у всех у них сны нынче были какими-то зоологическими. Один сказал, что видел осла, который хрипло ревел и бился в агонии. Другой – что зеленая гиена рычала под сводами соборной церкви. Юный астуриец описал свой кошмарный сон так: стая волков слилась в пылающий клубок, который с завываниями катался по снегу, растапливая его.

Аббат, судя по всему, также спал дурно, поэтому пребывал в мрачном настроении. Он приказал всем замолчать, а кому-то одному велел читать вслух “Мученичество святой Лусии”.

Уже стоя в дверях, падре Аскона произнес:

– Как странно, что ни францисканец, ни кармелитка, прибывшие вчера, не позавтракали и не явились к мессе, прежде чем продолжить свой путь. Видел ли кто-нибудь их в молельне?

Аббат же добавил:

– На рассвете у водоема умер конь… Отдано ли приказание разделать тушу? Полагаю, это он так громко ржал…

(На самом деле благородный Мадригал погиб оттого, что неосторожно поспешил утолить жажду, измученный раскаленными дорогами и израненный шпорами кармелитки. После разделки части туши засолили для монастырских нужд. Голова, хвост и конечности пошли на благотворительные цели.)

Праздник, устроенный в честь графа де Кабры, длился семь дней и семь ночей. Никогда еще Кастилия не видела ничего подобного. И спираль-свастика, которая всегда вращалась только вправо, пришла в волнение – от самого центра до дальних оконечностей ее лучей. Граф вступал в самый заветный и самый близкий к королям круг, ибо его посвящали в SS.

По сему случаю Изабелла оделась так, как имела право одеваться лишь она одна. Платье зеленого шелка с пышнейшими рукавами. Знаменитое рубиновое ожерелье. Широкий пояс с инкрустациями из лазурита. Конусообразная шляпа на проволочном каркасе в три фута высотой, с верхушки которой тянулась пятиметровая вуаль, похожая на плывущий по ветру туман. Алая юбка со вставками из золотой парчи. Вечером, когда свежело, накидка из рыжих лис – подарок германских родственников, неутомимых охотников.

Она была неотразима! Лицо покрыто пудрой из Александрии. И самые что ни на есть натуральные духи – сок, выжатый из цветов апельсина.

Рядом с ней Фердинанд. Весь в черном. Короткие штаны, высокие сапоги. Шляпа из черного сукна со страусовым пером, тоже черным. На груди пять крупных серебряных слез – символ печали, так как мавры все еще оставались на иберийской земле.

Следом за королевской четой идут граф и графиня де Кабра. Их цвет сегодня – девственно белый. Цвет жертвенности и цвет, подобающий виновникам торжества. Пудра у них на лицах желтая. И только веки графини подкрашены переливчато-розовой, как лепестки мальвы, краской.

Следом за ними – маркиз и маркиза де Мойя. На них мавританские одежды. Супруги, судя по всему, изображают побежденного короля Боабдиля и его матушку.

Торквемада, как и положено, идет без пары. Босиком и в заштопанной сутане. Он держится очень прямо, ибо при каждом шаге в поясницу ему впиваются шипы железного пояса.

Беатрис Бобадилья, по своему обыкновению, выглядит экстравагантно. Она в доспехах из отливающей синим стали и в шлеме с опущенным забралом. На штанах – соблазнительная застежка из красного бархата. Идти она, понятное дело, не может, поэтому ее тянут за собой на специальной тележке два нелепых карлика-венгра, наряженных в матросские костюмчики.

Вся процессия торжественно шествует к почетным местам. Им предписано открыть бал. Герольды, словно сошедшие с картин Витторе Карпаччо, выстроились в два ряда и объявляют имена гостей – не слишком стройно, зато с большим рвением. Флейты-пикколо. Тамбурины. Свирели…

Изабеллу раздражают протокольные церемонии:

– Хватит с нас гражданских войн! Они нас только отвлекают! Пора поскорее начинать другую войну – священную!..

Фердинанд с присущим ему благоразумием возражает:

– Нет, еще не время. Еще не время, сеньора. Прежде нужно отыскать валета с голубыми глазами и заручиться поддержкой смуглого рыцаря…

Между тем со стороны Эстремадуры уже спешили сюда грубые и тщеславные португальцы. Командовала отрядом маленькая Хуана Бельтранеха, опьяненная полученным наконец высоким официальным статусом. С ней был король Альфонсу, ее новоиспеченный фиктивный супруг (как станет потом известно, они отправились в сей злополучный поход, не успев встретиться на брачном ложе). Так что в их медовый месяц тучный Альфонсу, никудышный вояка, получал свой мед из рук бога Марса. Бельтранеха в бешенстве рвалась вперед, будто твердя: “Ну что, Изабелла, видела? Теперь и у меня тоже есть свой мужчина, свой король!”

Начиная бал, очень серьезная Изабелла, чьи движения сковывала длинная вуаль, вывела танцевать донью Леонор де Лухан.

Фердинанд остановил свой выбор на Альдонсе Аламан, чтобы таким ловким способом отвести от себя любые подозрения. (Откровенная наглость порой бывает выгоднее притворства.)

Танцы послужили прелюдией к обеду. Через полчаса все перешли к столам, расставленным по кругу на поляне, где камни – в подражание бургундским изящным выдумкам – были покрашены золотой краской.

Пока подавалось легкое молодое вино и закуски, гостям показали модель удивительного часового механизма. Она была заказана специально в знак внимания к виновникам торжества[45]. Дюжина латунных козочек с тщательно нарисованными завитками, кудряшками и локонами вращалась по кругу на трех дисках, сцепленных друг с другом зубцами. Диски приводил в движение вал. Его, в свою очередь, вращали два мула, которые были спрятаны под прямоугольными металлическими коробами, дабы не противоречить механистичной моде эпохи.

Проплывая мимо главного стола, козочки блеяли с чуть приметным металлическим поскрипыванием[46].

Графиня де Кабра не могла скрыть слез умиления пред лицом столь изысканных и щедрых знаков королевского благоволения.

В таверне “К новой фаланге” сбивались очередные “команды”. Всех пьянили надежды на скорый успех. И Колумб понял, что пришло время рискнуть.

По слухам, от ставок на науку, поэзию и музыку нынче толку не было. А изобретатели и толкователи снов возвращались битыми. Чуть больше везло работникам эротического фронта и новомодным оружейным мастерам.

Ульрих Ницш был в числе тех, кто потерпел позорную неудачу. Он попытался выступить в роли проповедника. Да только кому нужны независимые мечтатели в эпоху, когда любые безумства тщательно упорядочивались и контролировались церковью!

После встречи с патрулем Святого братства его полуживым притащили в таверну.

И вот ведь какие сюрпризы умеет преподносить судьба! Прошло более двадцати лет, и жизнь, словно следуя сюжету, придуманному начинающим романистом, распорядилась так, что теперь Христофор, уже звавшийся Христобалем, утешал Ульриха Ницша, ставил ему на ушибы уксусные компрессы и поил колодезной водой.

