Хронология

1498 Сладчайший воздух. Прекрасные, простодушные люди. Ландскнехт Сведенборг и язык ангелов. Райская нагота. Анакаона, Сибоней, Бимбу. “Из-за моря пришли к нам бородатые боги”.

1499 “Декрет о наготе” и “Декрет об образе жизни”. Греха больше нет. Последняя месса. Ульрих Ницш и рождение сверхчеловечества. Новые путы Колумба. Падре Лас Касас и доказательство отсутствия Бога.

1499 Рольдан: первая американская революция. Бордель Дьяволицы. Лихорадка трудолюбия. Ангелы в цепях. Конец трагической богословской ошибки. Разграбление Рая.

11-Àõàó[98] Донесение в Теночтитлан: “Прибыли великие собиратели камней для своих построек”. С ними злые псы. Конец солнечного цикла.

1500 Смерть возвращается в Кастилию. Конец секты искателей Рая. Фердинанд подписывает приказ об аресте адмирала. Восстание псов. Колумб в кандалах. Восточные Врата разобраны и отправлены в брюссельский Католический университет.

Славное апрельское утро. Вот уже две недели, как двор стоит лагерем в живописной долине неподалеку от Альмагро. Короли направляются в Барселону – то ли немного развлечься, то ли по государственной надобности.

На рассвете Фердинанд – а с ним придворные, слуги и своры собак – отправлялся охотиться на кабанов к болотам в окрестностях Аларкона. Стреляли также из арбалетов перепелов и диких индюков. Изабелла вместе со своими дамами устраивала славные пиры: жаркое из говядины со сливами, хрустящие хлебцы, яйца по-фламандски, шкварки по-райски, молочные поросята и куропатки в сидре. Хоть на несколько дней удалось им избавиться от тирании французских и пьемонтских поваров, от их несносно изысканных блюд. Порой дамы и сами принимались за стряпню, следуя советам местных старух. По долине порхал смех. Он катился от ручья до столов, за которыми трудились хмурые чиновники.

Страна превратилась в империю. Мало что осталось от прежнего аграрно-колониального королевства. Появилось и Управление картографии. Вон там, прямо под открытым небом, расположились несчастные немецкие и португальские картографы, и сейчас они громко возмущаются тем, что на бумаги падают листья с деревьев, и тем, что пролетающие воробьи пачкают карты Новых земель.

За покрытыми парчой столами сидят Фердинанд и его приближенные. О чем говорят они? До конца ли сознают, что управляют первой по сути своей мировой державой? Что между охотничьими байками и посольскими донесениями решают глобальные проблемы?

Изабелла выбежала из шатра вместе с маркизой де Мойей. Она старалась поймать легавую суку Диану, которой вздумалось смешаться со сворой призывно воющих собак Фердинанда.

На рассвете гонцы доставили сообщение чрезвычайной важности. И оно испортило королю настроение. Даже разгневало. Ни кардинал Сиснерос, ни Андрес де Кабрера, самый верный из SS, не смогли отвлечь Фердинанда от тревожных мыслей.

Его привела в полное отчаяние одна только мысль о том, на что намекал адмирал в своем невероятно важном послании. Неужели предположения Колумба могут оказаться правдой? Неужели империи придется лишиться обширнейших и самых лучших земель и смириться с тем, что на них наложит руку церковь, объявив эти территории священными и неприкосновенными? Фердинанд кричит:

– Проклятый генуэзец! Его посылали открывать новые земли, искать золото, а он шлет нам перевязанную ленточкой коробку с ангельскими перьями. Рай земной! Разве такое возможно? И как его угораздило попасть именно туда! Недоумок! Тоже мне мистик-самоучка! Небесный демагог! – И король велит, чтобы ему еще раз прочли некоторые куски из письма адмирала: – Ну те, где про женскую грудь…

Изабелла услышала его громкий голос. И уже подходила к Фердинанду, волоча за цепочку упирающуюся Диану.

– Ваше величество, а ведь выходит, что наш адмирал и вправду никогда не верил, что земля круглая. Помните, еще в Санта-Фе он открыл нам свои последние тайные географические открытия: будто земля плоская в человеческом восприятии, но сферична (хоть и не идеально кругла) в космическом плане, как и большинство планет… И теперь он не противоречит себе, объясняя, что похожа она на совершенно круглый мяч, на котором в одном месте наложено нечто вроде женской груди, простите меня за такую деталь. А ведь его сообщение, если оно верно, изменит весь мировой порядок. Начиная с того, что Рим уже не сможет считаться подходящим местом для Ватикана. Наступит всеобщее увлечение мистикой. Никому не будет позволено по-прежнему отдавать должное повседневной суете и земным делам, то есть земные заботы неизбежно отойдут на задний план… – Она опустила глаза долу и многозначительно замолчала.

Фердинанд, чье настроение с каждой минутой все больше портилось, исподтишка пнул ногой Диану, которая, виляя хвостом, подбежала к нему, чтобы обнюхать застежку на его панталонах.

Сидевшая рядом с ним Альдонса Аламан – в экстравагантном костюме кондотьера и черной полумаске, из-под которой сверкали ее озорные глаза, – наслаждалась потаенным смыслом спора между августейшими супругами.

– Но неужели он действительно отыскал Рай земной? Падре Талавера, скажите же нам, что думаете по этому поводу вы?

Падре Талавера вышел вперед. До сих пор он стоял, прислонившись к стволу тополя, среди придворных второго ранга (очень мудрая тактика: не мозолить глаза, но всегда оказываться под рукой, когда того требовали государственные интересы).

Фердинанд продолжал:

– Значит, с девяносто второго года и по сей день, то есть целых шесть лет, когда нами были отправлены в Америку сотни людей, адмирал занимался поисками Древа жизни? Поисками центра Рая? А окружающие его земли адмирала интересовали мало! Вот почему он покинул Эспаньолу и прочие острова. Чтобы продолжать свои поиски. А до прочего ему не было никакого дела! Он вверг нас в невероятные расходы! И что получается? Если дело обстоит именно так, как он пишет, придется слать донесение в Ватикан! Падре Талавера! Это и вправду Рай земной? Возможно ли такое?

Падре Талавера мнется. Не знает, что на это ответить. Да и что можно сказать, к примеру, старухе святоше, которая рассказывает, будто ей явилась Дева Мария и что-то поведала? Для погрязшего в серых буднях священника нет ничего более неприятного, чем столкновение с очевидностью божественного. (Всякая религия, всякая мораль порождаются скептицизмом и тоской по прошлому, которые ищут ответы на свои вопросы, ломая устоявшиеся литературные каноны.)

И тогда заговорил стоявший рядом с ним падре Марчена:

– Сомневаться не приходится, райским духом от всего этого действительно веет… Есть буквальные совпадения с тем, как Рай описан в трудах Отцов церкви. Невиданные фрукты и цветы… Благоуханный воздух, большие реки, белокожие нагие люди!

Талавера спешит ему возразить:

– Да, падре, все это так. Но существует ли богословское объяснение сего явления, приемлемое для церкви? Чем ныне является то место, где прежде находился Рай земной? Можно ли там человеку селиться, обрабатывать поля, извлекать для себя пользу из тамошних богатств? Или это земля святая и принадлежит она Господу? Думаю, тревогу его величества понять легко: будут ли те земли приносить нам выгоду или человеку заказано использовать их в своих целях… Не превратятся ли они в res derelictae[99]? Или там до сих пор обитает, пусть лишь временами, Господь наш?

Цепочка его вопросов окончательно вывела из себя Фердинанда.

– Думаю, Ватикану лучше не соваться в эту историю. Папа Александр уже сказал свое слово в Тордесильясе[100]: Испании принадлежит все, что располагается к западу от линии, проходящей на расстоянии трехсот семидесяти лиг от островов Зеленого Мыса.

Фердинанд хорошо помнил секретнейший договор, достигнутый в Лечесе, который первосвященник полностью подтвердил, взойдя на престол святого Петра. Король глянул на нунция, и тот кивнул головой, но весьма сдержанно. И Фердинанд понял: все его аргументы в этом споре слишком по-светски легковесны и даже неуклюжи, и они отнюдь не снимают серьезных проблем, затронутых в письме адмирала.

Тут, как назло, послание взяла Изабелла и принялась читать:

– “…Есть здесь восхитительные рощи, зеленые острова, а трава растет, как в Андалусии в апреле. Птицы столь сладкозвучны, что ни один человек не захочет по доброй воле покинуть здешние края. Имеются тут стаи попугаев, и числом своим затмевают они солнце, и другие большие и малые птицы, чудесным образом отличные от наших… Люди же местные весьма робки и боязливы, ходят, как я уже говорил, нагими и не знают ни оружия, ни законов. Языка их прекраснее нету на свете, на устах неизменная улыбка. И любят ближних своих они словно самих себя…”

Фердинанд заметил, как взволновали эти строки королеву. Видно было, что вот-вот перенесется она в опасную мистическую зону. Ошеломленные придворные слушали ее чтение разинув рты. Король понял, что пора вмешаться:

– Но совсем недавно он писал о золоте. Не было ни одной страницы, где бы речь не шла о золоте! Теперь же, узнав, что на островах его почти нет, он отказался от прежних планов и, не получив на то должного от нас соизволения, продолжает свои поиски!

Падре Марчена осмелился возразить:

– Но разве не достоин прощения тот, кто, отправляясь за тигром, приносит нам перья ангелов? Сей поступок следует назвать благородным… Не решусь перечить Вашему Величеству, но позволю себе напомнить: золото, по свидетельству Отцов церкви, также указует нам путь в Рай земной. Довольно сказать, что из золота сделаны Врата его, о чем повествует нам Библия.

Многие искренние католики из числа придворных тотчас не без отчаяния подумали, что от тех Врат проклятый генуэзец не оставит даже петель. Нет, даже самая глубокая преданность королю не может оправдать разграбление Рая.

– Золото, жемчуг, а также некоторые драгоценные камни – верная примета Рая. Как, впрочем, и богатые заросли шафрана или обилие змей. Ни один серьезный богослов оспаривать это не станет… – продолжил падре Марчена.

Взбешенный Фердинанд готов был испепелить его взглядом. Изабелла же благосклонно ему кивнула. Сразу было видно, что сообщение о Рае земном задело ее за живое.

Меж тем Фердинанд клял себя за то, что не приказал королевскому инспектору Агуадо арестовать генуэзца и всех его родственников еще до их отплытия с Эспаньолы. Какая ошибка! Острое политическое чутье, которое так высоко оценит Макиавелли, подсказывало королю: затевается дело, чреватое самыми опасными последствиями, коль скоро их империя будет наполовину держаться на власти земной, а наполовину состоять из божественного воздуха!

А кроме того, после таких писем адмирала священники возомнят о себе что угодно. Начнут во все вмешиваться. Вообразят, будто любая проблема, связанная с Америкой, это проблема исключительно теологическая.

Изабелла сказала:

– А разве не мечтаем мы всю нашу жизнь избавиться от мирских тягот? Может, Господь и впрямь даровал нам высшую милость свою – позволил вернуться в Эдем? – В ее словах ясно слышались отзвуки тайных мыслей Колумба. – А как только получили мы верные знаки, тотчас испугались. Грубая обыденность не должна отвлекать нас от поисков. Не станем же мы противиться воле Всевышнего! Больше земель у нас будет или меньше – какая разница! Разве не исчезают безвозвратно следы погибших империй? Будем смелее! Только об этом прошу я вас! Не уроним себя пред ликом Господним! Аминь!

Она закрыла глаза. Затем, словно не замечая гробового молчания, воцарившегося вокруг, поймала за цепочку Диану и удалилась в сопровожении маркизы де Мойи и других дам. Пора было готовить шкварки по-райски.

Серьезный государственный кризис мог разразиться в любую минуту. Фердинанд подозвал Сантанхеля. Пусть знает, что на сей раз генуэзец нанес тяжелый удар и им тоже: бросил на произвол судьбы иудеев, мечтавших о новых землях, дабы покончить с рассеянием, наплевал на интересы банкиров и грозил подорвать целостность – территориальную – империи!

Сантанхель выслушал жалобы короля. Они были справедливы. Фердинанд спросил:

– Ну а что говорят по этому поводу в Банке Сан-Джорджо? Неужто они ничего не замечают? И позволят оставить себя в дураках?

На что Сантанхель, озабоченный таким поворотом дела, понуро ответил:

– Я напишу им сегодня же. Да, сообщу обо всем сегодня же.

Сладостный воздух, высокое солнце, прохладное соленое море. Волны мягко бегут, скользят на берег и рассыпаются по бело-золотому песку. С пальмы упал кокос и раскололся, прельщая своим дивным молоком – всегда, разумеется, свежим как роса. Где-то наверху озорная обезьянка, сделав два пируэта, кланяется, а потом исчезает в зеленых зарослях.

Адмирал выступает величественно. Совершенно голый. Длинная густая шевелюра похожа на гриву старого льва, много лет прослужившего в цирке. Белый живот свисает на седой лобок тремя вялыми складками, набегающими одна на другую (что является признаком зрелости и говорит о долгой жизни, прожитой не впустую). Тощие и длинные ноги несут крупное тело, так что какой-нибудь шутник мог бы сострить, сравнив его с комаром, проглотившим горошину.

– Вот она, земля Божия, – благоговейно произносит он.

Его окружают офицеры в парадной форме и священники в праздничном облачении. Знамена Кастилии. Трубы и барабаны. Семь раз стреляют бомбарды, когда нотариус зачитывает Акт о присоединении новой земли к владениям испанской короны. (Правда, нынешняя обстановка смущает нотариуса. Когда адмирал подписывал подобный Акт в 1492 году, на нем были золотой плащ и шляпа с плюмажем, а на сапогах сверкали золотые шпоры.)

Вокруг крутятся стаи попугаев. Желтых, голубых, алых. Они то хором свистят, то выражают свое негодование на непонятном, но очень милом языке.

Райские птицы невыразимо прекрасны. Как описать их? Любое сравнение с испанским пернатым миром было бы унизительно для них, окрасило бы в цвет сепии, уподобив картинкам в ученых книгах.

Матросы плещутся на мелководье и разглядывают рыб с хвостами, похожими на широкие таиландские ширмы. Эти рыбы напоминают птиц, переселившихся в море. Сразу видно, что краски в здешних землях не гаснут и не тускнеют, как в холодных морях. И до чего же доверчивы эти рыбы: подплывают прямо к ногам ликующих купальщиков и тыкаются в них ртами. Морякам щекотно, и они весело повиз- гивают.

Легкий ветерок, прилетающий с моря, помогает людям собирать урожай: тут падает спелая папайя, там – манго или авокадо, а там выглядывает ананас…

Ландскнехт Сведенборг поясняет адмиралу: достоверно известно, что совсем нагими ангелы ходят только в самой заповедной части Царства небесного.

А те, кого увидели они при свете полуденного солнца, на фоне слепящего сияния золотого песка, были совершенно нагими. Лишь немногие, прежде всего женщины, носили крошечные юбочки, скорее полу- прозрачные.

Возликовал адмирал. Вот оно – последнее доказательство. Его вера победила – прочь любые сомнения. И он почувствовал что-то вроде дионисийского поэтического опьянения.

Сведенборг продолжал:

– Те, что обитают в заповедной части Царствия небесного, никогда не знали греха, и они ходят без одежд, поскольку невинности присуща естественная нагота. Обратите внимание, что ангельская речь льется мелодичным и сладкозвучным потоком, где больше всего гласных “у” и “о”. Прислушайтесь, ваша милость. Ведь переливы этих гласных многое говорят нам и о настрое их души…[101]

Но адмирал не обращает внимания на его разъяснения. Он начинает диктовать нотариусу очередную запись для своего Дневника:

Когда уже рассвело, явились на берег многие из здешних людей, все хорошего сложения, весьма приятные на вид: волосы не курчавые, но прямые и тяжелые, как конская грива, лица широкие, а глаза очень красивые и совсем не узкие. Нет среди них темнокожих, цвет у них, как у жителей Канарских островов. Принесли они с собою мотки хлопковой пряжи, и попугаев, и короткие дротики и все отдавали за любую безделку. А я с великим старанием пытался узнать, есть ли здесь золото. Вслед за тем показалось несколько стариков, и стали они громко кричать, подзывая робеющих мужчин и женщин, и говорить: “Придите и смотрите на пришедших с Неба! Несите им пищу и питье!”[102]

Итак, никаких сомнений у адмирала не осталось: они находятся именно в тех землях, о которых в далекий и дождливый вечер в Генуе говорил падре Фризон. Колумб обратился к нотариусу:

– Весьма примечательно и то, что никто не знает здесь страха. Заметьте, даже птицы садятся людям на плечи. А обернитесь вон туда: рыбы сами идут им в руки! – И он снова начал диктовать: – И были здесь собаки, никогда не лаявшие (нелепые немые псы, которые не ведали, что кто-то способен что-то украсть). И были здесь чудесные приспособления – сети, крючки и всякое иное – для рыбной ловли. Деревья с дивными на вкус плодами. Птицы, большие и малые, и не смолкавшее всю ночь пение сверчка, коему все радовались. Воздух не холоден и не жарок, но приятен и мягок. Вокруг большие рощи, от которых веет прохладой.

Адмирал видит, как его спутники блаженно улыбаются, забывая о своих мерзких каждодневных ссорах. Убийцы и грабители с жестокими шрамами и злыми рожами, потасканные проститутки, торгаши и священники – все сияют безмятежными улыбками. В этом мире покоя и неги многие тоже уже готовы сбросить одежды: матросы плещутся в море в одних штанах.

Ландскнехт Сведенборг обращает внимание адмирала и на то, что воздух Рая успел овеять святостью даже самых отпетых негодяев:

– Мало-помалу забудут они о чревоугодии, честолюбии и похоти…

Вождь из Тлателолько стоял немного поодаль, в пальмовой роще, вместе с касиком Гуайронексом и прочей знатью из племени таино. Он наблюдал за морскими богами.

И немного погодя все же решился подойти ближе. Смешавшись с кучкой дрессировщиков попугаев, он смог лучше разглядеть пришельцев. Да, по всем приметам это были они – те, о ком говорилось в предсказаниях и чей приход возвещал Кетцалькоатль. Вождь составил донесение для немедленной отправки в Теночтитлан:

Те, кого мы столь долго ждали, ступили на острова таино. Нет предела их щедрости: они сразу раздарили людям пестрые шапочки, бубенчики с дивным звоном, сверкающие каменья (видно, из самых драгоценных, ибо нет их в нашем мире). Пришельцы бородаты, кожу имеют столь белую, что просто не бывает белее, они источают весьма сильный запах, а еще умеют пользоваться огнем и колесом.

Они похожи на людей. Но крупнее, чем люди (и сильно отличаются от тех бледноликих, что населяют далекие, унылые и туманные земли Востока).

Столь велико их простодушие, что порой они кажутся даже глуповатыми: застывают при виде самых обычных птиц, чтобы полюбоваться их пестрыми перьями, или ныряют до изнеможения в море, чтобы поглядеть на рыб. Все приводит их в восторг, все поражает. Но в самый великий восторг и умиление погружаются они при виде женщин: толпой окружили они принцессу Анакаону, а благородную Сибоней кто-то – конечно, без всякого злого умысла – даже ущипнул.

Есть среди них боги старые, главные, а есть менее важные и менее могущественные – вторые должны подчиняться первым и прислуживать им.

Не осталось никаких сомнений: пришельцы – вовсе не злые духи, не дзидзимины, что обитают в мрачных небесах Востока.

Вождь передал послание и вернулся в пальмовую рощу, где как раз в этот момент Гуайронекс повелел юным девушкам выстроиться в ряд и приготовиться к приветственному танцу.

А иберы тем временем плескались в воде, манившей их чистотой и свежестью. Потом обсыхали в тени пальм, которые мягко шелестели ветвями, когда в рощу залетал ветер с моря.

Полуденный свет слепил. Адмирал близоруко щурил глаза, будто хотел отыскать впотьмах укатившуюся монетку.

От песка и с поверхности моря поднимался пар. Казалось, все вокруг плывет и колышется в этом морском тумане. Тонкие стволы пальм словно затанцевали, задвигались в тот самый миг, когда зазвучали раковины и тамбурины, рождая чувственные и привязчивые ритмы.

Сквозь завесы раскаленного воздуха очертания человеческих фигур будто расплывались в ярчайшем сиянии. И тут иберы увидели, как приближается к ним цепочка девушек. Впереди скользили принцессы – Сибоней, Анао и нежнейшая Бимбу. Грациозно подчинялись они ритму тамбуринов.

Пришельцы разом смолкли – такая тишина наступает, когда папа римский является перед своим двором. От восторга они замерли и онемели.

Кто-то грубо толкнул слепого ландскнехта Озберга де Окампо, что-то еще бормотавшего, когда остальные уже не смели произнести ни слова и не смели шевельнуться, видя такую красоту.

– Заткнись, урод!

– Карамба! Карамба! – прошептал ландскнехт, как всегда погруженный в свой собственный мир.

Анакаона – чудо из чудес! Кожа цвета корицы и меди. Слегка расставив ноги, она кружится под звуки арейто. Иногда его ритм вдруг ускорялся – словно обезумев и вырываясь на волю. Тогда еще быстрее крутит бедрами принцесса, не греша при этом против изящества. Бешеный ритм и грация. Чем не праматерь огненных мулаток?

Танцуя, развязала Анакаона ленточки своей танги и осталась совсем обнаженной. Ритуально обнаженной. Это был жест-символ, деликатный намек: пред лицом новых богов и пред началом нового теогенического цикла она вновь обретала невинность.

Адмирал, чуждый любым проявлениям банальной чувственности, с величием, подобающим истинному потомку Исайи, отошел в сторону и поднялся на дюну. Там он преклонил колена.

– Аллилуйя! Аллилуйя! – И в душе возблагодарил Изабеллу, его сообщницу и вдохновительницу в многотрудных поисках Рая.

Он понял, что испытаниям пришел конец. И ощутил коленями радушное тепло песка, райского песка. Это был Рай Авраама, Исаака, Иакова и – подумал он без ложной скромности – отныне также Рай Колумба.

Каравеллы бросили якорь в естественной гавани.

Началась нелегкая разгрузка. На берег на лодках отправляли все то, что было необходимо, дабы один мир перенести в другой, а этот другой – преобразить.

Бережно доставили большой крест, который проделал долгое путешествие на носу каравеллы. При этом лодка едва не перевернулась.

Крест водрузили на дюне среди высоких и стройных пальм, посчитав, что получилась у них славная Голгофа. А был это крест-виселица.

Адмирал держался слегка в стороне от своих спутников, но тут счел необходимым призвать падре Буиля и падре Лас Касаса. И смотрел, как шагают они к нему по золотому песку в иссиня-черных сутанах, похожие на летучих мышей, заблудившихся и сбитых с толку солнечным светом.

– Смерти больше нет, – объявил адмирал. – Мы ступили на земли, где царит бессмертие. Это тот самый Дом, вернее, Сад, откуда был изгнан Адам за свою доверчивость, а также из-за присущего женщине коварства. Как сказал Пророк, только последовав за тем, кто ведет свой род от Исайи, сумеем мы вернуться туда. И вот мы перешли рубеж. Сей факт меняет наши судьбы и – в чем нет сомнения— судьбу целого мира. Постарайтесь осмыслить это как можно спокойнее. Будьте благоразумны и осмотрительны, как подобает служителям Господа. Наши люди еще не готовы… Но мало-помалу их помраченные души начнут открываться свету истины. Уже появились первые признаки… Важно, чтобы вы научили их должному обхождению с ангелами. Пусть не принимают их кротость за неразумие. Ведь было речено: всякий ангел может быть грозным…

Ландскнехт Сведенборг был одним из неблагонадежных, одним из тех, на кого и священники, и инспектор короны смотрели с величайшим презрением. Теперь он с неуместной горячностью принялся кивать головой в знак согласия. Ландскнехт сидел на песке неподалеку от адмирала в тяжелом скандинавском шлеме, надвинутом по самые глаза.

Буиль глянул на него свирепо, по-инквизиторски. Между тем адмирал продолжал:

– По словам Апостола, “как одним человеком грех вошел в мир, и грехом – смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили”[103]. То великая истина! Но теперь дозволено нам возвратиться назад, следуя по пути, ведущему от смерти к блаженному не-умиранию, дозволено возвратиться в мир, где нет смерти. Господь, кажется, любит симметрию: всего один человек погубил нас – Адам, а другой (и тоже один) вернет нас в Сад Вечности. И полагаю, что милость эта дарована мне… Не забудем слова Творца: “…Побеждающему дам вкушать от древа жизни, которое посреди рая Божия”[104]. Мы одолели суровое море и теперь наслаждаемся наградой… Но запомните: мы попали отнюдь не туда, где находят приют праведные души – то есть души умерших, заслуживших вечное спасение. Нет. Здесь обитал человек до грехопадения, до того, как Господь покарал его смертью. Вот он – Сад Наслаждений. О нем писали поэты… Не о вечной душе подобает говорить здесь, а о чудесном бессмертии тела. Нет больше греха! Нет чувства вины! Взгляните на наших матросов: самый последний мерзавец улыбается, блаженно прикрыв глаза, слушает щебетание птах, разглядывает обнаженных ангелов, цветки кактуса, проказливых обезьянок, которые вроде бы угощают нас бананами, а когда мы протягиваем руку, швыряют в нас арахис… Хвала Всевышнему!

И адмирал с целомудренным бесстыдством праведника опять преклонил колена, выставив на обозрение клирикам свой бледный, как у судейского чиновника, зад. А те стояли, не смея шелохнуться, – пораженные известием, онемевшие пред лицом столь дерзновенного вторжения чуда в унылую повседневность юдоли слез. Ведь адмирал, свидетельствуя о существовании Рая земного, выбивал почву из-под ног у тех, чьей профессией было сочинение безумных легенд. Теперь они чувствовали себя воробьями, заблудившимися в тумане, коль скоро богословие переносилось на реальную почву. И при одной только мысли, что Иегова может находиться где-то поблизости, где-то рядом, они почувствовали приступ паники.

Юный Лас Касас, благородный и прямодушный, тоже пал ниц позади адмирала и принялся истово молиться.

И тогда ему открылась тайна, которую до сих пор знала лишь Сусана Фонтанарроса. Тайна, которую Колумб тщательно скрывал под толстыми шерстяными чулками: меж вторым и третьим пальцами на обеих ногах была у него перепонка (какие имеют утки или другие создания, умеющие жить и на суше, и на воде). Да, адмирал оказался существом перепончатолапым, то есть не оставалось никаких сомнений в том, что по природе своей он был амфибией.

Падре Буиль считал ландскнехта Сведенборга неисправимым еретиком, одним из тех независимых и безответственных теологов, что готовы добровольно взойти на костер, да еще и прихватить с собой огниво.

И если вечно витающий в облаках Лас Касас был склонен без раздумий принять все, что провозглашал адмирал, то падре Буиля, типичного чиновника от церкви и карьериста, для которого пределом мечтаний был епископский сан, одолевали мучительные сомнения. Ему было трудно принять любое доказательство Тайны, лишенное литературной оболочки.

К тому же он, как и положено священнику, испытывал отвращение к нагому телу, даже если одежды сбрасывал с себя мистик. Падре припомнил все злые сплетни о Колумбе, ходившие в севильской курии. Но к несчастью, Колумб имел опасное влияние на королеву! Не иначе как оба они были иллюминатами, вступившими в секту искателей Рая!

А ведь нет никого страшнее для церкви, нежели фанатики-мечтатели, мнящие себя большими католиками, чем сам папа. Можно подумать, что Изабелла и Колумб стремятся подойти к Богу ближе, чем официально признанное духовенство, чем высшие иерархи. Падре Буиль кипел от негодования.

Мало того, этот Сведенборг обращается к нему совершенно непристойным тоном, забывая, кстати, как о месте, подобающем людям его нации, так и о почтении, с коим следует относиться к традиционным догмам. Он, например, говорил:

– Да, это ангелы, сомнений тут быть не может. Мало того, только в самом центре Рая ангелы умеют разговаривать и ходят нагими. (В окрестностях же Эдема носят они лучезарные одежды.) Однако нам, падре, не дано понять их законов, а также их языка… Правда, будь на то их воля, мы бы без труда этот язык понимали…

На что окончательно рассвирепевший падре Буиль крикнул:

– Ежели желаете, называйте их, конечно, ангелами… Но сдается мне, что настоящие ангелы не стали бы справлять нужду где придется, не ища для того укромного местечка, и не стали бы – как вот эти ангелицы – показывать, наклоняясь, срамные места всему миру…

На что Сведенборг возразил:

– Да, они спариваются с кем хотят и где хотят, а еще вкушают пищу… Но вы заблуждаетесь, полагая, что в том или в этом есть нечто противное ангельскому естеству. Сам святой Августин говорит об этом – а к его слову, полагаю, относитесь вы как к церковной догме, – что там, в Раю земном, мужчина будет извергать семя свое, а женщина принимать его столько раз и в тот час, когда будет в сем нужда, однако органы детородные подчиняться станут лишь воле, но не сладострастию… И избави нас, Господи, заподозрить, что зачинают они детей своих по велению грубой похоти!

Дерзость ландскнехта перешла все границы, а ведь в Испании Буиль не раз видел, как за гораздо меньшие прегрешения людей отправляли на костер. Он поспешил осадить Сведенборга:

– Неужто вы и вправду не замечаете, что здесь творится? Они и содомскому греху предаются без всякого стыда – прямо под пальмами изображают гнусное животное о четырех ногах и двух головах. Мои информаторы были тому свидетелями. И не раз. А два наглеца проделывали свои ректальные трюки даже на глазах у меня, служителя Церкви! А карибы? Кровавые изверги! Высаживаются ночами на берег, дабы убивать и пожирать таино. И после этого вы еще будете мне что-то говорить об ангелах?