В моменты просветления бывший ландскнехт рассказал: под покровом ночи он тайком проник на самую сокровенную территорию власти. Через евнуха, в числе других прислуживавшего королеве, он передал во дворец полное отчаяния философское послание, которое, на беду, было принято за billet doux, то есть за любовную записку от одного из многих и многих сексуальных маньяков. А ведь там говорилось:

Вперед! Человек должен преодолеть себя! Полночь, которой мы окружены, предвещает величественный рассвет сверхчеловека! Вперед! Не станем оглядываться на мораль – прибежище стариков и немощных, тех, кто отрекся от жизни.

Ницша безжалостно отколотили палками и, сочтя мертвым, бросили в канаву. На тевтонских усищах повисла тина. К счастью, стая бродячих собак уже успела отужинать и не пожелала прерывать свой сладкий и сытый сон.

– Ну что? Скажи свое слово и разбейся! – с издевкой буркнул командир отряда Святого братства, устав работать палкой.

Ландскнехт не мог понять – ведь он был немцем, – что не только боги, но и сверхчеловеки уже существуют и презирают пустословие.

Мало того, они приходят в бешенство, когда их берутся описывать или придумывают им название, будто называющий украл у них огонь и потушил его в ледяных ущельях логоса.

Общество вновь отвергло Ульриха Ницша. Чистый инстинкт, не терпящий умствований или “теории инстинктов”, поквитался с ним. И в этом имелось свое здоровое зерно. Уже пришла в движение Колесница власти. Изабелла и Фердинанд будут отыскивать своих собственных героев, своих собственных сверхчеловеков (Гонсало де Кордова, свинопас Писарро, распутный авантюрист Кортес. Этим сверхчеловекам будет плевать на теорию сверхчеловечества. Им будут неведомы милосердие и благородство. Короли найдут для Испании подходящего кардинала – Сиснероса, который скажет: “Запах пороха мне приятнее запаха самых нежных духов Аравии”).

Ульрих Ницш узнал Христофора:

– Помнится, когда-то я сказал тебе: то, что нас не убивает, делает нас сильнее…

Но и Христофор, пытаясь пробиться к эпицентру власти, тоже потерпел неудачу. Дело было так. Отчаявшись ждать впустую и оставаться безвестным, не будучи узнанным теми, кто искал и предчувствовал его существование, Колумб решил присоединиться к рекламной “бригаде”, нанятой корпорацией производителей апельсинов. Однако решение это оказалось слишком циничным и бесплодным.

На большой повозке везли аллегорическую картину: богиню Цереру и три больших шара апельсинового цвета, наполненных мармеладом. Повозку тянули шесть волов.

Колумб и еще пять молодцов заранее погрузились в желе. Планировалось, что, когда повозка будет проезжать мимо королевской ложи, они выпрыгнут оттуда, как фруктовые гномы, и пропоют куплеты с призывом установить таможенные барьеры, чтобы защитить от конкурентов испанские апельсины.

Однако было наивностью полагать, что это хоть кого-нибудь заинтересует и принесет ожидаемые результаты. Мало того, их и близко не подпустили к королевскому лагерю, и где-то на подъезде повозку разграбили цыгане с рисовых полей. Два участника этой дурацкой затеи погибли, захлебнувшись в сладком желе.

Через пару дней Колумб испробовал еще одну возможность передать письмо по назначению – вполне надежную, как ему казалось.

На сей раз речь шла об аллегории механической. О грандиозной модели солнечной системы, изготовленной непревзойденными германскими мастерами. Вокруг длинных шестов медленно вращались большие цветные шары. А на самом высоком шесте крутился во все стороны Колумб в золотом трико. Он изображал Аполлона, который вносит порядок и гармонию в звездный Хаос, вечно угрожающий миру.

К несчастью, его воздушно-акробатические упражнения вскоре утратили задуманный вид, так как слепые мавры, двигавшие конструкцию, в какой-то миг не поладили между собой и разделились на две враждующие партии – интегристов и баасистов. Из-за резких рывков с торса Колумба начали осыпаться позолоченные чешуйки. Это означало позорный провал. Но Христофор, уже падая вниз, все же успел прокричать:

– Земля плоская! Можно плыть на Восток и не бояться соскользнуть в пустоту! Она плоская! Мы доплывем до самых Индий, до пряностей, до специй!

Ехидная Альдонса Аламан, сидевшая рядом с Фердинандом, не преминула пошутить:

– Не добавить ли в вино Вашему Величеству немного перца?

Зато Беатрис Бобадилья через прорези в своем стальном забрале внимательно следила за полетом Аполлона и любовалась торсом незадачливого гимнаста.

А вот Изабелла даже не глянула на него. Она обсуждала с главным поваром чрезмерно завышенную смету банкета. Потом углубилась в долгий разговор с Торквемадой (а тоже углубившийся в него Торквемада был похож на тунисского скорпиона, бьющегося о стенки стакана-ловушки, с помощью которых их обычно и ловят) – о тревожных предсказаниях revenants[47]. Монах, несомненно, обладал тем, что итальянцы называют fascino[48]. Он был сыном тумана и ночи. Время от времени капля крови от вериг стекала по его холодным бедрам и, щекоча кожу, добегала до лодыжки.

Так завершилась первая неделя празднества. Кроме удивительных механических козочек, столь незамысловато намекавших на фамилию виновников торжества, гостей поразили неаполитанские фокусники, которым удалось превратить трех внушительных по размеру фаршированных индюков в трех жареных воробышков (когда сняли крышки с серебряных блюд, они лежали там лапками кверху).

Хронист-гурман описал нам не только барашка и уже упомянутых индюков, но и следующие блюда из грандиозного меню (составлявшие обед и ужин):

Не преминул он также перечислить все фрукты, выпечку, маринады, вафли, а под конец привел длинный список вин – как местных, так и завезенных из Франции.

Именно в эти неспокойные дни в таверну “К новой фаланге” заявился с проверкой патруль Святого братства. Плоские лица, грубая кожа. Наглые глаза игроков в чинчон – только вот слишком тусклые, без живого блеска.

Они потребовали от всех присутствующих предъявить доказательства их христианской благонадежности. Колумб почувствовал близость конца. И даже с некоторым облегчением. Государственный терроризм порождает порочную диалектику: с одной стороны, стремление спастись и убежать, а с другой – желание сдаться, испытать самое худшее. У Христофора дрожали руки, и пришлось ножом обрезать затянувшийся крепким узлом шнурок на черепаховом панцире-накладке, обшитом полубархатом того же цвета, что и панталоны. Такое защитное приспособление в ту эпоху было обязательной частью туалета. Поскольку все знали, что в животном мире единственный самец, способный покуситься на гениталии врага, – это человек.

Начальник патруля с профессиональным недоверием взглянул на то, что предъявил Христофор. Но его тощий помощник-андалусец поспешил высказать свое мнение:

– Чуть коротковат, но сойдет. Черт с ним!

Колумб, как и многие другие, поспешил снова спрятать свой природный документ – с той исключительной бережностью, с какой люди простого звания всегда относятся к любым бумагам, удостоверяющим их личность.