Сведенборг ответил ему по-прежнему невозмутимо, взирая на падре Буиля с высот вольнодумного богословия:

– Меня удивляет, как может столь многоопытный прелат упускать из виду рассказанное Енохом, сыном Каина, который первым из смертных получил дозволение хоть и на короткий срок, однако in corporis[105], вернуться в Эдем, откуда был изгнан его дед. Думаю, Творец допустил его в это сокровенное место, дабы сумел он забрать оттуда какую-то важную семейную реликвию… Так вот, Енох убедился: ангелы райские, имея под боком дщерей Адама – и тут опять женщина! – впали в грех неукротимого любострастия. И пресыщение женским телом, как часто бывает (вспомним, к примеру, сутенеров), толкнуло их к гомосексуализму и скотоложеству. Трудно поверить, но происходило подобное почти у подножия Древа жизни! Слова же Еноха записаны в Библии. Смею напомнить вам о том, падре, дабы не были вы поспешны в своих суждениях. Содомиты, коих вы и ваши информанты здесь встречали, – это просто-напросто потомки особого рода падших ангелов, которые, получив в полную свою власть женщину и пресытившись ею, стали отыскивать женщин под кожей братьев по полу. Разве забыли вы, падре, что случилось во время нашего плавания, как только подула тракончана? Кроме того, упомянули вы каннибалов, что холостят, откармливают и затем пожирают таино, поскольку те, как правило, отличаются невероятной красотой. Но и здесь объяснение весьма простое: подобным способом жаждут они перенять их телесное совершенство, их привлекательность. Правда и то, что они предпочитают детородные органы, жарят их и едят с наслаждением, видя именно в них источник всех совершенств. А разве католики не вкушают тело Христово в форме облатки, дабы иметь Его внутри себя, ближе к сердцу? Разве не встречали мы католиков, отвратительно жадных до сего лакомства? И еще. Здесь водится множество змей. Наши матросы гоняются за ними без устали… Но змеи – это непременные обитатели Сада Божия, как, впрочем, и каннибалы с содомитами…

Но на этом спор, принявший опасное направление, пришлось прервать. Адмирал наконец не без труда поднялся с колен и взглянул в сторону берега. Затем обратился к падре Буилю (который чувствовал себя прескверно, но в присутствии официального представителя императорской власти не решался высказать все, что накипело у него на душе):

– Падре, пусть люди плодятся и размножаются. Но избегают при этом постыдного наслаждения… и постыдных фокусов! Нет в том отныне никакой нужды. Похоть – побочный результат крушения надежд. Да-да, пусть люди плодятся и размножаются! Нелишним было бы также, падре, напомнить им, что Господь повелевал питаться фруктами. Фрукты очищают кровь, а блюда из мяса лишь заглушают голод. Напомните им слова Господа нашего[106].

Затем, видимо уже оторвавшись духом от земных забот (словно старый отшельник, вошедший в последнюю стадию своего жизненного цикла), адмирал направил стопы туда, где в чаще деревьев едва виднелись хижины, крытые пальмовыми листьями.

Лас Касас и Буиль взглянули в глаза друг другу и сразу же без лишних слов друг друга поняли. Отныне пути их расходились – это было ясно. Не могли они предположить лишь того, что сей факт будет иметь важнейшие последствия также и для истории Католической церкви в целом. (Колумб взял на себя роль наместника Бога на земле и тем самым посягнул на исконные права Церкви. С этим Буиль примириться не мог.)

Итак, оба священника только и успели, что обменяться тяжелыми взглядами, когда адмирал приказал тем, кто его окружал:

– А теперь – всем раздеться! Всем! Не станем осквернять Сад Иеговы нашими одеждами, которые лишь напоминают о первородном грехе, за который Творец покарал нас стыдливостью! Долой любые покровы! И пусть приказ передадут остальным, то есть всем – до последнего юнги! Отныне снято с нас бремя греховности! Снимем же с себя и бремя одежд!

Лас Касас покорно, но со смертной мукой на лице стянул сутану и обнажил неприглядную (церковную!) бледность своего тела. На нем оставались лишь широкие кальсоны из красного муслина – те, что когда-то подарили ему провинциальные тетушки, которые слепо верили, что его ожидает епископский сан, а может, даже и кардинальский.

Падре Буиль почувствовал себя жестоко оскорбленным. Какая непристойность: ему придется разгуливать нагишом там, где обитает Господь Бог (если, конечно, в утверждениях генуэзца есть хотя бы капля истины). А ежели все это лишь его досужие вымыслы? Тогда уж и вовсе не простительно ввергать служителей церкви в подобное непотребство…

На нем была роскошная сутана, сшитая в Севилье в районе Триана теми же мастерицами, что изготавливали монтеры[107] для самых знаменитых тореро. От адамова яблока до самого низа спускалась цепочка крошечных пуговиц, обшитых тканью. Из соображений дипломатии – или потому, что привык подчиняться земным властям, – падре Буиль нехотя, явно стараясь потянуть время, расстегнул первую дюжину. Адмирал с любопытством спросил:

– И сколько же этих пуговиц у вас всего?

– Сто пятьдесят пять, – сухо ответил священник.

Колумб, веривший в магию цифр и никогда не забывавший о Каббале, прошептал:

– Сто пятьдесят пять! Именно столько лет жизни осталось нашему миру, и погибнет он в огне…

Колумб продолжил свой путь к роще. По дороге ему встретился юноша индеец (или ангел), который стал внимательно адмирала разглядывать. И тот обратился к нему на своем не слишком безупречном испанском:

– Скажи-ка мне, че[108]… большое дерево, очень большое дерево… – И он изобразил обеими руками в воздухе пышную крону.

Юноша, ни на минуту не задумавшись, повернулся и уверенно указал туда, где простиралась тропическая сельва и откуда их приветствовала стая туканов, громко щелкая своими желтыми клювами.

– Aграк, аграк, – произнес юноша.

– Благодарю тебя, добрый человек, – сказал адмирал и решительно велел спутникам: – Значит, вперед! Прямо и только прямо! Видите, Лас Касас? Они говорят на иврите! Как правильно я сделал, прихватив с собой раввина Торреса…

А молодой индеец, ангел с фигурой атлета, который уже слышал от касика Беккио добрую весть о прибытии богов, в восторге пал ниц, чтобы выразить им свое величайшее почтение.

Надо сказать, что мало кто последовал тогда за адмиралом на безрассудные поиски неведомого: его личные слуги, Кинтеро, Эскобар, несколько помиравших от скуки матросов, священники Лас Касас и Буиль, а также две или три шлюхи во главе с Болоньянкой. Но этих последних манил лишь жемчуг, прекрасный жемчуг размером с яйцо куропатки!

Примкнул к отряду и кое-кто из неблагонадежных, а именно те, кто предпочел держаться поближе к адмиралу, а не быть во власти оставшихся без капитана матросов. То были Жан-Лу Васслен, а также однорукий воин, которого нотариус отказался взять себе в помощники, и Ульрих Ницш. Присоединилась к ним также группа земледельцев, прослышавших, будто где-то в глубине райских земель произрастает отличный шафран (а на бирже в Антверпене он шел по десять тысяч мараведи за полфунта).

Адмирал шагал впереди всех, скромно опустив глаза долу. Он боялся, что не сумеет побороть искушения и позволит себе взглянуть прямо. Про себя он не переставал твердить слова из Исхода: “…Подтверди народу, чтобы он не порывался к Господу видеть Его, чтобы не пали многие из него”[109].

Они все дальше и дальше углублялись в чащу. Кругом цвели орхидеи, похожие сразу и на птиц, и на рыб, – то пестрые, как галстук гангстера, то напоминавшие сдержанной окраской греческие орнаменты. А меж лиан и деревьев порхали огромные бабочки, будто опьяненные или ослепленные собственной роскошью. Казалось, они были рождены обезумевшей палитрой Тинторетто. Тут же макаки – то вполне добродушные, то наглые и злобные – вытворяли всякие непристойности или швыряли в путников зеленые орехи. Пауки – не столько бархатистые, сколько шелковистые – выглядели так, точно детство провели в волосах прекрасной женщины – скажем, Марии Феликс[110]. Свистящие какаду. Стаи лимонно-желтых попугаев. Трели тысяч и тысяч птиц. Элегантная поступь ягуаров, которых, как было известно адмиралу, нельзя дразнить, но и бояться не следует, ибо людей они пожирают, лишь когда рядом нет ни одной гиены.

“…Но поднимался пар от земли и орошал все лице земли”[111]. А можно было бы сказать и так, что этот пар напоминал дыхание горячечного пса.

Средь столь расточительного богатства и такого разнообразия, когда даже грязь сверкала искрами аметистов, аквамаринов и ляпис-лазури, вдруг увидели путники вдали небольших собак – молчаливых, бесшерстных и почти бесцветных. Как гласили местные предания, умели они поглощать те души умерших, которые по какой-то причине не смогли перейти в мир Всеобщего. В здешних землях лишь на собак пожалел Господь красок, что уже само по себе было примечательно, ибо, судя по всему, безудержно отдался Творец соблазну быть романтичным и даже вычурным в стиле барокко.

Адмирал поспешил сообщить Лас Касасу то, в чем был совершенно уверен (но некоторые будущие авторы истолковали его слова превратно – в вульгарно коммерческом смысле): скоро найдут они куски чистого золота, и это будет неоспоримой приметой Рая, а также камень оникс и душистые смолы.

– “…И золото той земли хорошее; там бдолах и камень оникс…”[112] Вот что необычайно важно!

Хотя сам он жаждал отыскать знаки и знамения, а не гнался за пошлой материальной выгодой. Еще до наступления ночи они заметили, что деревья стали выше, а их стволы крепче и прямее.

Попалась им на пути великолепная черная с желтым анаконда. И размер, и роскошь узора убеждали, что именно она в давние времена вела коварные беседы с Евой. К счастью, змея поспешила скрыться в густых зарослях.

Наконец у подножия невысокого холма обнаружили они поляну, где царственно тянулись к небу мистоль с мощным стволом и огромная красавица сейба. В вечерних сумерках крона сейбы выглядела одновременно спокойной и грозной. Это и было Древо.

Адмирал обошел вокруг сейбы и приказал разбивать лагерь прямо здесь. А его гамак привесить к нижним ее ветвям. Спутникам же посоветовал соорудить для себя легкие хижины, дабы было где укрыться от столь частых в этих краях ливней.

– Здесь бьет из-под земли источник и дает начало великому потоку. Мы достигли порога Начала Начал, – объяснил он.

И тотчас улегся в гамак, надежно защищенный сверху густой кроной Древа жизни. Сквозь сетку гамака, сплетенного из камыша, просвечивало белое тело открывателя новых земель. Можно было подумать, что это попала в ловушку обезьяна-альбинос. Или что у сейбы, изнасилованной каким-то другим деревом, скажем мушмулой, родился такой вот уродливый плод.

Адмирал отдыхал. Не от превратностей долгого пути, а от вековой усталости, вызванной страхом смерти. Колумб погрузился в глубокий сон. Итак, он вернулся. Но отнюдь не в уютное лоно Сусаны Фонтанарросы. Рай обретен вновь, настал конец энтропии, вырождения, унизительной “жизни ради смерти”.

А два любезных ангела, два аборигена, стараясь услужить богу, пришедшему из-за моря, отгоняли от адмирала мошек пальмовыми опахалами.

“Декрет о наготе”, продиктованный адмиралом под Древом жизни, был отправлен на побережье.

Там уже вовсю кипела работа: строили таможню (она же будет использоваться под склад), церковь, казарму, тюрьму, когда глашатай зачитал Декрет, суть которого вкратце сводилась к следующему: можно считать доказанным, что они ступили на землю Эдема, где никто не знает греха, а значит, неуместны стыдливость и целомудрие.

Декрет был с восторгом принят шлюхами и бывшими каторжниками. И началось… Шабаш и свистопляска. Словно спустили с цепи свору жестоко зажатых прежде страстей.

Проститутками командовала Шпагоглотательница, которая, поняв новый Декрет по своему нехитрому разумению, тотчас устроила шумную пирушку. Обнаженное тело как символ чистоты и целомудрия? Вот уж это им было совершенно ни к чему. Они оголялись со вкусом, на бордельнй манер: прозрачные панталоны, подвязки и корсеты, какие носили римские кардиналы…

Некоторые эстремадурцы и андалусцы кидались на них, словно солдаты на монашек. И по всему берегу валялась, как раздавленные скунсы, сорванная одежда.

Правда, многие все-таки не решались исполнить декрет адмирала: им казалось, что без одежды они будут похожи на очищенные бананы.

– Чем больше свободы, тем меньше удовольствия, – завистливо шипел священник Скварчалуппи, без устали наблюдавший за все новыми изощрениями порока. – Хорошо смеется тот, кто смеется последним!

Трезвомыслящие люди консервативных взглядов пришли в ужас. Королевский инспектор вдруг понял, что окончательно потерял контроль над происходящим. Нотариус Родригес де Эскобедо заявлял кое-кому из благородных сеньоров, например Нуньесу де Мендосе, что не только не снимет одежду, но отныне не позволит себе расстегнуть хотя бы одну пуговицу на своей толедской кирасе – несмотря на тропическую жару.

– Мы же не дикари, черт побери!

Буйство пришельцев изумило аборигенов. Они никак не могли понять случившиеся с богами причудливые перемены. Но услужливо исполняли любые их просьбы. Хотя и не могли взять в толк, почему с таким жадным любопытством глядели бородачи на самые обычные части человеческого тела. Почему с таким необъяснимым восторгом относились к самым рядовым вещам.

Ну разве не забавно хотя бы вот это: занимаясь с женщинами, они подражали привезенным на каравеллах животным – сопели, как свиньи, в возбуждении кричали пронзительно, как ослы, и дрожали, как кобылицы.

За оглашением Декрета последовало естественное и неизбежное продолжение: отслужили благодарственную мессу и пропели Те Deum, ведь люди прощались с целым этапом своей истории – прощались со смертью. Однако и сама эта месса была вроде бы лишней (в Раю не бывает месс).

Падре Буиль все же решил отслужить ее, но весьма неохотно и вопреки протестам молодых священников и послушников:

– Неужели эти грешники и есть обитатели Рая? Генуэзец просто спятил. Еретик! Они же спариваются повсюду как кролики!

В одиннадцать месса началась. Все ликовали, прощаясь с Грехом.

Salve Regina и Те Deum теперь больше напоминали зачатки будущей зажигательной румбы. Хор семинаристов следовал ритмам ангельских тамбуринов и арейто. Финалом Те Deum стал танец принцесс и других юниц, быстро вращавших бедрами. Главной опять стала Анакаона, которая привлекала к себе все взоры – на ней была лишь крошечная танга из перышек с затылка птицы кецаль (что считалось тут роскошью, которую, по меркам европейцев, можно было приравнять к норковому манто).

Служки и семинаристы из хора безнадежно фальшивили, жадно глазея на дюжину соблазнительных и без устали крутящихся ангельских попок…

Семинаристы-иностранцы – Тиссеран, Даниелу и Каджиан – безутешно рыдали, запершись в черном ящике, временно приспособленном под исповедальню.

– Finis Eclessiam[113], – прошептал Каджиан.

Протесты, конечно, были, но в общем и целом Декрет не оставлял места для богословских споров и заканчивался смелым утверждением: “Мы воссоединились со Всевышним”.

Добавим, что была отменена (по тем же теологическим причинам) назначенная на вечер коррида. Ведь бой быков – одно из самых наглядных проявлений Греховности и следствие Первородного греха.

Быка держали под навесом из листьев. Отчаянные протесты Жоана Вельмонта не помогли. Королевский инспектор уже не мог ничего изменить: бык должен был пойти на племя либо использоваться на полевых работах.

“Декрет о жизненном укладе” прибыл неделю спустя. И поверг всех в великое изумление, ибо в корне рушил изначальные планы иберов. Он также был доставлен из-под Древа жизни гонцом и зачитан герольдом.

Этот документ оказался еще менее вразумительным, нежели первый.

Мы, утверждал адмирал, достигли пределов Безграничного, где любой человеческий труд теряет всякий смысл. Бурная деятельность, которую белые европейцы превратили в припадки пароксизмальной активности, – это всего лишь пострайский синдром и форма наказания (Адам абсолютно ничего не делал, пока его не изгнали из Эдема за невольную эротоманию).

К тому же труд, по его словам, для европейцев давно перестал быть первоосновой, потерял изначальное значение и превратился в своего рода состязание с Богом, то есть в болезненную демонстрацию собственных способностей, породив вавилонскую гордыню и дьявольскую язву бунтарства.

Короче говоря, адмирал просто-напросто взял и отменил всякий труд.

Декрет обязывал инспектора короны уничтожить все колеса, молотки, серпы, лопаты, веревки, блоки, тиски, ножи, гири, весы, эталоны мер и весов, чиновничьи бумаги, оружие, орудия инквизиторских пыток, музыкальные инструменты и так далее и тому подобное.

На сей раз сопротивление было куда более серьезным, а возмущение даже попахивало революцией. Ведь теперь речь шла уже не о наготе телесной: им приказывали оголить все свое время, весь свой быт, остаться лицом к лицу с чистой реальностью, не наполняя ее спасительными каждодневными заботами.

В итоге только доверчивые простаки и отпетые лодыри сразу отказались от своих инструментов. Крестьяне же, неисправимые kulaks, зарыли серпы и точильные камни в землю, как собака зарывает отнятую у врага кость.

А те немногие орудия труда, что были все-таки брошены, поспешно были подобраны спекулянтами, которые в самом скором времени станут перепродавать их уже по новым ценам – “импортным”, то есть установленным на американском рынке.

Как стало известно, адмирал советовал всем погрузиться в гармонию. Предаться безмятежной и сдобренной легкими беседами праздности, а также размышлениям, возвышающим и радующим душу. Неплохо было бы и посвятить себя искусствам (только при этом решительно избегать всяких паскалевских и кафкианских вывертов!). И конечно, отдать дань любви. Но – без вожделения! Короче, из жизни должны быть изгнаны любые драмы. Полное расслабление.

Кроме того, он просил их принимать дары Рая как нечто естественное. Ну для чего они набирают целые кучи ананасов или манго? Надо изживать в себе дух лавочников, как и дух стяжательства! Отныне запрещается заготавливать что-либо впрок. А разве недостаточно мужчине одной женщины? Для чего хватать полдюжины лангустов, если хватит всего двух – плюс один хороший лимон?

Надо просто жить! Безмятежно наслаждаться даровыми плодами Эдема. Жить, не чиня себе препон! Гамак адмирала отныне следовало считать символом счастливого возвращения в материнское лоно. Надо восторгаться нежным пением птиц и различать тысячи разных оттенков в их оперении. Надо учиться тихой жизни у орхидей. За что убиваем мы пантеру, если она, охотясь на других зверей, всего лишь добывает себе пищу насущную?

Он посоветовал попробовать табак – порок, доселе его спутникам неведомый. А также кокосовое молоко. И лучше будет, если все они перейдут по возможности на растительную диету (но без фанатизма!). Адмирал предупреждал: “Избегайте красного мяса, это источник злобы и низости”.

По прошествии двух недель они стали ощущать, что без Зла многие вещи теряют всякий смысл. Окружающий мир вдруг лишился красок, поблек, и час за часом словно утекали в пустоту. На самом деле хваленый Рай оказался миром наоборот – скучным, слишком голым и слишком дневным (поскольку ночь уже не была настоящей ночью). Ходить нагишом в землях, не знающих Греха, было все равно что явиться во фраке на бал уже после разъезда гостей.

А они были рождены и воспитаны, дабы творить добро. Грешить, но потом снова вставать на путь добра.

Декрет адмирала объявлял, что они обрели спасение, и это выбивало их из колеи как в физическом, так и в метафизическом смысле.

– Просто жить! Какая скука!..

Священники бродили по берегу в отвратительном настроении. Собирали причудливые ракушки, закатав рукава сутаны и расстегнувшись. Им тоже было скучно, никто не шел к ним на исповедь. Правда, голые земледельцы все равно просили, чтобы они служили мессы и проводили с ними уроки катехизиса. А какая-нибудь проститутка, совсем забыв о приличиях, приглашала “прогуляться”.

Между тем матросы, даже сняв одежду и вроде бы согласившись просто жить, не забывали о желаниях и планах, прихваченных с собой из реального и грешного мира. Уже с десяти утра начинали они бродить по лагерю. Сбивались в кучки, расхаживали от кокосовых пальм до рифа и обратно. Мрачные. Голые, точно рекруты на медицинском осмотре.

Они зевали. По сто раз переспрашивали, в котором часу будет обед. Потом ели – без соусов, перца и вина, а также без мяса, тоскуя по фабаде[114] и рагу. Прямо как в санатории!

“Пение тысячи птах”, о которых писал адмирал, оставляло их равнодушными. Давно перестали потешать и выходки обезьян.

Зато, спасаясь от безделья, изобрели они способ изготавливать разные фигурки из сока каучука – и пускали по волнам сотни щеглов, чаек и смешных зверюшек. А потом стреляли по ним, упражняясь в меткости.

Однако по-прежнему давала о себе знать привычка непременно что-то делать – главная деталь в том механизме, который заставлял европейского человека страдать и радоваться. Но теперь это случалось тайно и под покровом ночи. Днем крестьяне спали в гамаках, а ночью отправлялись на делянки и до рассвета рубили кустарник или выпалывали траву. Закончив расчищать свой участок, звали землемера и нотариуса, и те должным образом оформляли право собственности, за что им платилось вдвое против официальной таксы.

Священники Буиль, Вальверде, Коланхело и Пане открыто выступали против новых порядков. Не таясь, с большим энтузиазмом готовили они тесто для облаток – правда, теперь уже из кукурузной муки.

Да и сами Колумбы (братья, племянники и кузены адмирала) примкнули скорее к лагерю недовольных и на каждом углу возмущались сюрпризами райской жизни. Они покинули Геную, надеясь прославиться и разбогатеть, о чем адмирал так и написал в послании к королям: “Теперь первооткрывателями мечтают стать даже ткачи”.

Джакомо Рико и другие генуэзцы из транснационального агентства видели: время идет, а никаких доходных дел как не было, так и нет. Рай оценивал свои земли по всем законам маркетинга. Генуэзцы были опытными дельцами и быстро убедились, что наступил нежелательный и весьма опасный момент “нулевого роста”. Но сообщать об этом руководству пока не спешили.

Многочисленная группа недовольных предпринимателей – от сыровара Баварелло до золотоискателей – на чем свет стоит теперь поносила ландскнехтов, капитанов и любых представителей власти. Плелся заговор. В него был втянут даже палач Капуча, хотя обычно его сторонились, так как он, считалось, приносил неудачу.

Франсиско Рольдан, человек из охраны Бартоломе Колумба, смуглый субъект с большими усами и прямыми длинными волосами, сделался вдруг заметной фигурой.

Он нагло присвоил себе звание полковника (оно было итальянской выдумкой, малоизвестной в те времена в Испании). С явным вызовом налепил на куртку нашивки и шевроны, а потом начал носить еще и шлем, как у прусских ландскнехтов, увенчанный наконечником копья.

В любовницы он взял Дьяволицу и руководил заговором из “полевого” борделя, построенного по ее приказу ангелами на отмели, прозванной Каменным мысом.

Рольдан принимал своих сторонников, лежа в гамаке, покуривая большие сигары и попивая манговое агуардьенте. Он обливался потом, ибо ни за что не хотел скинуть куртку, на которой были прилеплены эполеты с золочеными кистями, снятыми с переносного алтаря (недавно отправленного на склад).

Именно там, в борделе, Рольдан начал рассуждать о “родине и достоинстве”.

И очень быстро превратился во влиятельного человека. Взлет его был стремительным и неудержимым.

Недовольство росло, однако с новыми Декретами приходилось считаться. Пока никто еще не решался оспаривать приказы законной власти.

Райская нагота, установленная адмиралом, мало-помалу пробивала брешь в извечных понятиях о стыдливости. Медленно, постепенно вступали пришельцы в период коллективной “открытости”. И казалось, будто они только что вылупились из своей брони и своих одежд. Потому и выглядели не столько голыми, сколько неполноценными, как ощипанные курицы. Бледность их тел, многие годы не видевших солнечных лучей, производила дикое впечатление. Про некоторых можно было подумать, что их насильно вывели на свет божий после многолетнего пребывания в катакомбах.

Но уже пару недель спустя в большинстве своем они, глядя друг на друга, краснеть перестали. И, как это обычно происходит, образовались авангард наглого бесстыдства и консервативный арьергард, не скрывавший своего возмущения Декретами. Арьергард составили Буиль, Нуньес де Мендоса и люди благородного звания, а также полковник Франсиско Рольдан, который на тайные собрания являлся – и это приходилось терпеть! – под руку с Дьяволицей. Но теперь она одевалась с ног до головы в черное, и грудь ее украшала камея “мадам” на непременно черной шелковой ленте. (Сама она больше не “работала” и часто заводила речь о “ценностях семейной жизни”, однако племянниц касика Беккио обучила нескольким ходовым в борделях приемам: таким, скажем, как стиль “собачка” и “герцог Омальский”.)

Но тут нельзя не отметить, что та любовь без страданий и ненасытности, которую проповедовал адмирал и которой дал теоретическое объяснение ландскнехт Сведенборг, в реальности вылилась в безудержную вакханалию. Многих охватила мания повторения: чем чаще и больше, тем лучше. Но разве так подобает вести себя в Раю? Поэтому люди добропорядочные вроде падре Лас Касаса надеялись, что помрачение скоро рассеется и жизнь вернется в прежнюю колею. А пока пришельцы вели себя как свора голодных псов, которых долго держали в клетках, а потом разом и в одном месте выпустили на волю. (Со времен принятия христианства Константином люди не обнажали своего тела и не знали свободной любви!)

Всего за несколько дней пришельцы почувствовали себя пресыщенными, опустошенными. Да и силы начали иссякать. Тем не менее вновь и вновь поднимались они на дрожавшие ноги, чтобы бежать за ангелицами и опрокидывать их на песок.

Однако, как вскоре выяснилось, у человеческого организма есть досадные пределы – пределы его физических возможностей. И это вызывало ярость и отчаяние. Самые буйные и неосмотрительные рискнули подступить почти к самому краю бездны, испробовав весьма рискованные средства. Но лишь понапрасну истратили силы, мало что получив взамен. Не помогали даже отвары и мази местных колдунов. Их действие было обманчивым и нестойким. Что ж, пресыщение – одно из самых изощренных и жестоких наказаний, посылаемых Создателем, оно-то и является “противоядием от греховных наслаждений”, как выразится позднее разгневанный падре Буиль.

Эти события коснулись и Церкви. Падре Скварчалуппи, всегда веропослушный, всегда остававшийся преданным учеником святого Августина и святого Фомы, вдруг повесил сутану на ветку дерева. И присоединился к всеобщей вакханалии. За ним последовали еще четыре семинариста. Сначала к этому отнеслись с интересом, ибо они принесли кое-что новенькое – кое-какие весьма порочные семинарские приемы. Но и они вскоре наскучили.

Дезертирство Скварчалуппи, к которому можно было приравнять и не менее возмутительную толерантность Лас Касаса, который во всем поддерживал адмирала, дали повод для жестких богословских баталий. Каджиан и Пане считали, что и тот и другой должны быть отлучены от церкви, ибо слугам Господним не пристало ходить голышом даже в Раю. Скварчалуппи, защищаясь, указал на разницу между Раем небесным, где блаженные воскресают в телесной оболочке, но без постыдных желаний – будь то плотские утехи или чревоугодие (как учил святой Фома), и Раем земным, куда привел их адмирал. Рай земной подробнейшим образом был описан святым Августином в его труде “О граде Божьем против язычников”. В Раю земном имеет полную силу заповедь “плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю”, возвещенная Иеговой в Бытии (1:28). Да, именно эти строки рассеяли сомнения Скварчалуппи и вдохновили его на любовные подвиги. Иными словами, теперь он целиком и полностью разделял воззрения Сведенборга.

Иерархи, с досадой выслушав их перебранку, назвали спорщиков тайными иудеями и неисправимыми милленариями. Приговор был оставлен in suspectis[115], а инквизиторские пытки и костер откладывались до той поры, когда будут отменены, как они ожидали, Декреты генуэзца.

Рольдан между тем рвался в бой и хотел начать действовать без проволочек, так что падре Буиль с трудом уговорил его повременить.

Между тем у иберов возникли и весьма очевидные проблемы. Как сделать еще более соблазнительными прекрасные тела голых ангелов, которые с улыбкой исполняли любые их прихоти? Как к естественному для них глупому и пресному послушанию добавить острый вкус насилия?

Всего нескольких дней хватило, чтобы из-за тоски по Греху и по Злу все прочее стало казаться невыносимо скучным. Тусклая механика, о которой и рассказывать-то было неинтересно. Обычные садомазохистские игры вдруг лишились так нужного им разно- образия.

А из глубин новых земель прибывали караваны юных девушек, и каждая с радостью готова была отдаться пришедшим из-за моря богам.

И тогда произошли первые странные события, первые преступления на сексуальной почве. Затем они стали бесконечно повторяться и позднее были так описаны самим падре Лас Касасом: “Люди не могли удержаться, они нападали на островитянок, похищали их на глазах у отцов, братьев, супругов, занимались насилием и грабежом”.

Мало того, пришельцы принялись наряжать ангелиц в “европейское белье и платье”, хотя сами при этом чаще всего оставались голыми, согласно предписаниям Декрета.