И тогда грозный начальник отряда голосом, хриплым скорее от крепких напитков, чем от служебного рвения, сказал:

– Нам велено отыскать блондина с голубыми глазами, возможно, тайного иудея, хотя и крещеного. Приказ короля! – И он показал валета из карточной колоды.

Ноги у Христофора сделались ватными. Он почувствовал, как у него “подкачали почки”, если воспользоваться элегантным выражением дядюшки Баварелло. Черепаховый панцирь наполнился непрошеной горячей жидкостью.

Толедская проститутка оторвалась от своего любимого заварного крема и посмотрела на него с усмешкой.

Командир сунул валета ему под нос.

– Mai visto[50], – быстро бросил Христофор с уклончивостью опытного мафиози. От страха он перешел на родной язык.

Эти люди были галисийцами и андалусцами. Они получили приказ, но не поняли, что значит “блондин”, и были не слишком уверены, какой цвет соответствует на самом деле слову “голубой”. Кроме того, у карточного валета были на ногах плоские, как у тореро, тапочки, а не желтые башмаки с закрученными спиралью носами, как у миланского сутенера. Христофор был уверен: сейчас начнется pogrom. Ему и в голову не пришло, что кому-то вздумалось искать именно его и что судьба наконец проявила к нему благосклонность. Всякий гений – по определению скептик.

Они задержались у распростертого тела Ульриха Ницша. И почему-то решили, что умирающим он только прикидывается. Поэтому жестоко отходили его рукоятками алебард.

Ницш приоткрыл желтые глаза – совсем такие, как у львицы Руссо-Таможенника, прячущейся в зарослях у лесной поляны. И его снова начали бить, так как в бреду он попытался обнять начальника патруля и назвал “королем Фердинандом”. Решив, что умирает, он спешил – хриплым голосом и на родном языке – великодушно поделиться с ним самым сокровенным:

– Gott ist tot! Gott ist tot![51]

И умолял, не отпуская ногу своего мучителя, записать его слова. Затем снова провалился в спасительный обморок.

Один из андалусцев, когда-то воевавший во Фландрии, перевел со свойственной иберийцам тупостью к чужим языкам:

– Он говорит, что Бог – дурак. Вот что он говорит. Тоже мне новость!

Это случилось на девятый день банкета в честь графа де Кабры. В королевском лагере смеркалось, легкий ветер разносил от костров соблазнительный запах. Там поджаривались на решетках гренки с кусочками коровьего вымени, нашпигованная салом козлятина, перепела, кровяная колбаса с луком, а также изысканная птица – индюки и фазаны. Все это будет подано как закуска. Потом придет черед крем-супа.

Слуги переливали вина Галисии, Риохи и Франции из благородных глиняных кувшинов в королевский хрусталь.

Развеселый оркестр пытался попасть в такт движениям труппы турецких акробатов – мужчин с усами, как у Ницша, и толстозадых женщин, обсыпанных блестками и фальшивыми, но очень яркими каменьями.

Именно в этот момент послышался топот стражников и пронзительные крики:

– Бельтранеха! Бельтранеха! Это она! Она!

Офицеры бросились к коням, стоявшим в загоне неподалеку.

Раздался громкий лай легавых и волкодавов, которые сопровождали португальский авангард.

Во главе отряда скакала донья Хуана Бельтранеха. Скакала без седла на буланом тевтонском першероне невероятных размеров.

Португальцы сносили все на своем пути: походные палатки и шатры, временную молельню, королевское отхожее место, жаровни и столы. Разгромили даже площадку для танцев.

Бельтранеха – мстительная, жестокая, насмешливая, но не способная радоваться, даже когда побеждала и унижала врага, – сделала полный круг у королевских столов.

Затем резко остановила своего першерона, чья длинная грива, спадавшая до копыт, была заплетена в косички. На его широченной спине Хуана казалась чем-то случайным, эфемерным и была похожа на факира с печальными глазами, похищенного боевым конем с картины Веласкеса.

– Бельтранеха! По коням! По коням! Прикрыть южный фланг!

Звон шпаг. Свист стрел. Одна заплутавшая арбалетная стрела пролетела через весь лагерь и вонзилась в оркестровую виолу да гамба.

Командиры торопили своих конников. Спешно вставали в строй пехотинцы, но поздно: оскорбление уже было нанесено.

Да и Фердинанд не придумал ничего лучше, как снять шляпу с пером и церемонно раскланяться перед Бельтранехой, будто вассал перед своей королевой. Она побледнела от ярости, когда ее першерон упал на передние ноги, сперва вскинувшись на дыбы.

Вообще-то это дерзкое нападение (португальская вонь заглушила волнующие запахи, летящие от жаровен) не преследовало никаких военных целей. Главным было – оскорбить и унизить. Отряд молнией промчался сквозь королевский лагерь и растворился во мраке. Только самые умные и дерзкие псы чуть задержались, чтобы вознаградить себя за труды, стянув с решеток куски вымени или остатки козленка.

Изабелла не могла снести такую обиду. Граф де Кабра застыл от изумления, увидев, как одним движением разорвала она узкую зеленую юбку – по всей длине ноги до самого бедра – и взлетела на первого попавшегося коня (к несчастью, то была цирковая лошадка с красным плюмажем на лбу, которую турки-гимнасты ценили именно за невероятное спокойствие и делали с ее крупа двойное сальто-мортале).

Изабелла нырнула в темноту. Она положилась на свое чутье, на ненависть женщины к женщине. Проскакала четверть лиги и уже различала впереди отблески лунного света на мокрых от пота спинах першеронов, скачущих по дороге на Эстремадуру.

Она попыталась выжать все что можно из никудышной лошадки. И слышала истерический хохот Бельтранехи:

– Я – королева! Я – королева!

Изабелле казалось, что она вот-вот настигнет соперницу. Но та движениями опытного тореро, освоившего все премудрости португальской школы верховой езды, заставляла коня выделывать вольты и уводила его круп из-под ударов вражеской шпаги. Вот так-то!

Изабелла еле сдерживалась, чтобы в голос не зарыдать от унижения. Обратно она возвращалась рысью. Вдобавок ко всему за ней увязалась свора отставших от хозяев португальских собак.

Этот инцидент должен был покончить с двусмысленным статус-кво. Теперь все подводило к четкому определению целей долгой гражданской войны, которая ляжет в фундамент Нового порядка.

Изабелла обратилась к народу с торжественной речью:

– Господи, только Тебе ведомы тайны сердец, услышь же, прошу Тебя, горькую молитву Твоей рабы и укажи нам путь – как защитить правду и законность, от лица которых было вручено мне королевство!

Изабелла знала: кровопролитная гражданская война нужна. Иначе нельзя укрепить Империю, овладеть миром и остановить нашествие Турка на Запад. Знала: огонь, который перебрасывается наружу, дабы покорить другие народы и образовать Империю, – лишь малая часть внутреннего огня, огня гражданской войны.

Португальцев удалось окончательно разбить на Дуэро, в трех лигах от Торо. Никогда еще шпаги не мелькали так лихо. Обрубки тел, кровь, обезумевшие лошади. И, как случается вечно, больше всего от сей застарелой ненависти пострадали невинные.