У Дьяволицы был нюх на выгодные дела. Она поспешила нарядить двух своих подопечных девиц монахинями Конгрегации сестер Божьей Матери Милосердия, а местным девушкам – к полному их недоумению – велела нарядиться европейскими дамами либо веселыми баскскими молочницами. За пару дней доходы ее заметно выросли. Пришлось даже вводить предварительную запись – не позднее чем за 72 часа. И это несмотря на то, что за стенами хижин, принадлежавших борделю, можно было без труда найти десятки обнаженных женщин. Приток гостей в заведение Дьяволицы вырос настолько, что над стойкой бара срочно повесили табличку:

Предупреждаем достопочтенных клиентов, что категорически запрещается делать дважды, не вытаскивая.

Администрация

Следом за принудительным одеванием последовала и другая форма насилия – жестокие побои. Крики жертвы помогали почувствовать себя настоящим мужчиной, от чего многие успели отвыкнуть из-за отсутствия объекта господства. Вопли, свист хлыста, стоны… И очень скоро, как и следовало ожидать, это закончилось убийством: однажды утром – то было первое облачное и угрюмое утро в землях, где небосклон вечно чист и прозрачен, – обнаружилось изуродованное пытками тело прекрасной принцессы Бимбу. Оно было подвешено за левую руку к кресту- виселице.

Адмирал отдыхал под Древом жизни, покачиваясь в гамаке и стараясь одолеть накопившуюся за века усталость Запада.

Он то дремал, то наслаждался ни с чем не сравнимой гармонией птичьего пения, то пытался постигнуть забытый людьми язык растений. Ему не мешали ни докучливые выходки обезьян, ни любопытство ангелов, которые нескончаемым потоком прибывали к Древу, дабы поклониться богам, пришедшим из-за моря. Они приносили ему хлеб, лепешки из маниоки и протягивали тут же расколотые кокосы.

Ландскнехт Сведенборг меж тем заводил с ними разговор на еврейском и был несказанно счастлив, находя подтверждение своим теориям о происхождении ангельского языка.

Удрученный Лас Касас пробовал так или иначе примирить земное богословие, которому учили его в семинарии, с реальностями райской земли.

Но наибольшую пользу из этих великих событий извлекал Ульрих Ницш, который более двух десятков лет шел по следу адмирала – со дня своего прибытия в Вико-де-Л'Оливелла. И, как оказалось, не прогадал. Ведь только теперь, только в этих землях, куда они наконец-то попали, можно будет доказать, то есть безоговорочно доказать, справедливость тех философских построений, которые защищал он, рискуя жизнью, вызывая ярость “людей здравомыслящих” и заставляя ярче пылать костры инквизиторов-ортодоксов.

Ницш знал, что его идеологический бунт был самым смелым и рискованным со времен Христа. Он объявил людям, что Бог умер.

Да, именно так: умер Прекрасный Старец, легкомысленный, своевольный, властный и по рассеянности жестокий… Который мог быть неотразимо обаятельным, когда, например, принимался вдохновенно раскрашивать крылья бабочек или изобретать рисунок для шкуры леопарда.

Бог умер. Но люди-то продолжали жить – измельчав и став похожими на маленьких червячков вокруг великого трупа.

Ницш наблюдал нагих индейцев, их простые отношения с Природой. То, как они с наивным любопытством рассматривали его огромные усы и карие с желтыми крапинками глаза. Тиран умер, не успев искалечить им души унижением. Ульрих Ницш знал, что Иегова, подчинивший себе весь целиком иудеохристианский Запад, был в действительности демоном-победителем, демиургом-разрушителем.

И теперь настал час, когда можно было добыть решающие тому доказательства. Ницш ликовал и готовился к этому шагу: по утрам приветствовал на своем гортанном наречии появление солнца, купался в священном водоеме таино и неподвижно лежал на поверхности воды, вперив взгляд в небо и поглаживая мокрые усы.

Ландскнехт не вступал в пустые споры с адмиралом, который пребывал в блаженном неведении и все ждал возвращения Господа, пусть хотя бы с кратким визитом, в покинутый им некогда Сад. Ульрих Ницш не спорил с ним и не посвящал в свои планы, пока продумывал эту чрезвычайной важности экспедицию, которая имела, скажем так, гносеологический смысл.

Получив проводников от касика Гуайронекса и взяв в качестве помощника раввина Торреса, бегло изъяснявшегося на иврите и английском, Ницш направился вглубь сельвы – на поиски следов бога Иеговы.

Они шли по зеленому ковру мимо высоких деревьев благородных пород, густо увитых орхидеями. Им приходилось вести переговоры со стаями злобных макак. Потом просить позволения у ягуаров, чтобы пройти через их владения, и соглашаться при этом на их условия. И наконец достигли они Священного холма, похожего на сооружение из римского камня, – до поразительного купола, невесть откуда взявшегося в дикой чаще.

На одном из склонов холма обнаружили они портик из белого камня, где воцарились алчные лианы. У Ницша не осталось никаких сомнений: то были знаменитые Восточные врата, через которые Адам и его жена понуро отправились в новую для них многотрудную жизнь.

Раввин Торрес вынужден был признать правоту ландскнехта (хотя они с трудом понимали друг друга, объясняясь на университетском греческом). Итак, все здесь доказывало: много веков сей Сад стоял в запустении, поскольку хозяин его умер. Вот почему индейцы вели себя как дети, выросшие без крепкой отцовской руки. Вот почему не знали они ни дисциплины, ни строгих порядков.

Разве нужны тут еще какие-либо доказательства? Однако Ницш и Торрес две ночи подряд с упорством энтомологов просидели в засаде. И ждали, не подаст ли Он знака, что по-прежнему жив, что власть его по-прежнему всесильна. Но ничего так и не дождались.

Оставалось последнее средство. Всем известна гневливость Иеговы. И вот иудей Торрес испражнился на крест, а немец Ницш пустил струю на Звезду Давида. Но… Черные тучи не налетели на них, небеса не разверзлись, грозные молнии не поразили нечестивцев. Вместе с рассветом пришел восхитительный ясный день, который сотни жаворонков приветствовали своим пением.

В порыве дикой радости Ницш взвыл. Так родился человек, не знающий тяжелой власти Тирана. Сверхчеловек.

– Греция! Греция! – закричал Ницш.

Затем повернулся к раввину Торресу, и тот показался ему ничтожным и жалким с его сефардской бороденкой и робкой наготой, предписанной Декретом… Ницш не мог побороть соблазна и одним ударом свалил раввина с ног. Но тут же раскаялся и сам же помог тому подняться, а пока Торрес отыскивал на земле свои очки, попросил у него прощения.

Итак, Ульрих Ницш окончательно уверовал: настала пора вернуться к обычаям предков! Снова стать праздными и жестокими, жить, глядя в лицо опасности, отвоевать жизненное пространство у тех, кто преклоняется перед смертью!

Бунта было уже не избежать. Назревал первый в истории этих земель переворот, которые позднее стали называть “боливийскими переворотами”. И нужную почву для него подготовили Декреты адмирала. А пресыщение сексом и высокие цены в борделе Дьяволицы создали необходимые “исторические предпосылки” (так выразится неблагонадежный Мордехай, комментируя развитие событий).

Жизненная бездеятельность сменилась лихорадочной суетой заговорщиков. Экономические и эротические интересы переплелись и определили характер их действий и целей.

В понедельник в восемь часов утра на улицу вышел полковник Рольдан в шитом золотом мундире и сапогах, которые до зеркального блеска начистили ему шлюхи. Он прошествовал от Каменного мыса до так и не достроенного собора. За ним следовали Адриан Мухика (будущий грозный министр внутренних дел), Диего де Эскобар, Педро Вальдивьесо, а также аптекарь Берналь, который теперь защищал принципы свободного рынка и спешил заработать побольше, торгуя разными травами и снадобьями, позаимствованными у местных знахарей и превращенными в таблетки. Братья Поррасы тоже встали на сторону Рольдана. Но в первую очередь надо было выяснить, кого поддержат церковные иерархи, а также сеньоры феодалы и представители Банка Сан-Джорджо.

Речь Рольдана была патетична, националистична и предсказуема. Он обратился к народу, взобравшись на бревенчатый фундамент колокольни. Пообещал свободу индейцам (естественно, с учетом “личной ответственности, предусмотренной христианской доктриной”). Призвал к восстановлению морали и добрых нравов, имея в виду осуждение райской наготы и свободной любви (если они вырывались за стены домов терпимости, умеющих ловко скрывать неприличие). Посулил быстрое и хорошо спланированное экономическое развитие. Одним словом, произнес первую из прозвучавших в Америке “западную и христианскую” речь.

Однако в тот же самый день Рольдан продиктовал распоряжения, которые устанавливали систему тайного рабства, – они касались “энкомьенд” и “репартимьенто”[116]. Кроме того, дозволялось отныне брать местных женщин в наложницы и служанки, будь они какими угодно принцессами.

Уже вечером встревоженный Лас Касас запишет в своей “Истории Индий” (Книга 1, гл. CLX):

Можно было видеть, как самый никчемный люд из Кастилии – кто с отрезанным ухом, кто осужденный ранее за убийство – брал в вассалы королей да знатных сеньоров для самых низких и черных работ. И их жены, дочери и сестры брались силой или по доброму согласию. Этих женщин называли они “своими прислужницами”. Рольдан же бесстыдно сказал: “На пользу себе обращайте все, что только сможете, ибо не знаете, сколь долго сие продлится”.

К примеру, Хуану Понсе де Леону, меланхоличному и утонченному сладострастнику, досталась дочь касика Гуайронекса. Кристобаль де Сотомайор, любитель соколиной охоты, получил сестру касика Агейбаны.

Придворный хронист Педро Мартир записал, что по завершении своей торжественной речи Рольдан хитро подмигнул земледельцам, еще не решившим, стоит ли вставать на сторону революционеров, и сказал им буквально следующее:

Идите за нами! И тогда сможете побросать свои мотыги, и руки ваши будут знать одну работу – поглаживать гладких бабенок! Трудиться будут индейцы, а вы – отдыхать!

Декады о Новом Свете. Книга V, гл. V

Затем все поспешили к центру площадки, на которой планировалось возвести собор, и у подножия креста-виселицы прочувствованно пропели Те Deum вместе со снова собранным хором семинаристов и служек.

Падре Буиль, стоявший по правую руку от расфуфыренной Дьяволицы, поднялся на ящик-амвон (со временем его заменили новым, который индейцы Миссии украсили сценами Голгофы и которым сегодня можно полюбоваться в Санто-Доминго). Он заявил:

– Первородный грех – источник всех наших бед, покаяние – наш путь. И нет в жизни более достойной цели, нежели спасение, то есть исцеление от греха, но достигнуть его невозможно, пренебрегая таинствами Святой-Нашей-Матери-Церкви. И не слушайте тех проходимцев, что станут утверждать, будто есть еще какой-то Рай, помимо небесного. Нет, Рай, он один. И попадет туда после смерти лишь тот, кто при жизни явит пример послушания и смирения! Как сказал полковник Рольдан в своей исторической речи, мы свободны, но не должны забывать слова святого Августина о том, что свободная воля порождает грех.

Родичи Колумба во главе с губернатором Бартоломе Колумбом не были готовы устраивать откровенные протесты. Но и они тоже втайне надеялись на скорое восстановление права на труд.

Поэтому сочли за лучшее послать на Каменный мыс двух эмиссаров для ведения переговоров, но сделали это без ведома адмирала, который по-прежнему пребывал под Древом жизни.

А Рольдан между тем лежал в гамаке и пил агуардьенте. Ему доложили:

– Сеньор полковник, прибыли эмиссары от Колумбов…

– Расстрелять, – приказал Рольдан с мрачным лаконизмом человека, который вводил в моду новый стиль.

Послышались нестройные выстрелы. И тотчас снедаемый любопытством полковник снова призвал сержанта Карриона, чтобы спросить:

– Че, так какого дьявола было нужно этим эмиссарам?

Тем дело и закончилось. Бартоломе Колумб потерял двух своих никчемных племянников. Назавтра он послал Дьяволице, известной сластене, большое блюдо с frittelle[117] в сахарной пудре. Падре Буиль посодействовал сохранению статус-кво.

Это был настоящий путч. Рольдана пришлось назначить Главным алькальдом, на деле он держал в руках все нити власти и, естественно, завладел ключами от арсенала и порохового погреба. Что ж, подобные военные перевороты станут в дальнейшем самым распространенным государственным преступлением в Америке.

Народ ликовал. Торговля не прекращалась даже ночью. И в качестве доказательства полного восстановления прав испанского богословия во всех его формах уже в ближайшее воскресенье в пять часов пополудни на арену был выпущен бык Жоана Вельмонта.

Матадор показал себя во всей красе. Шпага вошла в зверя по самую рукоятку.

Представители финансовых и деловых кругов сумели подогреть дух созидания, затуманенный райским блаженством и соответствующим нежеланием чем-либо себя утруждать.

Жажда деятельности вернулась с дьявольским напором. Побережье стало похоже на улей, где сновали обезумевшие пчелы.

Рольдан, как было известно, имел свои интересы в Большой каталонской компании (ткань, саржа, книги) и потому весьма скоро издал новый указ, согласно которому всем предписывалось в течение 72 часов прикрыть свою наготу.

На смену коротким юбочкам пришли рабочие фартуки. Так что индейские женщины, не исключая принцесс, вдруг уподобились не то монахиням, не то горничным.

Развернулась торговля нижним бельем “для дам” – непременно бордельных фасонов, что давало выход мстительному фетишизму иберов, которые чувствовали себя оскорбленными из-за естественной наготы аборигенов.

Теперь началась бельевая вакханалия: черные панталоны с красными лентами, резиновые подвязки, обшитые жатым шелком, корсеты с бесконечными шнуровками и невообразимыми петлями. Вновь стала доступна сладкая пытка – томительное расстегивание многочисленных пуговиц. Оказалось, что спрос обогнал предложение – обнаружилась острая нехватка европейских тканей и фурнитуры. Дошло до того, что у падре Буиля украли сутану. Полицейские собаки отыскали ее у моря: она лежала в песке изодранная и скомканная, похожая на дохлого ворона. И разумеется, с нее исчезли все 155 пуговиц. Они, вне всяких сомнений, попали в одну из подпольных фабрик фетишистской одежды.

Любые случаи публичного оголения и “непристойного выставления тела напоказ” жестоко наказывались и осуждались с амвона. Бордель Дьяволицы открыл два филиала. Наконец-то Болоньянка и Шпагоглотательница тоже смогли стать “мадамами”.

А вот принцесса Сибоней наотрез отказалась надеть глупый серый передник и белые муслиновые чулки. Она явилась на Кафедральную площадь в час наибольшего скопления народа – совершенно нагая, величественная, с лучезарной улыбкой на устах.

Ее арестовали, над ней измывались, она предстала перед судом. (В Севилье в Архиве Индий до сих пор хранится полицейская регистрационная карточка: “Сибоней и др. обвиняются в нудизме и употреблении наркотиков”. Документ № 5885. Полка 72.)