Король Альфонсу бежал во Францию. Бельтранеха, его супруга-девственница, вернулась назад вместе с загнанными першеронами и сворой собак. Она удалилась в монастырь и до конца своих дней подписывала заказы на белье и шерсть для вязания словами “Я – королева”.

То были самые тяжелые для Испании годы. Огонь созидания, зажженный Фердинандом и Изабеллой, часто не помогал достичь нужных целей (что характерно и для терроризма в его самом чистом виде). Колумб после неудачи на банкете в честь графа де Кабры все четыре года гражданской войны старался держаться в тени.

Его брат Бартоломе, тоже служивший то в одной, то в другой генуэзской компании, попытался продать космологию Христофора английскому королю. Но безуспешно.

Годы террора Колумб провел в Кордове, выбрав для себя маску гуманиста-националиста. Он стал завсегдатаем аптеки, что находилась на улице Сан-Бартоломе и принадлежала семейству Арана. Каждый вечер там собиралась теплая компания новых христиан, чтобы выразить всяческое одобрение антисемитизму и упрекнуть инквизицию в нерасторопности и чрезмерном бюрократизме. Порой, чтобы гарантировать себе один-два месяца спокойной жизни, они доносили на кого-нибудь из знакомых.

Торквемада вместе со своими оголтелыми монахами-доминиканцами прочесывал города и села и постепенно пришел к ужаснувшему его самого выводу: зараза успела проникнуть повсюду! За минувший век, несмотря на то что гонения становились все более суровыми, дурная кровь пропитала все общество.

О количестве высланных и казненных даже подумать нельзя было без ужаса. Всего за одну неделю 1487 года Торквемада проверил 648 природных мужских документов. В своих урологических исследованиях он был неутомим. “И урывал часы у сна”, – как будут говорить позднее о подвижниках науки.

Зло просочилось весьма глубоко. Много евреев успело укрыться и за церковными стенами: то и дело у какого-нибудь архиепископа появлялось на столе кошерное мясо. А сколько новых христиан изобличило себя привычкой готовить пищу с базиликом, а по субботам довольствоваться весьма скудной трапезой.

Любой общественный писсуар превращался в источник доносов.

При дворе, в магистратуре, среди высших военных чинов встречались и крючковатый нос, и по-особому торчащие уши, и вековая печаль во взгляде. А все это безошибочно указывало на еврейские корни.

Так что оправданная жестокость гражданской войны в какой-то мере даже смягчала гнусность повседневного террора.

В аптеке Араны почувствовали, что кольцо вокруг ее завсегдатаев сжимается. На шутки и всякую высокоумную болтовню они отвечали теперь невеселым смехом. В нем ощущалась внутренняя тоска, страх перед чеканной дробью шагов Святого братства и палачей-доминиканцев, которые проникали повсюду, якобы собирая подаяния, а на самом деле зорко за всеми приглядывая.

– Суд? Какой еще суд! В огонь! Бог укажет: горит – значит, еврей! Настоящие христиане не горят, они подобны зеленым ветвям с Древа жизни…

Той ночью случилось очень странное и весьма важное для Колумба событие. Но прежде ему довелось пережить сильное потрясение.

В полумраке аптеки – лампу еще не успели зажечь – он, к ужасу своему, вдруг увидел Филипу Мониш Перештрелу. Бледную и прекрасную. Сердце его заколотилось как бешеное. Да так сильно, что он не устоял на ногах и сел прямо в чан с пиявками. В ушах у него зазвенело, будто перед обмороком.

Однако Христофор взял себя в руки и вгляделся попристальней: нет, то была вовсе не Филипа, а Беатрис Энрикес Арана, бедная родственница аптекарей, дочь скромных поставщиков базилика, чеснока и корицы. Торквемада казнил их (он был родным дядей Беатрис и вознамерился уничтожить – вместе с родичами – любые свидетельства о собственном иудейском происхождении).

Беатрис успела спастись, спрятавшись в амбаре, и ее приютили в аптеке. С тех пор она жила там как человек, который хоть еще и не умер, но уже отрешен от всего земного и уверен в своей принадлежности царству усопших. Поэтому никто не докучал ей ухаживаниями или сватовством. И всякий луч света – естественный или искусственный, – падая на лицо этой девушки, казался отблеском костра.

У нее был ласковый и покорный взгляд. С первого дня своего пребывания в аптеке занималась она самой черной работой. Из особого рода деликатности ее никогда не просили зажечь свечу, когда начинало смеркаться, или принести дров для очага. Она сама все понимала и молча, безропотно брала огниво и принималась за дело.

Итак, Христофор быстро убедился: перед ним стояла не та, другая, не его покойная жена Филипа. Он увидел нежный профиль, фигуру восемнадцатилетней девушки и гладкие волосы, которые упали ей на лоб, когда она вставала на колени, чтобы раздуть угли.

Тремя днями позже, наблюдая за ней, когда она занималась той же работой, он почувствовал здоровое животное желание.

Все случившееся потом можно объяснить так: Колумб изрядно переигрывал, стараясь выглядеть истовым католиком, и, видимо, хотел показать, что чудом спасшаяся еврейка Беатрис для него – не больше чем вещь. Он подошел и решительно запустил руку ей под юбку. Это видели все. Но никто не придал его жесту любовный смысл, ведь эта девушка словно бы не существовала.

Она смотрела на него молча и, должно быть, все понимала. Такая связь была весьма удобна для Христофора, поскольку подобные отношения не вызовут пересудов и не привлекут к себе внимания. Беатрис считалась хуже чем вещью – вещью ничтожной, которая, если хотите, не имела товарной стоимости. Хуже мавританской проститутки.

Она отдавалась покорно, нежно и сама никогда не испытывала наслаждения (видно, считала себя недостойной этого или, как скажет потом Томас Манн, “боялась прилепиться к жизни”).

Но и Христофор по причине своей метафизической порочности не воспринимал ее как что-то реальное. “Она вроде как и сделана из плоти, но все-таки…”

Беатрис без печали провожала день уходящий и без радости встречала день грядущий. Восточная мудрость? Нет, она просто устала бояться и думать о неизбежной жестокой смерти.

Скорый конец – лучше долгой и мучительной тоски. В этом Беатрис была убеждена.

Ее положение казалось настолько отчаянным, что никто и вообразить не мог, что она вдруг вздумает на что-нибудь пожаловаться – будь то остывший суп или кровоточащий палец, который она порезала, кроша ножом петрушку.

И тем не менее ни к одной женщине Колумб не привяжется так, как к Беатрис. Их не-связь, замешанная на презрении экзальтированного христианина к нечестивой иудейке, продлится двадцать лет (пока их не разлучит смерть).

Каждое соитие этой пары было окутано тайным очарованием – как путешествие Орфея в мир мертвых. Беатрис обитала в царстве смерти. Была жертвой, о которой, судя по всему, палачи просто забыли, промахнувшись в первой попытке.

После того как они стали повсюду ходить вместе (не образовав пары), Беатрис следовала за Христофором на расстоянии трех шагов – молчаливая, хрупкая, покорная. Как только они переступали порог аптеки, она скрывалась где-то за стойкой и принималась за работу, а он занимал почетное кресло в том углу, где собиралось избранное общество.