Еще до поступления соответствующих инструкций из Испании священники постановили, что местные жители ангелами не были. Падре Буиль, Вальверде и другие негласно провели многомудрую епископскую конференцию (хотя Ватикан еще не назначил туда епископа). И на ней утверждения адмирала были признаны ложными. А ландскнехта Сведенборга объявили безумцем, какового подобает держать под замком.

До сведения верующих довели: нет здесь ни ангелов, ни преадамитов, которые якобы обитают в каком-то земном Раю, не зная греха и смерти. Они смертны! Оставалось только определить, есть ли у них душа, а если есть, то сколь она велика. И пока надлежало обращаться с аборигенами мягко и ласково, как с домашними животными.

Соответственно в новых церковных инструкциях устанавливалось, что изнасилование индейской женщины – грех простительный. Священникам, принимающим исповедь, рекомендовалось отпускать его, налагая епитимью: три раза прочесть “Отче наш” и три раза “Богородицу” (примерно то же самое, что и за мастурбацию при воспоминании об испанской возлюбленной или перед ее портретом).

Подобного рода церковные разъяснения были совершенно необходимы, чтобы направить в нужное русло действия разного рода предпринимателей в момент столь бурного экономического take-off.

Индейцев принялись переправлять в Севилью и там продавать как рабов. Первая партия состояла из пятисот единиц. Но они плохо переносили путешествие: умирали от пневмонии и тоски. И не имели даже того несокрушимого утешения, какое было у африканских негров, – их музыкальных ритмов. В общем, затея провалилась.

Наступили годы деловой лихорадки. Рабочих рук было в избытке, а кроме того, постепенно приходило умение использовать местное сырье. Скажем, в Европе быстро привились свернутые из листьев сигары, которые здесь применялись в ритуальных обрядах. Доктор Жан Нико, основываясь на научных исследованиях миланца Франческо Монтани, сделал табак чрезвычайно популярным, показав, что никотин не только доставляет удовольствие, но и является лекарственным средством – излечивает рак. Перерабатывающая промышленность набирала обороты: табачные листья возвращались из Европы в Америку (часто их контрабандой перевозили голландские пираты) уже в виде табака нюхательного или трубочного – в пестрых коробках, украшенных охотничьими сценами.

Но справедливости ради надо отметить, что главным мотором экономического развития стала текстильная промышленность. А ведь это было первым известным видом человеческого ремесла – от выкроенных из фиговых листьев изделий до кожаных одежд, которые изготовил Иегова Адаму и жене его, прежде чем выгнать грешников на холод и под дождь.

Колумбы на словах сохраняли верность адмиралу, но на деле не отставали от остальных. Уж кто-кто, а они-то не успели забыть, как управляться с портновскими ножницами и отрезами ткани. Джованни Коломбо открыл большую модную лавку (поначалу в какой-то хижине), которая весьма скоро преобразилась в “Дом моды” с вывезенным из Франции закройщиком-геем.

Прибывали первые образцы саржи и “тропических” кашемиров. Но и конкуренция с самых первых шагов была беспощадной.

Случались забавные сцены: касики из глубинки с невозмутимостью, которую дают лишь мудрость и наследственная власть, неподвижно стояли под палящим солнцем и покорно терпели прикосновения чужих рук, ловко снимавших с них мерки (“Спина 76, разрез 27, длина 95”).

Следом за ажиотажным спросом на одежду, вызванным приказом новой власти, начались неустанные поиски и других возможностей для вложения капитала.

Маркетинговые исследования проводились самым тщательным образом. И результаты не заставили себя ждать: те, например, кто, как индейцы тупи-гуарани, пили мате, теперь потребляли эфиопский кофе в чашках из Талаверы (главный алькальд и епископ предпочитали, естественно, тонкий лиможский фарфор).

Какао, “радость богов”, вернулось на родину через Атлантику в виде баночек швейцарского шоколада – изобретение господина Улиха, неудавшегося часовщика.

Чтобы платить меньше, а продавать дороже, была введена общая официальная валюта. В севильской Каса-де-Контратасьон[118] установили обменные курсы, но пройдет всего несколько десятилетий, и курсами начнут управлять уже не в государственном, а в частном порядке – на биржах Амстердама, Нового Города или Лондона. (Пираты всегда отличались изобретательностью и со временем умели ко всему приспособиться.)

Появились в большом количестве импортеры света, но сперва он рекламировался для использования лишь в безлунные ночи и только позднее стал привычным повсюду и во всякое время суток. Процветали торговцы спасением. А также изобретатели разного рода увеселений – как физических, так и метафизических: скачек, немецкой философии, футбола или Лёвенской теологии.

Пришельцы были великодушны и приучили аборигенов к тому же уровню благосостояния, к какому привыкли жители Европы.

Завезли сюда и первые способы сохранения льда. Теперь можно было делать прохладительные напитки из кокосового молока, а также коктейли с какао или ромом. Оранжады и мороженое шли по хорошей цене. Казалось, всех обуяла неуемная страсть к прохладе. (Но в индустрии холода, как и во многих других нововведениях, иберов весьма скоро обойдут светловолосые пираты, которые под покровом ночи станут выгружать свои аппараты на берег и продавать по демпинговым ценам, а особо отличатся здесь Уильям Вестингауз и Ян Филипс – ставшие крупными оптовиками.)

На смену индейским сандалиям из дубленой кожи пришли альпаргаты. Прекрасные перья в огромных количествах отправлялись в Европу на радость куртизанкам, дипломатам и адмиралам. Вода из источников разливалась по бутылкам, и продавалась она с соответствующими медицинскими рекомендациями на вес золота. А испанский доктор Диего Чанка открыл санаторий с аптекой при нем.

Весьма недурную прибыль научились извлекать даже из коллективных прогулок (но пират Кук вытеснит иберов из этого бизнеса тоже). Индейские божества, захоронения и пирамиды превращались в музейные экспонаты или в цели для экскурсионных туров.

Однако самым выгодным бизнесом с первых же дней стала религия. Сюда через океан везли алтари, сутаны и ризы, сшитые в ателье Гамарелли, кадильницы, черно-белые и цветные святые образа, библии, распятия, катехизисы – от роскошных до самых дешевых. Каждый обязан был наизусть знать основы монотеизма. И плохо приходилось тому, кто не мог отчеканить без запинки: “Ибо един Бог, един и посредник между Богом и человеками…”[119]

Епископ Ланда – тот самый, что сжег почти все кодексы индейцев майя, – в эпилоге к своему знаменитому “Сообщению о делах в Юкатане” сумел таким образом выразить суть тех лихорадочных лет:

Индейцы не потеряли даже в том, что незначительно, но многое приобрели с приходом испанской нации; и прибавилось у них множество вещей, к употреблению которых они неизбежно должны прийти со временем, и они уже начали пользоваться и употреблять многие из них.

Уже есть множество хороших лошадей, много мулов, самцов и самок. Ослы уживаются плохо, и я полагаю, что этому причиной их избалованность, потому что это безусловно скотина сильная и ей вредит праздность. Есть много прекрасных коров, много свиней, баранов, овец, коз и наших собак, которые несут свою службу, и их можно перечислить среди полезных животных, имеющихся в Индиях…

К ним доставлены орудия труда и введено употребление механических ремесел, и они ведутся очень хорошо. Вошли в употребление также деньги и многие другие вещи из Испании; хотя они жили и могли жить без них, теперь они живут несравненно более по-человечески с ними, и они помогают им в ручном труде и облегчают его, согласно изречению философа: искусство помогает природе.

Бог дал индейцам не только указанные вещи с приходом нашей испанской нации, столь необходимые для службы человеку, что одни они стоят больше той платы, которую индейцы дают и будут давать испанцам, но индейцы получили также без оплаты то, чего нельзя ни купить, ни заработать, а именно: правосудие, и христианство, и мир…[120]

Травы, кусты, большие деревья и ягуары первыми обнаружили обман: боги оказались фальшивыми.

Импульсивные и сообразительные обезьяны тоже быстро смекнули, что крестьяне и кузнецы легко превращают свои серпы и молоты в орудия уничтожения. Вопреки всякому здравому смыслу, они вырубают целые рощи и губят сложнейшую жизнь, замысленную именно так, а не иначе с самого начала времен. С корнем вырывают травы, лианы, жгут листву и ветки, пока не появится кусочек пустыни – квадрат голой земли. А потом мужчины со светлой кожей принимаются работать день и ночь, забывая про своих жен и детей, принося в жертву радость земную и часы, которые следовало бы отдавать богам и любви. Зачем? Чтобы опять засадить ту же землю. На сей раз тщедушной рассадой и жалкими кустиками, вызывающими лишь презрительную улыбку у древних лесов.

Это были “полезные растения”, которые выстраивались очень ровными рядами и плоды которых ценились на рынке.

Так случилось, что первый американский бунт почти одновременно с полковником Рольданом возглавили обезьяны. И хотя было ясно, что сил у них маловато, они окружили гигантскую сейбу, которую человеческие существа называли Древом жизни, и стали без передышки выть, швыряя в ту сторону экскременты.

Но белокожий голый человек, адмирал, так ниче- го и не понял. Со всегдашней своей самонадеянностью он предпочел увидеть в этом особую форму почитания.

Тогда обезьяны решили искать помощи у ягуаров и индейцев-карибов (обиженных на весь мир за свое уродство и всегда готовых к бою). Ягуары растерзали семью астурийцев-первопроходцев и покалечили какого-то баска, сажавшего чеснок и табак (он работал уже на компанию Данхилла). Но изменить ничего не удалось.

Были срублены под корень веселые пальмовые рощи. Белокожие варвары так и не сумели отнестись к пальмам как к стайкам приветливых и простодушных девчушек, выбежавших к морю.

Были срублены и два весьма почитаемых священных дерева, из них изготовили отличный прилавок и табуреты в таверну Доминго де Бермео. Излишки досок он продал на скамейки для собора.

Огромное гваяковое дерево – самое главное дерево-мать этих земель (ибо растения в какой-то мере тяготеют к матриархату) – предсказало, что битву с бледнолицыми они проиграют. Те одержимы жаждой уничтожения, позабыли о своей первозданной связи со Всеобщим и предали исконное братство всего сущего. Они погрязли в пороках, только вот и пороки не приносят им радости. Об их вожде, адмирале, укрывшемся под ветвями большой сейбы, дерево сказало: “Он мечтатель. Ему нельзя доверять. Он больше не видит реальности”.

Куда бы ни проникали бледнолицые, они везде разрушали естественный порядок. Даже меняли русла рек, дабы орошать свои виноградники. Пришельцам было невдомек, что прекраснейшие серебряные нити, бегущие по сельве, есть нити жизни, артерии тела земного и требуют к себе величайшего почтения.

Повсюду стали появляться зеркала из мертвой воды, отлученной от Великой Матери Вод (той, что приводит в согласие небеса и подземные недра). Теперь это были просто болота, лишенные чистоты и всякого намека на жизненный пульс. И вскоре от них начинало исходить зловоние, там заводились всякие твари, а еще они становились причиной эпидемий.

Хищные звери бежали на покрытые лесами холмы. Это был настоящий исход. Обезьяний народ шел в изгнание под покровом ночи. “Мы вернемся! До победы, всегда!” – кричали они. Но вряд ли и сами в это верили.

Даже легкомысленные попугаи ара и райские птицы не желали больше отдавать свои длинные перья на украшение шляп для итальянских щеголей. И они тоже отступили в лесную чащу, хоть им пришлось отказаться от сладкой привычки засыпать темными ночами под уютный шум моря.

После убийства принцессы Бимбу местные вожди, насмотревшись на бесконечные преступления, раздевания, одевания, переодевания и садистские выходки бородатых пришельцев, сошлись во мнении, что при вынесении своего суждения о природе тех, кто явился из-за моря, они совершили досадную теологическую ошибку.

Сомнений больше не оставалось: белолицые люди пришли, чтобы убивать. Это были новые каннибалы, способные пожирать каннибалов. В Вега-Реаль и Ксарагуа фальшивые боги сбросили маски и показали, что на самом деле были грозными дзидзиминами.

С первого дня, с того самого 12 октября 1492 года (но не по венерианскому календарю, а по календарю белых), когда Америка открыла для себя Европу и бородачей, ее жители охотно покорились дурно пахнущим “божествам”.

Они безропотно согласились стать рабами, ибо Четвертое Солнце умерло, а банда людей в сутанах разъяснила им, что “земная жизнь есть юдоль слез”.

Когда жестокие надсмотрщики били их плетьми и палками, они, как учил падре Вальверде, старались изловчиться и подставить другую щеку – или другую часть тела, еще не покалеченную.

Индейцы строго следовали христианским заповедям. После самых жестоких пыток (порой им даже выкалывали глаза и вырывали мужские органы, чтобы заставить признаться, где спрятаны жемчуг и золото) подбирали они свою одежонку и с благодарностью кланялись, говоря при этом с евангельской кротостью:

– Прощаю тебе, господин, то, что ты учинил мне. Если желаешь, ударь еще разок!

А палачи сплевывали шелуху от семечек, делали глоток агуардиенте и кричали:

– Пошел вон! Идиот!

А если насиловали одну из их дочерей, шли к себе в хижину, чтобы с францисканским самоотречением вывести еще и младших – дрожавших и онемевших от ужаса, – и вели их к насильникам, ничего не прося взамен.

Однако постепенно первоначальная вера в правильность этого сурового учения стала слабеть, поскольку открывалась простая истина: их заманили в ловушку, грубо и бесчестно обманули. “Если это Христос, то Христос – преступник”, – решили старые касики.

Анакаона и Сибоней, оказавшиеся похитрей и посметливей прочих, начали обращать себе на пользу ненасытную похоть иберов и некоторых генуэзцев. (Бартоломе Колумб в Вега-Реаль понадеялся, что раз и навсегда подчинил город себе.) Но и прекрасных принцесс не миновала участь рабынь.

Такие изящные и невинно эротичные танцы, как арейто и науаль, выродились в грубые и вульгарные румбы и милонги. Никто уже не смотрел на тонкие движения рук или на чарующую игру глаз, поскольку теперь куда больше ценилось умение сладострастно и без остановки трясти голым задом.

Убийство прекрасной Бимбу явилось лишь первым предупреждением. Ужасное будущее открылось со всей очевидностью, когда глашатай обнародовал указ Рольдана “О клеймах и метах для рабочей скотины и местных жителей”. Мужья и отцы должны были явиться со своими женами и детьми, включая младенцев, чтобы у врат собора каждому выжгли клеймо. Им ставили букву G — возможно намекавшую на слово Guerra[121]. Знатные латифундисты могли добавить еще и собственный отличительный знак, заранее зарегистрировав его в Бюро патентов и мет.

Эти меры помогли упорядочить торговлю наложницами и рабынями, а также легче разрешать конфликты в том случае, если, скажем, принцессу проигрывали в мус. Теперь любые сделки совершались строго через нотариуса. Так что индейцам это должно было дать чувство уверенности и стабильности.

Охрана бараков, где селили работников, была доверена собакам, в основном немецким догам, беспощадным в охоте на беглецов и незаменимым, когда следовало выискивать бунтовщиков и вынюхивать засады. Им отводилась столь важная роль, что позднее были даже написаны биографии нескольких из этих ревностных охранителей христианского порядка. И вот что сообщил нам историограф Совета по делам Индий Гонсало Фернандес де Овьедо о собаке по кличке Бесерильо, восхваляя ее достойные подражания качества: “Свирепейший пес, защитник католической веры и благопристойности, растерзал более двух сотен индейцев за идолопоклонство, содомию и прочие мерзкие преступления, а с годами даже изрядно полюбил человечье мясо”[122].

Началась эпидемия коллективных самоубийств. О них упоминалось в “Установлениях по обхождению с индейцами” (Сарагоса, 1518).

Индейцы запирались в хижинах и дышали ядовитым дымом. Или вслед за старейшим членом семьи бросались в реку, привязав на шею камень. Или вешались на деревьях рядом с предметами культа.

Однако больше всего их возмутило то, как поступил капитан Лопес де Авила, приближенный Рольдана, с принцессой Анао.

Во время одной из карательных акций Анао была взята им в плен. Но еще раньше успела пообещать своему супругу, воину, восставшему против клеймения женщин, что никогда не будет принадлежать другому мужчине.

Фрай Ланда, который наблюдал за событием с поистине францисканской невозмутимостью, писал в главе XXXII своего “Сообщения о делах в Юкатане”:

Они считали себя добрыми и имели к тому основание, ибо перед тем, как они узнали наш народ, по словам стариков, которые теперь на них жалуются, они были удивительно [целомудренны], чему я приведу два примера.

Капитан Алонсо Лопес де Авила, зять аделантадо Монтехо, захватил во время войны в Бак'халале одну молодую индианку, очень красивую и изящную женщину. Она обещала своему мужу, опасаясь, что его убьют на войне, не знать другого [мужчины], если его не будет. Поэтому она предпочла скорее лишиться жизни, чем быть опозоренной другим мужчиной; за это ее затравили собаками.

Ландскнехт Тодоров был свидетелем гибели Анао и чуть не сошел с ума от сознания собственного бессилия. А философ Жан-Лу Васслен, уже пославший в Королевскую академию Франции свой Traité de Modération, поспешил вернуться на родину с первым же кораблем, который доставлял в Кадис бразильскую древесину.

Вскоре после этого события Диего де Ланда получил повышение и был назначен епископом Юкатана.

Надо было открыть правду вождю-текутли из Тлателолько, который отплыл в свои земли успокоенный и гордый, поскольку убедился: свершилось пророчество, и возвратился Кетцалькоатль вместе со своими младшими богами.

Местные поэты составили текст донесения и отправили в Тлателолько с самым быстрым гонцом:

Но посланец таино не достиг Тлателолько. Свирепые псы растерзали его, прежде чем успел он покинуть берег.

А изложенный выше текст был подобран людьми Рольдана, и ныне манускрипт хранится в Венском этнологическом музее – в той же витрине, где выставлена корона из перьев, принадлежавшая императору Моктесуме.

Ничто не могло нарушить покой адмирала. Он был убежден, что серьезные беспорядки, о коих сообщал ему падре Лас Касас, были временными и не более чем пережитком прошлого. Просто люди еще не до конца поверили, будто попали в безгрешный Рай. Они продолжали жить на корабле Зла и Порока, хотя он потерпел крушение и лишился парусов.

– Но и это скоро, очень скоро пройдет, tutto finisce, – шептал он, не переставая ловить тайные шорохи волшебной сельвы.

– Падре, неужели он ничего слышит?.. Неужели не слышит? – стонали в смятении орхидеи.

Однако Лас Касас чувствовал свое полное бессилие. Видно, адмирал не верил его рассказам о тех ужасах, что творятся на побережье.

– Они увозят ангелов! Только вчера погрузили на судно ровно пятьсот! Их продают в Севилье… – Но продолжать не имело смысла.

К тому же адмирал недолюбливал будущего епископа. Даже самые безумные из его мечтаний были уныло благоразумны по меркам Колумба! Когда священник пускался в богословские рассуждения, адмиралу всегда казалось, что тот вот-вот возьмется разливать море-океан по пустым бутылкам из-под минеральной воды – чтобы измерить его и изучить.

К тому же в последние дни ситуация сильно ухудшилась. Складывалось впечатление, будто адмирал нашел себе уютное местечко во времени, как кот у очага. И постепенно растворялся в Бытии, отрешаясь от всего человеческого.

Но совсем одиноким почувствовал себя Лас Касас, когда услышал отчет об экспедиции Ульриха Ницша. Ландскнехт словно освободился от вязкого кошмарного сна. Он ходил с высоко поднятой головой, готовясь вернуться к людям и торжественно возвестить им о своем великом и ужасном открытии.

А о несокрушимой вере Лас Касаса осмелился отозваться так:

– Неужто этот юный святоша до сих пор не слышал того, о чем знает уже весь лес: Бог умер?

Иными словами, именно тогда начали формироваться три жизненных позиции, исключительно важных с исторической точки зрения: адмирал погрузился в созерцательное забытье и, если употребить традиционный термин, уже обрел спасение; ландскнехт Ницш выплыл на поверхность из колодца безумия, вознамерился пойти к людям и заставить их занять место скончавшегося Великого Старца; Лас Касас, стойкий приверженец иудеохристианства, мечтал не о жизни, но о смерти, ибо надеялся, умерев, лицезреть Господа.

И все трое потеряли интерес друг к другу (Рольдан и Буиль могли спать спокойно). Их объединяло лишь то, что жили они по-прежнему под общей кроной – кроной Древа жизни. Не больше и не меньше.

Люди, сопровождавшие их поначалу, вернулись на родину, предпочтя обычную жизнь. Скромные радости и горести повседневности.

Верность адмиралу сохраняли лишь не умевшие лаять райские псы, которые продолжали сновать между гамаками и навесами. Хотя и трудно было понять, чем прельстили их эти странные люди.

А местных жителей приводило в недоумение то, что три бога, пришедшие из-за моря, ничего не желали делать. И мало-помалу аборигены от поклонения перешли к безразличию. Особенно после того, как сюда стали доходить новости с побережья. Жители ближайших поселков снимались с места и спешили следом за обезьянами и ягуарами укрыться поглубже в сельве. (Так начинался для них период физической и психологической отчужденности, который продолжается и по сей день – вот уже пять веков.)

Адмирал порой выходил из глубокой спячки человека, восстановившего связь с высшими силами, и без особой охоты затевал беседу:

– Вы заметили, ландскнехт Ницш, что дни становятся все длиннее? Сеть времен начала распускаться… Уже ничего не значат такие слова, как “день”, “ночь”, “неделя”, “год”… Хотя и раньше за ними стояли не более чем иллюзии. Это был лишь способ всех нас измерить, принизить, сделать покорными… А что значат теперь такие слова, как “старость”, “юность”, “смерть”?.. Как бы вы, например, ответили мне на вопрос, сколько дней мы находимся здесь?

– Четыре года! – резко перебил его падре Лас Касас.

– А что понимаете вы, падре, под этими “четырьмя годами”?

– Четыре года.

– Четыре года?

Лас Касас не знал, что на это ответить. Видно, адмирал постарался забыть – и вполне успешно забыл – все привычные метрические системы, все календари или меры длины…

Колумб продолжал:

– Пора отказаться и еще от одной вредоносной иллюзии – от наших представлений о пространстве. Разве можно считать эти земли продолжением мира, откуда мы прибыли? Разве можно присоединить их к территории Испании – скажем, к Андалусии? Нет! Никому же не придет в голову складывать четыре курицы и четыре гуайавы…

Лас Касас слушал его, не зная, что тут можно возразить. А Колумб так завершил свою мысль:

– Мы попали в иное пространство. Наконец-то мы попали внутрь мира, а не стоим пред реальностью в роли унылых созерцателей с нашим непременным портновским метром наготове.

Было очевидно, что адмирал пережил мутацию, и, судя по всему, необратимую. Его покинуло рациональное сознание – отличительная черта западных “людей духа”.

Сам того не сознавая, а потому понапрасну не радуясь и не огорчаясь переменам в себе самом, он превратился в первого истинного латиноамериканца. Стал первым метисом, но рожденным не от смешения двух рас, а в результате метисации духа (у Адама ведь тоже не было пупка).

Между тем таинские мудрецы вместе с касиком Гуайронексом размышляли над эволюцией – или инволюцией – бога, явившегося из-за моря, который вел себя совсем не так, как остальные пришельцы. И сделали верный вывод: то был, вероятно, первый представитель человеческого рода, которому суждено будет жить при новом и только еще зарождавшемся цикле – цикле Черного Солнца.

Поэтому и был он вечно погружен в сонную дрему, не зная ни пылких надежд, ни горьких разочарований. Прометей отвернулся от него.

Адмирал беззастенчиво предавался праздности, лежа в своем гамаке. Питался либо тем, что ему приносили, либо тем, что падало с деревьев. И отнюдь не тосковал по мясу (или, например, по макаронам). Что он ел? Ананасы, бататы, термитов. Пил кокосовое молоко и сок манго.

Дни его тянулись бесконечно долго и ничем не омрачались. Ему не надо было бороться ни за жизнь, ни за выживание. Ничто не могло заставить адмирала хотя бы шевельнуть пальцем. Он зевал. И один зевок мог продолжаться двадцать минут. Вот до чего дошел человек, утратив представление о времени, в котором родился и вырос!

В голове его, ломая все рациональные связи и переходы, смешались, словно во сне, воспоминания и реальность, так что глагольные времена – прошедшее, настоящее, будущее – были отправлены на пыльные полки музея грамматики.

Таинские знахари пришли к заключению, что он не нуждается в наркотиках: внутренняя способность секретировать грезы функционировала у него безупречно (возможно, в этом он мог сравниться лишь с королем-поэтом Несауалькойотлем). Ни к чему ему были ни пейотль, ни аяуаска, которые так успешно помогают людям избежать рационалистического одичания.

Поток мыслей и грез, захлестнувший адмирала, в свою очередь, тоже принял американскую окраску. Готические пейзажи Кастилии – черно-белые, подсвеченные кострами инквизиции, – заслонялись отныне более приятными картинами. Являлась ему, скажем, принцесса Анакаона, которую увезли в Испанию вместе с касиком Каонабо, ее злосчастным мужем. Но сквозь облик принцессы проступали черты незабвенной Симонетты Веспуччи (в образе Венеры, как ее изобразил Боттичелли на картине, созданной по заказу Лоренцо Великолепного). Только вот у Венеры были ноги Анакаоны – два тугих полукружия, ведущих к огненному центру, и голову Симонетты венчала охапка волос цвета старого золота, напоминающих закат над Арно.

Проплывала перед его мысленным взором Изабелла, одетая как при осаде Гранады. Но за спиной ее зеленели пальмовые рощи. Мчалась на буланом першероне Бельтранеха. Проступало из дымки времен и лицо Беатрис Араны, которая ожидала своих палачей, сидя у бочки с пиявками.

И почти все, кого он вспоминал, в этот миг предавались безделью: либо сонно клевали носом, либо потягивались и любовались геранью. В любой картине адмирал угадывал обобщение или символ (как в сновидениях): годы террора в Кастилии олицетворялись тенями женщин в черных мантильях, которые шли к семичасовой мессе.

Его воспоминания были вялыми и бледными – в них не хватало места серьезным драмам или крупным историческим событиям. Два или три раза являлась ему Беатрис Бобадилья, огненная женщина… Она лежала в полумраке спальни на постели, покрытой белоснежными овечьими шкурами, приняв облик иссиня-черной пантеры с зелеными глазами, взглядом которых умела парализовать жертву перед атакой.

Вызревала новая форма воображения. Кожа Сибоней цвета корицы. Черные цветы на полянах в тропической сельве. Слухи о вероломстве Анакаоны.

Часы, проведенные адмиралом в гамаке под Древом жизни, были безмятежны и бездумны.

Между тем падре Лас Касас решился отправиться по тому же пути, которым прошел днями раньше Ульрих Ницш. Его толкал вперед порыв веры – желание открыть Бога в его невидимой сущности.

Он обнаружил мраморные врата и много других следов, бесспорно доказывающих, что Господь здесь когда-то побывал. Водный каскад падал на камни с оглушительным шумом в облаке тумана, сверкавшего семью цветами радуги, основными цветами мироздания. Был и броненосец с золотым пятном на спинке. И змея с четко выведенным на голове христианским крестом. И не менее дюжины гигантских бабочек, окрашенных в цвета Ватикана – словно присыпанных желтым тальком и белой сахарной пудрой.

Никаких сомнений у падре не осталось. Он нашел то, что искал. Именно этому его и учили: постичь возможно лишь незримого, отсутствующего Бога. То есть присутствие Бога как раз и заключалось в его исполненном величия отсутствии, если выражаться с точностью, к которой так склонны церковные иерархи.

Лас Касас пал ниц, вознося хвалебные и благодарственные молитвы. Он всю ночь простоял на коленях прямо в грязи, под потоками проливного дождя. И конечно, промок до костей. Но внутреннее пламя, не затухавшее ни на миг, согревало его и даже высушивало кожу. Так получил священник второе крещенье.

В глубине души услышал он молчание Божие, строгое и выразительное.

На каменных развалинах среди лиан были им обнаружены окаменелые змеи. Разумеется, то были знаки гнева Господа, обращенного против злосчастного орудия соблазна. Нашел Лас Касас и огромную голову анаконды – тоже окаменелую.

Язык Божий, оставленные им меты… Здесь, в покинутом Раю, встречалось их куда больше, нежели в других частях сотворенного Им мира. Даже самый дотошный исследователь признал бы несокрушимыми эти доказательства Господней воли.

Лас Касас вернулся назад. Он окончательно уверовал в свою пасторскую миссию. Теперь – за дело!

Падре прошел мимо Древа жизни и задержался там лишь на миг, чтобы прихватить свою сутану – мятую и выцветшую. Сухо поздоровался с ландскнехтом Сведенборгом. Адмирал спал.

Смерть воцарилась повсюду. Не было прежней Кастилии. Скорбно били колокола, обернутые в черное сукно, – в Саламанке, Аревало, Сеговии и Мадриде. И звон их казался серым.

Сколько мрачных событий случилось за последние годы! Пришел из Индий страшный недуг – сифилис. И бордели забыли свою средневековую беспечность. Постыдные гнойники и язвы. Из ганзейских городов стали ввозить сюда свинцовые порошки (те самые, что Франциск Первый рекомендовал Карлу Пятому). Начиналась долгая эпоха страха перед венерическими болезнями, эпоха нависшего над телом проклятия. Эта эпоха переживет даже саму инквизицию, хоть и ненадолго, и конец ей положит лишь изобретение пенициллина.