Ее предсмертие вносило отчужденность и неустойчивость в их отношения. Как-то Христофору пришлось отправиться по делам в Мурсию. Возвратившись в аптеку, он спросил:

– Ты еще здесь?

Она кивнула, опустив глаза, как если бы то, что она до сих пор жива, было чистой случайностью или нелепым проступком.

Где бы она ни была, дома или в аптеке, рядом с ней лежал скромный узелок с самыми необходимыми для тюрьмы вещами. С теми, которые, по ее мнению, разрешено иметь при себе в застенках святой инквизиции, пока не наденут на тебя санбенито, предписанный костровым этикетом.

Когда Колумб, сидя в аптеке, распространялся о насущной необходимости уничтожать евреев, она согласно кивала. А он говорил о чистоте крови, о коренной связи с землей и о том, как важно, чтобы все соединилось в Одном Народе, Одном Королевстве и Одной Вере.

Через девять месяцев, день в день, родился Эрнандо Колумб (будущий историк). Так окрестил его Христофор в честь короля[52].

А Беатрис подняла завернутого в льняную мантилью младенца и торжественно, на глазах у повитухи и соседей, передала Христофору, будто говоря: “Возьми, он твой, и только твой. Я его всего лишь родила, но я – иудейка…”

Меж тем беспокойство Христофора день ото дня росло. Ему казалось, что за ним следят, шпионят. В те времена, как и при всяком терроре, нельзя было наверняка знать, зачем человека куда-то призывают – чтобы надеть на него капюшон палача или капюшон смертника.

Колумбу и в голову не приходило, что его грандиозные планы начали каким-то образом переплетаться с планами других людей.

Погромы принимали масштабы невиданные. Сомнений не было: все закончится изъятием как денег, так и земель. И страшным массовым изгнанием.

Диаспора искала место, где можно будет обрести спасение.

Уже давно такие люди, как Сантанхель, Колома, маркиз де Мойя, и другие влиятельные обращенные поняли, что именно они должны найти отчаянного и дерзкого человека, способного повести за собой еврейство в Новый Израиль.

Их планы предполагали два этапа: сперва открыть новые земли, а затем добыть золото (но не у евреев), чтобы обеспечить исполнение великих замыслов Фердинанда и Изабеллы (разбить мавров, захватить Францию, подчинить себе папу, утвердив на Святом престоле род Борджиа, и, наконец, овладеть миром).

До нас не дошли подробности тех совещаний, что происходили в финансовых компаниях. Очень мало действительно важного сохраняется на бумаге – отсюда изначальная необъективность исторической науки.

Точно известно лишь одно: таинственные эмиссары зачастили в аптеку Араны.

Сегодня мы уже хорошо знаем, почему Колумб столько лет не решался проникнуть в центр правовращающейся галактики власти. Как замыслы короны, так и планы межнациональных компаний казались ему легковесными, суетными и слишком по-человечески корыстными. Он считал их лишь повторением уже давно пройденного.

А ведь Колумб, как известно, был потомком Исайи. И мечтал о единственном в своем роде, важнейшем для судеб мира подвиге: о возвращении в Рай, то есть туда, где нет смерти.

Да, пока еще возможно было вернуться в тот сад, из которого Иегова изгнал доверчивого Адама. То есть одолеть ту высокую стену. Яхве не сказал последнего слова и в последний миг остановит руку Ангела-истребителя, пораженный отвагой и разумом человека. Иными словами, позволит Прометею спасти истекающего кровью, скорбящего Христа.

Идея Колумба имела графическое воплощение: на пергаменте, сделанном из кожи нерожденного козленка, посреди моря-океана он отметил точку, где реальность перетекает в трансреальность и где посвященному будет дозволено перейти от ничтожности человеческого времени к открытому пространству вечности без смерти.

Разумеется, Христофор не мог доверить свою тайну кому попало. Слишком это было бы рискованно. Ведь чем выше истина, тем больше риск, размышлял он.

Между тем испанский папа упорно вел к обновлению церковь, приниженную излишне благочестивыми клириками, а также культурой смерти и монастырской ленью.

Родриго Борджиа, теперь уже папа римский Александр VI, выехал на площадь Святого Петра следом за труппой негров-паяцев и грандиозным оркестром, исполнявшим скорее военную, нежели церковную музыку.

Александр сидит на белой лошади, одетый в черный бархат, на поясе у него шпага и кинжал с золотой рукояткой. На груди – цепь с небольшим распятием. Фигурка Христа вырезана из китайского нефрита.

Рядом с ним едет очаровательная Джулия Фарнезе, его любовница, чей брак он благословил, дабы иметь возможность всегда держать ее при себе.

Они возвращались из замка Святого Ангела, где почтили своим присутствием благотворительный обед для народа (приглашены на него были исключительно римские нищие и проститутки). И долго еще на дороге, ведущей от Лунготевере, стоял запах перца, чеснока и шафрана.

На том обеде плебс, привыкший к макаронам и porchetta[53], угощали великолепной паэльей из цыплят, кроликов и креветок, приготовленной в огромных металлических котлах, которые специально доставили сюда из Валенсии.

Папский стол обслуживали повара из Аликанте, и специально для него был приготовлен нежнейший рис a banda[54].

Следом за папой и Джулией Фарнезе ехала Лукреция Борджиа, одетая строго по-испански: черное платье и вышитая мантилья. Правда, из-за плаща-накидки и цыганистых оборок она слегка напоминала будущих героинь Федерико Гарсии Лорки.

Там же присутствовали сын его святейшества Чезаре, кардинал Веньер, кардинал Орсини, архиепископы Неаполя и Сицилии, а также венецианские синьоры: Морозини, Гримальди, Фоскари, Марчелло. Бароны Колонна. Профессиональный убийца дон Микелетто Корелья, а также отравитель при доме Борджиа – Себастьян Пинсон.

Площадь огородили деревянными щитами, покрашенными в цвета Ватикана. Были приготовлены помост для знати и ложа под балдахином для папы, его любовницы и Лукреции. Там же устроили импровизированную арену для боя быков[55]. А далее произошло и совсем неслыханное (много позднее этим будет искренне возмущаться немецкий историк Моммзен). В тот раз единственным матадором предстояло стать кардиналу Чезаре Борджиа.

Первого – и довольно вялого – быка он сумел сразить, сидя на коне, и одним ударом копья. Ко второму, очень прыткому и совсем бешеному, долго искал подход и прикончил его тоже одним ударом – большой шпагой. Тем самым Чезаре подтвердил свою славу “головореза” и показал, как ловко умеет управляться со шпагой, держа ее двумя руками.

Третьего быка он поджидал прямо у дверей загона. Жест красивый, но прием не слишком опасный. Зато невежественная итальянская публика ревела от восторга.

Четвертого Чезаре убил легкой рапирой – и тем самым положил начало этой изысканной моде. Он проявил смелость и коварство, бросившись меж бычьих рогов и помешав быку стать победителем.

Пятый, едва успев вырваться на арену, вспорол брюхо нескольким лошадям и вызвал обмороки у римских маркиз. Чезаре подождал, пока крики стихнут, и взмахом красной кардинальской шапки посвятил быка публике. Бык был черно-белый, тонкорогий, слегка косоглазый. И порода его, и вся стать были достойны высшей похвалы. С ним Чезаре испробовал неизвестный до той поры прием, который заставил зайтись от крика испанскую солдатню, понимавшую толк в корриде. Он дразнил быка пурпурным кардинальским плащом и встретил его атаку вдохновенным выпадом. На один лишь миг, быстротечный и волшебный по силе напряжения, человек и животное составили вместе прекрасную фигуру, и ее изысканность затмила мрачный смысл их поединка.

Леонардо, военный инженер из Винчи, не смог удержаться и сделал несколько быстрых набросков, стремясь уловить и запечатлеть этот варварский и утонченный ритм. Он успел заполнить шесть блокнотных листов (к несчастью, они погибли во время пожара в ратуше в Форли во время Второй мировой войны).

Последний бык – пятнистый, красно-коричневый, с огромными рогами – дал Чезаре возможность по-новому блеснуть своей отвагой. Кардинал провел бой пешим, обернув плащ вокруг руки. Папа, его родитель, млел от восторга, созерцая доблесть сына, достойную пера Данте. И не смог сдержаться. В тишине арены, устроенной на ватиканской земле, зазвучала испанская речь:

– Вытаскивай его, вытаскивай его из-за барьера, прирос он там, что ли? Веди его понизу! Свободней, свободней! А теперь левой!

Для последнего удара Чезаре выбрал рапиру и нанес два пробных удара и один финальный, к сожалению, немного низкий.

Послышались восхищенные вопли простолюдинов и одновременно – сдержанные, но резкие протесты христиан из тех частей Европы, где привыкли изгонять беса жестокости иными способами.

Клирики с фигурами в форме луковицы, сторонники доморощенного пиетизма, были возмущены. Они, естественно, не сумели разглядеть в корриде обновленный символ гармонии. Им было неведомо, что бой человека с животным может обретать разный смысл в зависимости от обстоятельств – и восприниматься каждым зрителем по-своему. Быки на арене сродни картам Таро. Одни и те же рисунки образуют разные комбинации и означают то предсказание, то откровение, то наставление.

Когда Александр VI с Джулией Фарнезе покидали площадь, он понял смысл еще одного символа – зверя на арене. Вместе с обезоруженным свирепым пророком Джироламо Савонаролой уйдет в прошлое эпоха ненависти к телу, зависти к плотским радостям и любым формам счастья. Еще во время боя Чезаре с четвертым быком папа римский принял внутреннее решение – отправить Савонаролу на костер, а пепел развеять над Флоренцией. Сжечь его так же, как сам суровый монах сжигал на паперти в своем приходе венецианские гравюры с прелестными обнаженными девушками. И для церкви то будет концом целой эпохи.

Ночное празднество поражало воображение. Никогда еще не запускалось столько сверкающих всеми огнями ракет. С особым радушием принимали венецианскую знать. Большие, умело подсвеченные картонные гондолы, казалось, плыли по воображаемому Canalazzo. А в них юные девушки и женоподобные мальчики распевали такие песни, от которых святоши убегали, крестясь на ходу:

Помни, кто во цвете лет, —

Юн не будешь бесконечно.

Нравится – живи беспечно:

В день грядущий веры нет[56].

Банкет в честь графа де Кабры возобновился лишь по прошествии четырех страшных лет. За годы гражданской войны спираль власти слегка скособочилась, ее центр потерял устойчивость, и только теперь она смогла восстановиться, но уже в Кордове.

Колумб со временем почти оставил мысль примкнуть к одной из “команд” ловцов удачи.

Но в глубине души продолжал надеяться на генуэзских купцов и библейские пророчества. Все эти годы он читал, много читал. Чаще всего Библию, которую воспринимал как семейную хронику.

– До чего хорош Давид! А Исайя? Настоящий мудрец! – восклицал он, пока Беатрис, как всегда молча, сушила у окна распущенные волосы, вымытые в настое левкоя (чтобы Христофор не почувствовал аромата смерти).

По вечерам Колумб по-прежнему вел умные разговоры с философами из аптеки. Случалось, на него накатывало вдохновение, он запирался и что-то сочинял, так как считал себя поэтом и верил, будто любое великое деяние – частное или общественное – только тогда будет чего-то стоить, если увенчается великой книгой.

В аптеке обсуждалось, как еще можно проникнуть на знаменитый банкет.

Стало известно, что корпорация германских оружейников (они были извечными соперниками оружейников фламандских и мечтали заполучить рынок с большим будущим) привезла огромного механического дракона. Этот дракон, сраженный картонным святым Георгием, выпускал на волю голубку (вполне себе живую). Голубка, выдрессированная с помощью изощренных пыток, сначала суматошно кружила в небе, а потом находила приют на груди королевы Изабеллы.

Сомнений уже не осталось: достижения механики и чудеса часового искусства подвели мир к порогу невиданной технической революции.

На банкете подавали великолепных куропаток в лимонном соусе. Хронист Фернандо дель Пульгар написал о них так:

Если еще недавно летали они вольно в окрестностях Бальсы, то сегодня, подрумяненные на костре из апельсиновых поленьев, летают еще выше – будто ласточки в небе монаршего гурманства. Сытным своим мясом, как и своей смертью, наступившей в нужный час, заслужили они завиднейшую из судеб – доставить наслаждение королям.

Правда, той веселости, что царила здесь когда-то, уже не было, причиной чему послужили супружеские раздоры.

Вокруг Фердинанда так и вилась Альдонса Аламан. Теперь он почти не обращал внимания на Беатрис де Бобадилью, утомившую его своей спесью.

Фердинанд брал с собой Альдонсу на все военные церемонии.

Изабелла – живое воплощение страдания и упрека – ходила в одеянии кающейся грешницы. Носила власяницу. Громко что-то выкрикивала на латыни.

Ярость ее обрушилась на Бобадилью: Изабелла обвинила ту во всех смертных грехах и выдала замуж за аделантадо Канарских островов. И это был весьма изощренный способ устранить соперницу, изгнать ее подальше от двора – наказать, вроде бы награждая.

Всего двумя неделями раньше королева родила Хуану Безумную, которая уже в раннем детстве показывала странность и трагичность своей натуры. Придворные священники, астрологи и прорицатели узрели в том ужасную печать династии Трастамара.

Изабелла поняла, что родила на свет детей слабых, а поэтому Испании еще долго будет нужна ее железная рука.

Инфант Хуан был необыкновенно умен, но настолько чувствителен и нежен, что однажды, когда конь понес его, не мог решиться натянуть узду (боясь причинить животному боль железными штырями) и чуть не погиб.

Общая ситуация была крайне сложной. Пришло новое сообщение. Турки напали на Родос, сровняли его с землей и намеревались растянуть занавес из ятаганов до юга Италии, до Отранто. Фердинанд решил встать во главе сорокатысячного войска и покончить с арабским вопросом в Испании.

Именно так начался его последний поход – на Гранаду.