Несчастья сыпались на Фердинанда и Изабеллу. Умерла их первая дочь, королева Португалии, а также внук, дон Мигель. Другая дочь, Хуана, жена Филиппа Красивого, страдала душевным недугом и, совсем потеряв рассудок, металась по дворцу ослепленная ревностью. Во время грозы полуголая вскарабкалась она на железные ворота в замке Медины-дель-Кампо и ни за что не желала спуститься вниз.

Умер Торквемада – в нем империя потеряла радетеля о коллективном покаянии и искуплении. Он прожил семьдесят пять лет и всегда был непреклонно жесток. И вот однажды утром нашли в постели безжизненное, холодное тело, обильно покрытое высохшей в порошок спермой. Видно, слои семени, ложившиеся один на другой подобно слюдяным пленкам, сразу рассыпались пылью, как только ушло жизненное тепло. Пропал и запах французского писсуара, сопровождавший Торквемаду всю его жизнь. Некоторые католические хронисты, введенные в заблуждение отсутствием зловония, даже отважились написать, что “умер он в аромате святости”.

Но главным несчастьем – оно повергло всех в глубочайшую скорбь – была кончина принца Хуана, любимого сына королей и наследника престола. Ему едва исполнилось двадцать, и он только недавно вступил в брак. Умер прекрасный принц Хуан, воспитанный в правилах утонченной изысканности, на высокой литературе и уважении к законам справедливой войны.

Изабеллу всегда пугала физическая слабость и болезненность принца, который не унаследовал от родителей их ангельской мощи, но королева никогда не думала, что может он умереть такой смертью – от любви. Не сумев обуздать свою пылкую страсть к прекрасной Маргарите Австрийской.

Он довел себя до изнеможения, неистово служа богам любви, и в последние месяцы жизни стал совсем беззащитен пред жестокой реальностью. Стоило ему встретиться взглядом, например, с несчастным горбуном или невзрачной старой девой, как у него начинался жар. А однажды на праздничном пиру он лишился чувств из-за того, что тенор, исполняя романс, взял фальшивую ноту.

Пока Изабелла ездила в Медину-дель-Кампо, чтобы попытаться уговорить свою дочь Хуану спуститься с ворот замка, Фердинанд получил из Саламанки известие о тяжелой болезни принца и помчался туда, не сделав в пути ни одной остановки.

Прибыв на место, он тотчас понял, что близость смерти переменила привычные роли: принц ощущал себя стариком, словно стал отцом собственного родителя, короля Фердинанда. Хуан сказал ему:

– Отец мой, в жизни я знал лишь счастье, знал любовь и другие благие дары. Примем же покорно волю Божию.

Король плакал молча, по-крестьянски пытаясь спрятать свою боль поглубже. Он целовал тонкую руку Хуана – изнуренного и побежденного. И произнес:

– Возлюбленный сын мой, мужайтесь, коль решил Господь наш призвать вас к себе. Нет правителя выше Его, и для вас уготовал Он иные королевства и владения – гораздо большие, нежели те, что имели вы здесь или могли бы получить в будущем…

Той же ночью Педро Мартир записал: “После его смерти у Испании не осталось никаких надежд”.

Смерть близких нанесла королеве страшный удар, от которого она уже никогда не смогла оправиться. Все двигалось по кругу. Все повторялось. И ей пришлось искать прибежища в том же дворце средневековой метафизики, откуда они с Фердинандом бежали в бурные годы возрожденческих грез. Мечта о Рае земном, доверие к человеческому телу и упоение новыми свершениями – все это ушло в прошлое.

Когда Фердинанд сообщил Изабелле самую горькую весть из тех, что когда-либо доводилось ей слышать, она лишь прошептала:

– Бог дал нам его, Бог у нас его и забрал! Аминь!

Все, что успели когда-то совершить эти грозные юнцы, разом потеряло смысл. Кожа на лице Изабеллы словно в один миг потускнела и сморщилась. Ближе к ночи началась у королевы жестокая болезнь – ее непрестанно мучила жажда. И она отвернулась от мира, будто оказавшись где-то далеко за его пределами. Бродила в ледяном тумане, с отчаянием всматриваясь во мрак и пытаясь разглядеть – уже в обители умерших – лицо любимейшего сына, несравненного принца Хуана.

Королева навсегда покидала секту искателей земного Рая.

У короля Фердинанда на смену отчаянию пришло чувство обиды, как если бы стал он жертвой обмана или злой шутки. Истерзанный горем, был он склонен поверить в некое “проклятье Америки”. И среди тех, кто вызывал у него гнев, не последнее место занимал адмирал.

Ища отвлечения, король с головой окунулся в водоворот государственных дел.

В самом дурном настроении принялся он разбирать донесения, полученные из Индий, а заодно выслушал все придворные сплетни и завистливые наветы. Ему сообщили о Декретах Колумба, мятеже Рольдана и тревогах церковных иерархов.

Да, не случайно он всегда видел в адмирале лишь мистика-одиночку, опаснейшую из всех разновидностей человеческой породы.

Короля привела в бешенство мысль о том, что по вине Колумба Новый Свет оказался едва ли не под запретом, а его изобильные земли были теперь словно бы покрыты Господней мантией. Так бывает, когда владелец не возделывает свой сад, но и других туда не пускает.

В довершение всего адмирал дерзнул утверждать, будто тамошние аборигены – это ангелы. Но ведь ангелов нельзя делать рабами и продавать! Надо вырвать эту идею с корнем! И Фердинанд немедленно объявил их своими вассалами и велел окрестить. Именно так: никакие они не ангелы, однако не будут принадлежать также испанским плебеям, которые уже начали дележ.

Следующее решение Фердинанд принял без лишних проволочек: призвал командора Франсиско де Бобадилью и назначил губернатором Индий, передав ему всю полноту власти.

И в тот же самый серый кастильский день под глухой гул затянутых траурной тканью гвардейских барабанов, когда из молельни слышался шелест нескончаемых литаний, он подписал приказ об аресте Колумба и его сподвижников. Случилось это 21 марта 1499 года.

Адмирал подчинился с кротостью. Всякий человек, перешагнувший порог Безбрежного, теряет способность страдать из-за суетных событий внешнего мира.

Полковник Рольдан ловко сумел привлечь на свою сторону командора Бобадилью, сделав вид, что слепо повинуется любым его приказам (несколько веков спустя тот же тактический прием использовал Гитлер с маршалом Гинденбургом). Рольдан сам вызвался командовать отрядом, который отправился к Древу жизни.

Их появление ничуть не удивило адмирала. Солдаты окружили гамак. Правда, им пришлось отгонять десятки совершенно одинаковых псов, которые, казалось, готовы были охранять покой седовласого мужчины, дремавшего сутки напролет.

– Ваша милость, вы арестованы по приказу королей, – объявил Бобадилья, не утруждая себя дополнительными объяснениями.

Солдаты принялись за дело. На Колумба натянули францисканский хабит, как если бы идиллическая нагота считалась главным его преступлением и приравнивалась к покушению на общественную нравственность.

Зазвенели цепи и оковы. Их притащили в ящике для инструментов Кинтеросы и повар Эскобар. (В первые же дни революции падре Буиль великодушно передал в распоряжение Рольдана все орудия инквизиторского правосудия. С тех пор репрессивные меры в Америке неизменно имеют привкус пыток, применяемых с самыми благими целями – ради спасения души истязуемого или ради изгнания из него бесов.)

Адмирал спокойно сидел в гамаке и смотрел, как с помощью молотка крепят кольца вокруг его лодыжек. Изумился он лишь тому, что промахнулись они всего один раз. Обратный путь к побережью был долгим и унизительным. Нотариус составил положенные акты и после этого попытался с напускной небрежностью завести разговор с инспектором короны, чтобы хотя бы отчасти заглушить звяканье цепей.

Были также арестованы брат адмирала Бартоломе, временно исполнявший обязанности его заместителя, и все остальные Колумбы: сыровары, портные и ткачи, которые уже начали выдвигаться как на торговом, так и на промышленном поприще.

Яркое солнце побережья словно хлыстом ударило адмирала по глазам, привыкшим к лесному полумраку.

Он шел по главной улице, которая со временем станет называться бульваром Колумба. Улица вела к площади, где строили собор, пока еще деревянный, хотя его уже украшали плитами из резного камня – фрагментами разрушенных индейских пирамид и храмов.

В лицо адмиралу летели проклятья:

– Комариный адмирал!

– Обманщик! Проклятый иудей!

Но тот находился в плену у видений иного мира и уже не мог никого осуждать, так как не чувствовал ни гнева, ни смирения. Ни хотя бы презрения.

Ему стало очевидно, что, пока он прохлаждался под Древом жизни, на новых землях воцарился принцип “дела” и “пользы”. А гегельянское “коллективное целеполагание” выдвинулось на первый план. Именно “люди духа” с жестокой беспощадностью сражались за ключевые позиции. А еще он убедился, что все, даже его родственники, занялись разграблением Рая!

Измученных и отощавших ангелов делили между собой хозяева энкомьенд. Но их становилось все меньше и меньше: росло число самоубийств, многие сгинули в рудниках. И все они стали жертвами прогресса. Безжалостно оторванными от души мира, где они росли в братском союзе с пумами и папайями.

Колумб почувствовал глубокую скорбь.

– Человек разрушает то, что, по его собственным словам, любит больше всего на свете, – прошептал он.

Во время этого унизительного шествия адмирал понял, что его цивилизованные соплеменники ничего не боялись так, как возврата к первозданной гармонии. Понял, что дьявол своими кознями сбил их с пути истинного и научил наслаждаться болью. Что преисподнюю они предпочли Небу, как, впрочем, и почти все читатели Данте.

Было ясно: после короткой встряски, устроенной Декретами, вновь вернулись они к удобной привычке трудиться, вновь испытывали радость, когда благопристойность, хоть и с большими усилиями, но побеждала подстерегавшие их повсюду гнусные соблазны. Это походило на игру или порочную потребность, удовлетворение которой было гарантировано им незыблемым режимом Рольдана.

Однако, тоскуя по прошлому, в воскресенье они очищались от накопленных за неделю прегрешений. Скварчалуппи и свежий выводок итальянских священников напоминали им с амвона о райском блаженстве. И призывали непременно творить Добро.

А еще адмирал успел заметить, что многие здания в поселке были теперь либо каменной кладки, либо глинобитными. Он прочел многочисленные вывески:

БАНК САНТАНХЕЛЯ & HAWKINS LTD.

САЛОН КРАСОТЫ “БОЛОНЬЯ”

ДВОРЕЦ ИНКВИЗИЦИИ (SEMPER VERITAS)

АГЕНТСТВО КУКА

UNITED FRUIT CO

ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР “КАСТИЛИЯ”

ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫЕ НАПИТКИ САКАРДУА

В тот день никто не мог предвидеть ничего подобного. И люди не были готовы силой оружия подавить внезапный собачий бунт.

Атака была молчаливой. Нашествие напоминало скорее пассивный протест, нежели сокрушительный набег.

Восстание подняли сотни райских псов (возможно, они все еще тосковали по Адаму, как сразу подумали Колумб и ландскнехт Сведенборг). Сотни тех самых псов, которые не умели лаять, из-за чего первые испанские хронисты чуть не лишили их права принадлежать к собачьей породе. Во всяком случае, в хрониках отрицалось наличие в них “собачьей сущности”, как выразился бы Хайдеггер, поэтому они описывались там как “род съедобных грызунов, кои не лают, но пронзительно повизгивают, ежели их ударить”. Видно, хронисты не подозревали, что у псов были души (это были переселившиеся в них души умерших или сгинувших хозяев). Обретенные ими души могли служить собакам проводниками в мир Всеобщего после тяжких жизненных испытаний. (Тольтеки относились к собакам как к священным животным и даже включили их в свой календарь. Всякая собака могла быть нагуалем, хранителем злосчастной человечьей души.)

И вот теперь люди видели, как собаки подобно огромному шевелящемуся покрывалу спускаются с холмов к поселку, не страшась ни поднявших дикий лай надменных полицейских ищеек, ни криков стражников.

Они были повсюду. Никого не кусали, даже детей. Не рычали. Только метили струйками мочи стены домов, мешки с товаром и вообще все, что стояло вертикально и неподвижно (не пропустили даже сапоги слепого ландскнехта Озберга де Окампо, который, как всегда, не обращал никакого внимания на шум вокруг).

На местных собак привыкли смотреть как на пустое место или с откровенным пренебрежением, но сейчас, благодаря их количеству, они превратились в одного гигантского страшного зверя. И такое безмолвное нашествие внушало людям панический ужас.

Дьяволица велела покрепче запереть двери своего заведения, а девиц собрала наверху в салоне под названием “Париж”.

Крики, визг, мельканье шпаг. Беготня детей, которые обезумели от радости, убедившись, что собаки никого не кусают.

А те больше часа полновластно хозяйничали в поселке.

И только после полудня решили отступить – вернуться в лесную чащу. Именно с той поры и навсегда те, кто тоскует по прошлому, объявляют себя сторонниками пассивного, ненасильственного сопротивления. Собаки не стали прятаться в недоступных людям местах, как гордые ягуары, не могли они укрыться и в густых кронах деревьев, как птицы кетцали и нежные орхидеи. Они скитались по равнинам и поселкам – от Мексики до Патагонии. Все так же молча. Порой, чтобы утолить нестерпимый голод, нападали на стадо коров или табун лошадей (в вице-королевствах Рио-де-ла-Плата и Новая Гранада ходит множество легенд об их дерзких набегах, а как-то раз собаки якобы даже сумели окружить военный форт, но это случилось уже в XX веке).

И до сего дня носятся там эти невзрачные существа, которых никто и никогда не записал бы ни в один Kennel Club.

Наконец отряд полицейских во главе с полковником Рольданом добрался до берега.

Когда адмирал шагнул в лодку, которой предстояло доставить его на борт каравеллы, отплывавшей в Испанию, он увидел на песке сложенные в штабеля резные мраморные плиты – все, что осталось от райских Врат. Невольники, стоя по пояс в воде, по цепочке передавали плиты из рук в руки, чтобы переправить на судно. Адмирал узнал среди грузчиков сына касика Гуайронекса и длинноволосого смутьяна Мордехая, дорого заплатившего за свои свободолюбивые идеи.

Люди, занимавшиеся сносом Врат, на каждом блоке писали углем соответствующий номер и теперь отправляли их в брюссельский Католический университет, где уже был открыт отдел “Археология Америндии”.

Адмирал взглянул на изрядно поредевшую пальмовую рощу. Когда-то она первой приветствовала его на этих землях. Он увидел измученных невольников. Большие усы и портупею Рольдана. Понял, что Америка попала в руки солдатни и коррехидоров, словно королевский дворец, захваченный вооруженными лакеями.

Но и это его не сломило, он прошептал:

– Purtroppo c'era il Paradiso![124]

Париж

Январь 1983 года