Хроники доносят до нас подробности этого важнейшего события. Разгром графа де Кабры в Моклине. Затем путь войску Фердинанда преграждает гора между крепостями Камбиль и Альхабар. Изабелла и епископ Хаэнский подряжают шесть тысяч землекопов, и те начисто срывают гору, мешавшую пройти артиллерии. На это они потратили двенадцать дней. Путь к победе для Фердинанда был открыт.

Потом – Малага. Поражение турецкого флота на Мальте. Задержка в Альмерии. Каравака-де-ла-Крус. Осада Басы. И наконец – падение славного Гранадского королевства, падение короля-поэта, который теперь мог оплакивать, как женщина, то, что не сумел защитить, как мужчина[57].

После 777 лет магометанского владычества имперский католицизм был утвержден повсюду.

Всем стало понятно: начинается новый период – морской, хотя на суше еще полыхают костры.

После завершения священной войны надо будет приступать – непременно – к спасению мира.

В аптеке отнеслись к подобным планам скептически.

И вот однажды в полдень там услышали звон сабель и цокот копыт, которые замерли перед дверью.

Мальчишка-посыльный подсмотрел в щелку: люди из Святого братства заполнили всю улицу, перекрыв любые пути к спасению. Воины в черном с белыми крестами на груди явно замышляли что-то серьезное. То ли грандиозный погром, то ли просто выборочную проверку.

Беатрис Арана сразу же все поняла. Молча отпустила она фунт пиявок вдове Торреса, тщательно, чтобы не осталось тины под ногтями, вымыла руки, поправила перед мутным зеркалом собранные в пучок волосы и взяла свой узелок смертницы.

Потом тихо попрощалась с каждым по очереди:

– Прощай, Бернабе. Прощайте, сеньора Торрес. Счастливо оставаться, дядюшка. До свидания, дорогой Христофор…

И с непритворным спокойствием направилась к двери, но проход ей перегородили толсторожие воины Святого братства.

– В сторону! – приказали они.

– Мы разыскиваем Колумба Христофора, или Христовао де Коломба, или Колона Мальоркинца. Блондина с голубыми глазами. Приказ Королевского дома. Велено доставить ко двору.

Беатрис посторонилась. Она была разочарована – опять не удалось покончить со всем раз и навсегда.

Колумб, раздувшись от гордости, покинул аптеку. Он ни с кем не попрощался. И твердо надеялся, хотя и без всяких на то оснований, что его не убьют. Верил, что наконец-то настал его час. Христофор был игроком и теперь решил: ему выпала счастливая карта.

Он сел на мула, будто всю жизнь только на мулах и ездил, и тронулся в путь в окружении неразговорчивой стражи, которой был дан приказ привезти его в условленное место.

Его привезли в Мескиту, бывшую Соборную мечеть Кордовы. В Апельсиновый дворик. Стражники тотчас исчезли. Он остался сидеть на муле – в полном одиночестве. Неумолчно журчал фонтан. Уже сам этот звук давал ощущение прохлады среди полуденного зноя. Мул время от времени взмахивал хвостом, отгоняя мух.

Наконец Колумб собрался с духом: спешился и зашагал к тайной калитке, ведущей в Мескиту, которая почиталась седьмым чудом света.

Он вошел в тенистый и почти прохладный лес из колонн. Тонкими антеннами тянулись они вверх. Робко и боязливо двинулся Христофор вперед – во дворец божества, низвергнутого политикой.

Из темноты до него долетел отчетливый взрыв хохота, осколки которого тотчас подхватило эхо.

Он шел с опаской, словно кошка в незнакомом доме. Совсем рядом кто-то быстро пробежал в мраморной колоннаде – и вновь воцарилась тишина.

Молнией сверкнула догадка. Колумб помертвел от ужаса.

Где-то в полумраке вроде бы различил он легкую фигуру, летящую в танце. Босые ноги едва касались холодного камня.

Певучий голос со смехом произнес:

– Ко-лумб! Ко-лумб! Ко-лом-бо…

Но то была лишь жалкая копия того божественного гласа, который слышал он когда-то у моря. Новый взрыв смеха. Тут же раздался властный мужской голос. И опять тишина.

Только тогда увидел он в просвете между колоннами танцующую фигуру, то ли одетую в греческую тунику, то ли просто окутанную вуалью.

Это была прекраснейшая из женщин. Колумб почувствовал страх, любопытство и желание.

У нее были прямые длинные волосы. Ее ноги с сухим стуком касались пола и тотчас спешили оторваться от него, а одежды легкой дымкой взвивались вверх. А еще ему почудилось, будто до него долетело ее дыхание, дыхание женщины-самки.

Да, это была она. Христофор больше не сомневался. Он упал на колени. Его душило волнение, вернее, что-то вроде священного ужаса, словно пред ним внезапно явилось нечто сверхъестественное.

Круг танца сужался. Что это? Сегидилья? Ритм движений был настолько четким, что заставлял услышать несуществующую музыку. А женщина, танцуя, как ему казалось, ни на миг не переставала улыбаться.

У Колумба не было больше сил, он опрокинулся спиной на каменные плиты. Страх сковал его.

Танцовщица сделала еще два круга и наконец остановилась рядом. Он ощутил, как нога, впитавшая прохладу мозаичного пола, опустилась ему на грудь – жаркую и трепещущую. Грудь жалкого плебея.

Губы Колумба задрожали, ему хотелось заплакать, чтобы хотя бы таким способом разрядиться, но не получалось. И тут он познал нечто совершенно неожиданное: его мужская плоть втягивалась вглубь тела, точно улитка, почуявшая опасность.

Он дерзко скользнул взглядом по прекрасной ноге, увидел тонкую лодыжку и очертания сильного бедра. А еще выше – синюю тьму полуночного моря.

Дикая страсть заполнила все его существо, но – как ни странно – то, чему полагалось при этом возбудиться, оставалось невозбудимым.

Ее присутствие, тяжесть ее ноги на груди – все это несло Колумба к берегу несказанного физического блаженства.

Естественно, он не мог знать, что испытывал то редкое эротическое состояние, которое, по выражению некоторых ученых, ведет к “экстрагенитальной поллюции”, или “интраоргазму”.

Все направляется внутрь, тьма сперматозоидов, бунтуя, выбрасывается прямо в поток крови и вместе с ней проходит сквозь мускулы, попадает в органы – в каком-то диком, неистовом cross-country (или cross-body[58]). Хотя еще от прародителей наших заведено, что они должны стремиться наружу, отыскивая “другого человека”.

Колумб чувствовал, как вены и артерии его наполняются кипящим, игристым вином Шампани (или сидром – такое сравнение в его случае звучало бы уместней).

Душа, ошеломленная мучительным желанием, расправляла крылья. Глаза сияли в темноте золотистым огнем. Он почувствовал, как крошечные воины-волшебники, несущие в себе невероятную силу наслаждения и оплодотворения, заполнили все уголки его тела – от большого пальца ноги до кончика носа.

Миллионы легких, но настойчивых и тревожных толчков. Так рождающийся младенец ищет выход к свету. Поры Христофора раскрылись, ему захотелось смеяться, хохотать, словно от щекотки.

Именно тогда достиг он второй степени паноргазма. Вся кожа его трепетала – как пыльный коврик, который старательная португальская горничная выбивает у окна.

Он достиг ауры космического масштаба.

У него заложило уши, будто он резко вознесся на большую высоту. Глаза, как у эпилептика, вылезли из орбит.

Всего лишь краткий миг – но этот миг дал ему неизмеримое наслаждение. Всего лишь миг – но был он богаче, чем целая жизнь аскета или учителя латыни.

Семя вышло из него вместе с потом. И вместе с едва различимым запахом молотого эстрагона.

Христофор лежал, весь покрытый млечной сукровицей, нестерпимо усталый. Его руки – от плеча до кончиков пальцев – налились свинцовой тяжестью.

Сегодня нам не так уж и трудно – в свете достижений психоаналитической науки – найти объяснение данному случаю: потенция плебея Колумба была блокирована присутствием королевы. Такое торможение было вызвано классовым неравенством.

Пред ней, королевой, плоть его стала бессильна. (А значит, ошибается великий писатель Алехо Карпентьер, допускавший, будто существовала сексуальная связь, полноценная и свободная, между мореплавателем и его госпожой. Благородный демократический пафос приводит Карпентьера к вполне простительному заблуждению. Но ничего подобного быть просто не могло. Не могло, и все тут. В физическом плане робость плебея оказалась безмерной. Зато безмерной была и его метафизическая раскрепощенность, поэтому он достиг освобождения через паноргазм.)

В лесу из неподвижных мраморных колонн оба они образовали неподвижную фигуру, будто изваянную из камня.

Так стал Колумб адмиралом моря-океана (а еще он получит восемь тысяч мараведи, право называться доном и носить золотую шпору).

Между тем Изабелла продолжила свой молчаливый танец. Но теперь она удалялась – плавно скользя и описывая ровные круги, будто чертила спираль.

И снова раздался грубый хохот. Так обычно смеются арагонские крестьяне.

Потом Христофора как колпаком накрыла тишина, и он, кажется, потерял сознание. А очнулся от ударов и пинков воинов Святого братства:

– Ну пошли, пошли! Иудейское отродье!

Они смеялись. Снова пинали его. Он попытался улыбнуться, чтобы их задобрить.

Дневной свет ослепил Колумба. Его швырнули под копыта прежнего мула. И сказали, что жалованье заплатят после первого марта, а 11 марта он должен явиться ко двору, где вместе с королевской свитой будет участвовать в репетиции торжественной церемонии – вступления монархов в покоренную Гранаду.

Стражники ушли, гогоча и поплевывая бобовую шелуху. Грубые животные. Верные служаки! Что с них взять!

To, о чем мы только что рассказали и чему, по общему мнению, суждено было сыграть такую важную роль в судьбах Запада, случилось 9 апреля 1486 года. Колумб знал: пережитое им в этот день словно печатью скрепляло великий договор. Королева стала его тайной союзницей в самой тайной из авантюр – поисках Рая!

Воины-орлы и воины-леопарды смотрели на него недоверчиво. Они были верны своему богу – Тескатлипоке, богу-воину, вечному противнику всезнающего и хитрого Кетцалькоатля. Но верховный жрец Мехикатль Теоуатзин был готов к тому, что их нелегко будет заставить принять истинную теологию. Ведь известно: “Солдат думает ногами, действует руками, а в конце концов за все расплачивается головой”.

Да, они молоды и красивы. У них несгибаемая воля. Но к несчастью, они слишком верны Принципу Эффективности.

Сейчас воины сидят вдоль стены на длинной скамейке, расписанной орлами и ягуарами, в зале инициаций главного храма Теночтитлана.

Великолепное утро. Прозрачный воздух. Чистейший воздух. Ветер принес его из Теотиуакана, “края безоблачной ясности”[59].

Чуть заметно золотится нежаркое солнце. Умирающее солнце, чьи щупальца-лучи уже обглоданы черными орлами – посланцами ночного поднебесья и первозданного хаоса.

И даже кровь тысяч воинов, принесенных в жертву при открытии храма Уицилопочтли, не оживила анемичное светило.

Жрец посмотрел на воинов сурово, властно и сказал:

– Нет! Нет! Люди, что придут из-за моря, носят бороды. У одного из них борода будет рыжего цвета. Они уже близко (есть донесения). Нет! Это вовсе не дзидзимины, не демоны мрака, которые в глубине восточного неба только и ждут, когда наступит час пожрать последнее поколение людей. Нет! Те, что теперь направляются к нам, – самые последние из младших богов. Идут они из-за Великого Моря. Ведет их Кетцалькоатль, он и предсказал это пришествие. Говорю вам: они бородаты, добры и, возможно, слишком похожи на людей…

Воины-орлы и воины-леопарды глядели на него со спокойным изумлением, как люди, обученные доверять только ловкости собственного тела и силе оружия. Они уважали теократический порядок. И ни один не решился выразить сомнения.

А Мехикатль Теоуатзин меж тем напомнил им строки священного поэта:

Всякая луна

Всякий год

Всякий день

Всякий ветер

Проходят свой путь

а потом исчезают

Так же и всякая кровь

Спешит туда, где ждет ее покой.

О близком будущем он говорил им с уверенностью профессионального мечтателя:

– О! Те, что спешат сюда, прекрасны! Это дети мутации. Они добры! Они щедры себе во вред и готовы вынуть кусок хлеба у себя изо рта, дабы накормить ваших детей. Насколько я знаю, их человекоподобный бог велит им возлюбить ближнего своего, как самого себя. Они не несут нам гибели, поскольку ненавидят войну. Они будут уважать наших женщин, поскольку их бог – а это бесконечно справедливый бог – велит им не желать жены ближнего своего. (И это правило они соблюдают особенно строго.) Они поклоняются книге, написанной мудрецами и поэтами. Их бог – несчастный человек, претерпевший муки, пытки и погибший от рук солдат. Они не презирают слабого! Слабого они любят! И я говорю, возвещаю вам: они ненавидят войну, жестокость и насилие. “В чем же их сила?” – спросите вы. На что я отвечу: “В доброте и любви. Вот в чем их сила”. Видя раненого, лобызают они язвы его и врачуют их. Даром накормят голодного. Помогут отыскать дорогу слепому. Им ненавистно богатство, ибо они считают, что это сети, расставленные демонами зла. Как нам стало известно, если кто-то ударит их, они с кротостью подставляют другую щеку, дабы получить еще один удар. Можете ли вы представить себе такое? Однако не отворачиваются они и от обычной жизни: умеют приумножать пищу и разные вещи, а также строить дома. Им удалось покорить молнию небесную и заточить ее в металлические трубки длиной в руку… А теперь я спрошу вас, воины: “Если они покорят нас, не будет ли это и нашей победой тоже?” Вот почему вождь из Тескоко – с присущей ему благородной мудростью – в год 4-Калли приказал закрыть все военные школы. Наступает цикл доброты. Зачем нам оружие? Приходит солнце братства и цветов. Вспомним же песнь Уэхоцинго: