Голос Севара дошёл до них через стены, ветер и звенящее стекло так отчётливо, будто он стоял рядом, за плечом Лады. В нём больше не было ни надменной усталости, ни холодного раздражения прежнего хозяина, которого потревожили без разрешения. Только приказ. Быстрый, жёсткий, вырванный из самой глубины страха.

Именно это испугало сильнее всего.

Мужчина, который едва держался на ногах, который называл Эйрен-Гард своим домом и смотрел на Ладу так, словно она была ошибкой, угрозой и загадкой одновременно, вдруг испугался не за себя.

За детей.

За камень в её ладони.

За старую оранжерею, которая вокруг них перестала быть просто заброшенным стеклянным скелетом.

Лада почувствовала, как чёрный камень нагрелся сильнее. Золотая прожилка на его боку пульсировала тонко, почти незаметно, но в этом слабом свете сухие стебли вокруг будто оживали. Они не зеленели, не распускались — нет. Просто шевелились чуть внимательнее, тянулись к камню, как к единственному источнику памяти.

— Все ко мне, — сказала Лада.

Риса первой отступила не к ней, а к Тави. Палка в её руках дрожала, но девочка всё ещё держала её перед собой, словно могла защитить младших от сада, дома, Лады, Брама и всего севера разом. Савина, старшая, молча подхватила за плечо худого мальчика в чужой жилетке и подтолкнула его к выходу. Девочка с куклой не двинулась. Она смотрела на камень в руке Лады, и её губы беззвучно шевелились, будто она считала удары невидимого сердца.

— Не смотрите на него, — резко сказал Брам. — Глаза вниз!

Дети вздрогнули.

Сад за оранжереей ответил шорохом. Теперь трещали не отдельные ветки. Там двигалось что-то большое, медленное, неуклюжее и настойчивое, словно сама тьма собирала себе тело из мёртвых сучьев, старых корней и ночного ветра. Разбитые стёкла над головой зазвенели громче. Звук стал тоньше, болезненнее, будто кто-то водил мокрым пальцем по краю хрустального бокала.

— Нисса, — Лада протянула свободную руку. — Возьми Тави. Риса, если хочешь спорить, спорь уже на кухне у огня. Сейчас выходим.

— Камень отдайте, — сказала Риса.

— Нет.

— Он наш!

— Если бы он был просто вашим, сад не пришёл бы за ним.

Девочка побледнела, но палку опустила лишь на вершок.

Тави вдруг сделал шаг к Ладе. Неуверенный, маленький, почти незаметный. Его серые глаза были полны слёз, но плакал он без звука. Он протянул к камню руку, однако не коснулся. Только раскрыл ладонь, показывая тонкий шрам поперёк пальцев — старый, белёсый, странно похожий на ту золотую прожилку, что шла по чёрному камню.

Лада присела перед ним, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Это ты его нашёл?

Мальчик отрицательно мотнул головой.

— Тебе его дали?

Он замер. Потом едва заметно кивнул.

— Кто?

Тави посмотрел не на сад и не на оранжерею. Он посмотрел в сторону дома.

У Лады по спине прошёл холодок.

Севар.

Или дом.

Или тот, кто когда-то был связан с этим камнем так крепко, что даже ребёнок не решался назвать его вслух.

— Потом расскажешь, — сказала Лада мягко. — Сейчас главное — выйти отсюда.

Из сада донёсся шёпот:

— Сердце…

На этот раз голос был не похож на голос матери из прежнего мира. Он был общий, шуршащий, многоголосый, как если бы говорили листья, которых давно не осталось.

— Сердце верни…

Девочка с куклой тихо всхлипнула.

Лада выпрямилась и прижала камень к груди через ткань плаща. Тепло от него проходило сквозь мокрую шерсть, тревожное, живое, слишком сильное для обычного предмета. Она не знала, правильно ли поступает. Не знала, можно ли уносить сердце оранжереи из оранжереи. Не знала, не приведёт ли это к новой беде.

Но Севар сказал: увести детей.

А дети не двинутся, пока камень будет лежать на земле, между ними и тем, что пришло из сада.

— Брам, впереди, — распорядилась Лада. — Савина, за ним. Риса, держи Тави и Ниссу. Остальные в середине. Я пойду последней.

— Нет, — тут же сказал Брам.

— Да.

— Госпожа, сзади опаснее.

— Поэтому я там и пойду. Если кто-то побежит назад, я увижу.

Сторож хотел возразить, но Савина вдруг сказала:

— Она права.

Риса резко повернулась к ней.

— Ты ей веришь?

— Нет. Но она думает головой.

Для этого вечера такая похвала была почти роскошью.

Они двинулись.

Сначала медленно, потому что дети путались, оглядывались, шарахались от каждого звона стекла. Брам шёл впереди с фонарём, проверяя дорогу сапогом, чтобы никто не наступил на острый осколок. За ним Савина вела двоих младших. Нисса держала Тави за руку и всё время шептала ему что-то — не слова утешения даже, а простые бытовые вещи: сейчас пойдём по галерее, там сквозняк, потом будет дверь, потом кухня, там огонь. Риса шла рядом с палкой, будто маленький воин на последней стене крепости.

Лада замыкала цепочку.

Сад не бросился сразу.

Он шёл рядом.

За разбитыми стёклами, за чёрными рамами, между мёртвыми деревьями. Иногда Лада видела краем глаза длинную тень, скользящую параллельно им. Иногда слышала, как что-то мягко касается внешней стороны оранжереи. Один раз по стеклу рядом с её плечом прошла тёмная ладонь с слишком длинными пальцами. Не ударила. Не разбила. Только провела сверху вниз, оставив на мутной поверхности влажный след.

Лада не ускорилась.

Если побежит она, побегут все.

А бегущие дети в оранжерее с битым стеклом и поющим садом — подарок для любой беды.

— Почти дошли, — сказала она ровно. — Видите дверь? Брам уже у двери. Ещё немного.

— Оно смотрит, — прошептала девочка с куклой.

— Пусть смотрит, — ответила Лада. — Смотреть не запрещено. Входить нельзя.

Камень у неё в руках вдруг дрогнул.

Не сильно. Как птица под тканью.

Золотая прожилка вспыхнула ярче, и в этот миг оранжерея изменилась.

На одно короткое мгновение Лада увидела её не такой, какой она была сейчас, а прежней. Купол целый, чистый, залитый зимним солнцем. Стеклянные стены в морозных узорах. В каменных чашах — высокие растения с серебряными листьями. Между дорожками бегут дети в тёплых куртках, смеются, прячутся от высокого темноволосого мужчины, который делает вид, что не замечает их за кадками. У дальней стены стоит женщина в тёмно-зелёном платье, держит ладонь на чёрном камне в чаше фонтана и говорит:

«Пока сердце здесь, сад не возьмёт тех, кто под защитой дома».

Видение исчезло так резко, что Лада едва не споткнулась.

Сердце оранжереи было не просто силой. Оно было защитой.

И кто-то вынес его из своего места.

— Быстрее, — сказала она, уже не скрывая тревоги. — Но не бегом. Все к двери.

За спиной раздался треск.

Одна из стеклянных рам не выдержала и осыпалась внутрь. Осколки ударили по плитам серебристым дождём. Дети вскрикнули, Риса заслонила Тави собой, Брам развернулся, но Лада подняла руку с камнем.

— Не сметь, — сказала она в темноту.

Она не знала, к кому обращается. К саду. К дому. К тому, что тянулось за сердцем. К собственному страху.

Камень вспыхнул.

Не ярко, не ослепительно. От него пошёл тёплый круг света, узкий, но плотный, как граница. Чёрные стебли, уже просунувшиеся в разбитую раму, отдёрнулись. В шёпоте сада проскользнуло раздражение.

— Чужая…

Лада шагнула назад, прикрывая детей собой.

— Хозяйка.

Слово сорвалось само.

И оранжерея услышала.

Старые металлические дуги над головой отозвались глухим стоном. Где-то под плитами прошла вибрация. Сухие стебли не ожили, но замерли. На полу, среди грязи, листьев и осколков, проступила тонкая линия — не золотая, как в доме, а зелёно-серебристая, едва заметная. Она протянулась от камня к стеклянным дверям.

Путь.

— Идём, — выдохнула Лада.

На этот раз никто не спорил.

Они выбрались из оранжереи в галерею, потом прошли через зимний сад, где ветви за досками скребли по стенам уже не зовущим, а злым звуком. Дом встретил их у порога тёплым воздухом. Не настоящим теплом, конечно, не тем, что бывает от натопленных комнат, но после мёртвой оранжереи даже это казалось спасением.

В кухне Хенна уже поставила на стол миски, деревянные кружки, лепёшки, сушёные яблоки и большой кувшин воды. Очаг горел широко, спокойно, и от его света старуха казалась не такой суровой, хотя лицо её оставалось каменным.

Севар стоял у стены.

Лада не сразу поняла, как он добрался от лестницы до кухни. Он был слишком бледен, одной рукой держался за край полки, но стоял прямо. Когда дети вошли, его взгляд прошёл по ним быстро, жёстко, почти болезненно. Он считал. Один, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой.

На Тави его взгляд задержался.

Мальчик спрятался за Ниссу.

Лада увидела, как у Севара дрогнула челюсть.

— Сердце, — сказал он.

Не потребовал. Не приказал. Просто произнёс это слово так, словно оно было старой раной.

Лада положила камень на стол, но ладонь не убрала.

— Объясните.

— Не здесь.

— Здесь дети, которые из-за него чуть не остались в саду. Здесь люди, которые всё знали и молчали. Здесь дом, который решил признать меня хозяйкой, не дав инструкции. Так что хотя бы коротко.

Севар посмотрел на неё.

Сейчас, в свете очага, он казался ещё более измученным. Золотые глаза слишком яркие на бледном лице, тёмные волосы влажными прядями у висков, тень у рта. В нём была сила, но сила не свободная, а запертая, как огонь за камнем.

— Сердце оранжереи держало границу между домом и мёртвым садом, — сказал он. — Пока оно на месте, сад не мог звать детей за стекло.

— Тогда почему оно оказалось у Тави?

Молчание.

Тави прижался к Ниссе сильнее.

Риса выступила вперёд.

— Он нашёл его три ночи назад. В фонтане уже была трещина, а камень лежал на земле. Мы думали, если заберём, сад перестанет петь.

— И перестал? — спросила Лада.

Савина горько усмехнулась.

— Стал тише. До сегодняшнего вечера.

Севар закрыл глаза.

— Фонтан треснул, значит, граница ослабла.

— Почему?

— Потому что дом признал новую хозяйку.

Лада медленно убрала руку с камня.

— То есть я приехала — и стало хуже?

— Вы приехали — и всё, что спало, начало просыпаться. Дом. Сад. Долг. Те, кто следит за Эйрен-Гардом.

Дети молчали. Брам стоял у двери, не снимая руки с ножа. Хенна смотрела в огонь.

Лада вдруг почувствовала, насколько все устали. Не только она. Все. Дом, дети, старики, Севар, даже этот странный камень на столе. Слишком много лет здесь всё держалось на молчании, страхе и привычке не трогать больные места. А теперь она пришла — чужая, невозможная, с другим именем внутри — и случайно сдвинула сразу несколько запертых засовов.

Но если уж сдвинула, закрывать глаза поздно.

— Значит, утром вернём сердце на место, — сказала она.

Севар резко открыл глаза.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что утром сюда приедет наместник.

Кухня будто стала холоднее.

Даже дети, которые не понимали всех взрослых слов, почувствовали перемену. Риса крепче сжала палку. Савина подняла подбородок. Нисса схватила Тави за руку.

— Драконий? — спросила Лада.

— Других на севере не бывает, — глухо ответил Брам.

Севар медленно кивнул.

— Лорд Тарвен Аркт. Наместник Северных земель. Он подписал передачу Эйрен-Гарда Вейрхольдам.

— То есть он сам отправил меня сюда.

— Да.

— И теперь приедет зачем?

Севар посмотрел на камень.

— Если сердце оранжереи сдвинулось, всплеск силы уже ушёл по северной линии. Он почувствует. А когда поймёт, что дом проснулся и признал хозяйку, сделает то, что давно собирался.

Хенна тихо сказала:

— Снесёт Эйрен-Гард.

Ночь после этого не закончилась.

Она растянулась, стала тяжёлой и вязкой. Детей рассадили у огня, дали воду, лепёшки, яблоки. Сначала они ели молча, настороженно, как маленькие зверьки, готовые в любой миг отскочить от стола. Потом Тави положил голову Ниссе на плечо и задремал, всё ещё сжимая край её рукава. Девочка с куклой устроилась ближе к очагу. Риса не села до тех пор, пока Савина коротко не велела ей перестать строить из себя стену. Брам ушёл проверить двери и вернулся с мокрыми плечами, но без новых страшных новостей. Хенна молча принесла из кладовой одеяла, старые, пахнущие сундуком и сухой пылью, но тёплые.

Севар ушёл первым.

Не по своей воле — Лада видела, как каждый шаг давался ему труднее. Он отказался от помощи Брама, отказался от руки Хенны и только у дверей задержался, будто хотел что-то сказать. Но вместо этого посмотрел на Ладу.

— Не встречайте Аркта в одиночку.

— А вы будете рядом?

— Если дом позволит.

— Дом или вы сами?

Севар ничего не ответил. Только на мгновение его губ коснулась та самая горькая усмешка, и он исчез в коридоре, оставив после себя запах холодного камня и слабое ощущение жара, как от угля, который спрятали слишком глубоко.

Лада почти не спала.

Ей выделили комнату в восточном крыле — ту самую, от которой Хенна дала ключ. Комната оказалась холодной, но с целыми окнами, широкой кроватью, старым комодом и камином, где дом после долгих уговоров позволил зажечь небольшой огонь. Лада сняла мокрое платье, переоделась в сухое, найденное Хенной, легла под тяжёлое одеяло и несколько минут просто смотрела в потолок.

Чужой потолок.

Чужое тело.

Чужой мир.

И дом, который называл её хозяйкой.

За стенами скрипел Эйрен-Гард. Внизу, в кухне, спали дети. Где-то в глубине второго этажа существовал Севар Эйрен — живой, запертый, опасный, связанный с домом так, что не мог выйти за детьми в сад. В оранжерее осталось пустое место, откуда вынули сердце. А утром должен был приехать драконий наместник, чтобы снести дом.

Лада закрыла глаза.

На этот раз прежний мир не пришёл к ней картинками. Не было кухни, телефона, знакомого окна. Только мёртвая оранжерея, чёрный камень, золотая прожилка и голос Севара:

«Те, кто входит в мёртвый сад после заката, не всегда возвращаются теми же».

Она не знала, кем проснётся утром.

Но проснулась всё ещё собой.

Первый рассвет в Эйрен-Гарде оказался серым.

Северное утро не ворвалось в комнату светом, а просочилось сквозь грязные стёкла мутной полосой, заставив тени отступить нехотя, на расстояние ладони. Дождь закончился. Вместо него над землёй висел туман — низкий, густой, холодный. Он лежал во дворе, цеплялся за стены, заполнял пролом у конюшни и медленно полз между голыми деревьями сада, скрывая то, что лучше было не видеть при дневном свете.

Лада умылась холодной водой из кувшина, заплела волосы так, как получилось, надела тёмное платье, слишком строгое и немного короткое в рукавах, и первым делом проверила карман.

Ключ был на месте.

Затем она спустилась вниз.

Дом утром выглядел иначе. Не добрее, нет. Но определённее. Там, где ночью были только провалы темноты, теперь проступили облупленные стены, потрескавшаяся плитка, следы копоти, пыль на подоконниках, драные края ковров. Ужас уступал место работе. А работа, как ни странно, была понятнее.

В кухне уже горел огонь.

Хенна стояла у стола и резала хлеб тонкими ломтями. Брам сидел у двери, чинил кожаный ремень. Дети жались у очага, но уже не так дико. Нисса показывала Тави, как держать кружку двумя руками. Риса сидела отдельно, но палку прислонила к стене, а не держала на коленях. Савина смотрела в окно.

Когда Лада вошла, разговоры смолкли.

— Доброе утро, — сказала она.

Дети переглянулись, будто не знали, положено ли отвечать новой хозяйке. Нисса первой прошептала:

— Доброе.

Остальные отозвались нестройно, кто-то кивком, кто-то взглядом. Для первого утра и это было немало.

Лада подошла к столу. На нём лежали документы, ключ от восточного крыла и сердце оранжереи, завёрнутое в тёмную ткань. Даже под тканью камень отдавал слабым теплом.

— Севар не спускался? — спросила она.

Хенна чуть заметно нахмурилась от того, что имя лорда прозвучало без титула, но ответила:

— Нет.

— Значит, начнём без него. Что известно о наместнике?

Брам перестал возиться с ремнём.

— Лорд Тарвен Аркт не любит, когда о нём говорят на кухнях.

— Как удачно, что его здесь нет.

Савина вдруг тихо фыркнула. Риса посмотрела на неё с удивлением, будто не ожидала, что старшая вообще умеет реагировать на шутки.

Хенна положила нож на стол.

— Наместник Аркт — дракон старшей северной линии. Не королевской, но близкой к ней. Его слово здесь закон. Если он решил снести Эйрен-Гард, спорить с ним будет опасно.

— А если не спорить?

— Тогда дома не станет.

— Значит, будем спорить.

— Госпожа, — Брам поднял глаза. — Вы не понимаете. У него не только печати. У него люди. Стража. Огонь рода. И право разрушать опасные владения без суда, если они угрожают северу.

Лада медленно провела пальцем по краю папки.

— А кто определяет, угрожает ли владение северу?

— Он.

— Очень удобно.

Хенна посмотрела на неё холодно.

— Удобство здесь ни при чём. После старой зимы такие права дали не для красоты.

— Старой зимы?

Все замолчали.

Лада устало выдохнула.

— Я поняла. Очередная тайна, которую нельзя рассказывать за завтраком.

— Не при детях, — сказала Хенна.

— Дети живут в оранжерее, которую зовёт мёртвый сад. Думаю, они уже многое слышали.

— Но не всё должны носить в голове, — неожиданно сказал Брам.

И в этом Лада не могла с ним не согласиться.

Она взяла ломоть хлеба, отломила кусок, хотя есть совсем не хотелось. Но если хозяйка будет стоять бледная и пустая, дети снова решат, что взрослые умеют только пугаться. Пришлось жевать, запивать водой и думать одновременно.

— Наместник приедет снести дом, — сказала она. — Значит, ему нужен повод. Дом проснулся, сердце оранжереи сдвинулось, дети здесь, Севар жив, я признана хозяйкой. Что из этого опаснее всего показывать?

Хенна ответила сразу:

— Детей.

Савина напряглась.

— Почему? — спросила Лада.

Риса поднялась.

— Потому что мы изгнанники. Потому что нас нельзя прятать. Потому что если Аркт увидит нас здесь, скажет, что дом собирает тех, кого север велел отдать.

— Отдать куда?

Девочка резко прикусила губу.

Хенна строго произнесла:

— Риса.

— Что? — вспыхнула та. — Всё равно узнает! Или вы опять будете молчать, пока нас уводят по одному?

Тави зажал уши руками. Нисса обняла его за плечи.

Лада подняла ладонь.

— Стоп. Сейчас никто никого не уводит. Риса, сядь. Хенна, не давите. Мне нужны не крики, а правда. Если наместник может использовать детей как повод, значит, детей надо спрятать так, чтобы они были в безопасности, но не в оранжерее. В восточном крыле есть сухие комнаты?

— Есть, — ответила Хенна неохотно.

— Там можно разместить детей?

— Можно. Но это крыло давно закрыто.

— Тем лучше. Меньше шансов, что туда сразу полезут чужие. Брам, вы сможете поставить у входа что-нибудь вроде завала, но так, чтобы изнутри можно было выйти?

— Смогу.

— Хенна, нужны одеяла и всё, что можно дать детям на день. Нисса, ты пойдёшь с ними и покажешь, где умыться и где не трогать стены. Риса, Савина — вы отвечаете за младших.

Савина посмотрела на неё с прищуром.

— Вы прячете нас?

— Я размещаю вас в доме, где холодно, опасно и скоро появятся люди, которым я пока не доверяю.

— Это называется прятать.

— Пусть будет так. Но разница в том, что я не запираю вас от себя. Если что-то случится, вы зовёте. Если услышите сад — не отвечаете. Если дом начнёт вести себя странно — слушаете Ниссу. Если услышите чужих — молчите, пока не поймёте, кто именно пришёл.

Риса скрестила руки.

— А если придёт наместник и спросит прямо?

— Тогда я отвечу прямо.

— Вы скажете, что нас нет?

Лада посмотрела на неё.

— Я скажу, что ни один ребёнок не будет отдан без причины, которую я сочту достойной. А если он захочет проверить комнаты, мне придётся задержать его разговором.

Брам покачал головой.

— Наместника Аркта не задерживают разговором.

— Значит, он получит новый опыт.

На этот раз даже Брам не удержался от короткой усмешки.

Стук раздался через час.

Не в дверь.

В ворота.

Три тяжёлых удара прокатились по дому так, что в кухне задребезжали кружки. Дети уже были в восточном крыле, и Лада надеялась, что они не закричали. Сердце оранжереи Хенна спрятала в каменную нишу у очага, закрыв старой железной заслонкой; камень всё равно отдавал тёплой дрожью, но хотя бы не лежал на виду. Брам успел проверить двор и вернуться. Севар так и не появился.

Второй удар был сильнее.

Дом ответил низким гулом.

Лада вышла в холл.

За ночь и утро здесь стало чуть светлее: Хенна нашла свечи, Брам поставил у стены два фонаря, Нисса успела стереть грязь с нижних ступеней, хотя Лада не просила. Всё равно холл оставался мрачным, огромным, настороженным. Главная дверь по-прежнему не имела ручки изнутри, но теперь на ней проступили тонкие золотые линии — знак дома, готового держаться.

— Откроешь? — спросила Лада у двери.

Дерево молчало.

— Надо.

Дом скрипнул так, что это прозвучало почти как недовольное ворчание.

— Я тоже не хочу, — сказала она. — Но если не откроем, они решат, что мы боимся. А мы боимся не настолько.

Брам встал справа от неё. Хенна — чуть позади. На верхней площадке мелькнула тень. Лада подняла глаза и увидела Севара.

Он стоял у перил второго этажа, бледный, мрачный, в тёмной одежде, и смотрел вниз. По выражению его лица невозможно было понять, спустится ли он, поможет ли, исчезнет ли в следующий миг. Но он был здесь.

Ладе почему-то стало легче.

Не потому, что она доверяла ему. До доверия было далеко. Просто в этом доме появился ещё один взрослый, который понимал, что сейчас за воротами не обычный посетитель.

Третий удар.

— Именем наместника Северных земель, открыть ворота Эйрен-Гарда!

Голос снаружи был мужской, сильный, поставленный так, что привык звучать над площадями, дворами и людьми, которые не спорят. В нём не было крика. Только власть.

Дверь медленно проявила внутренний засов.

Брам шагнул вперёд, но Лада сама подняла руку и сдвинула железо. Оно поддалось с неохотой. Потом второе. Потом дерево, которое ночью казалось гладкой стеной, прорезала тёмная линия.

Дверь открылась.

На крыльце стоял драконий наместник.

Лада сразу поняла это не по плащу, не по стражникам за его спиной и не по серебряной пряжке в виде раскрытого крыла. Просто некоторые люди входили в пространство так, будто даже воздух обязан уступить им дорогу.

Лорд Тарвен Аркт был высоким, широкоплечим, с чёрными волосами, убранными назад, и лицом, в котором красота уступала место силе. Не мягкой, не располагающей, а опасной и холодной. Скулы резкие, губы строгие, взгляд светло-серый, почти стальной, но в глубине зрачков при каждом движении вспыхивало тусклое золото. Драконья кровь. Власть. Север.

За ним стояли шестеро людей в тёмных плащах с одинаковыми застёжками. Чуть дальше — две повозки. На одной Лада увидела железные балки, цепи и тяжёлые инструменты для разборки камня.

Он приехал не смотреть.

Он приехал ломать.

Тарвен Аркт окинул взглядом холл, Брама, Хенну, потом остановился на Ладе. Смотрел недолго, но так внимательно, что ей показалось: он не просто видит мокрую землю на подоле, усталое лицо, чужое платье и папку документов в руках. Он взвешивает, где она врёт, чего боится и сколько шагов сделает до отступления.

— Госпожа Вейрхольд, — сказал он. — Вы живы.

— Доброе утро, лорд Аркт. Я тоже рада, что дорога не решила вопрос за меня.

Взгляд наместника стал чуть холоднее.

Позади Брам едва слышно кашлянул. Хенна, кажется, вообще перестала дышать.

— Ровен Штайн сообщил, что дом проявил активность, — произнёс Аркт.

— Если под активностью он имел в виду, что дом не позволил ему сбежать с моими документами, то да.

— Он также сообщил, что на втором этаже видел тень.

— В старом доме много теней.

— И что Эйрен-Гард признал вас.

Лада почувствовала, как где-то наверху, у перил, напрягся Севар.

— Это проблема?

— Это приговор.

Слова прозвучали без злобы. Деловито.

И от этого стали страшнее.

— Чей? — спросила Лада.

— Дома. Возможно, ваш. Если вы будете сопротивляться.

Она медленно сжала пальцы на папке.

— Интересный способ начать знакомство с женщиной, которую вчера ваши люди отправили сюда без права отказа.

— Не мои люди. Канцелярия округа.

— А приказ чей?

Тарвен Аркт посмотрел ей прямо в глаза.

— Мой.

— Тогда знакомство становится ещё интереснее.

Наместник поднялся на одну ступень крыльца. Дом низко загудел. Золотые линии на двери вспыхнули резче, и один из стражников за спиной Аркта сразу положил руку на рукоять меча.

Сам Аркт не пошевелился.

— Эйрен-Гард признан опасным владением. Его ядро нестабильно. Сад вышел из подчинения. Оранжерея подала ночной всплеск. В доме обнаружена новая хозяйская связь, не зарегистрированная северной печатью. По праву наместника я закрываю владение и приказываю вывести всех живых до полудня. После этого дом будет разрушен до основания.

Где-то наверху глухо ударили перила.

Лада не посмотрела туда. Нельзя. Если она сейчас покажет, что в доме есть Севар, Аркт получит ещё один повод.

Она шагнула на порог, закрывая собой обзор в холл.

— Нет.

Один из стражников усмехнулся.

Тарвен Аркт даже не изменился в лице.

— Вы не поняли приказ.

— Поняла. Просто отказываюсь его выполнять.

Теперь тишина стала другой. Не домашней, не настороженной, а предгрозовой. Стражники за спиной наместника перестали казаться людьми на службе; в каждом движении появилась готовность. Брам чуть сдвинулся вперёд, но Лада едва заметно остановила его рукой.

Аркт смотрел на неё сверху вниз.

— У вас нет права.

— Есть документы.

— Бумага не остановит приказ драконьей власти.

— А что остановит?

— Разум.

— Тогда войдите, поговорим.

Хенна за её спиной тихо втянула воздух.

Тарвен Аркт впервые чуть заметно прищурился.

— Вы приглашаете меня в Эйрен-Гард?

— На пороге обсуждать снос моего дома неудобно. К тому же вы приехали с повозками и людьми, значит, разговор будет длинным. Но предупреждаю сразу: дом не любит чужих, которые пришли забрать, а не остаться. Если он захлопнет дверь, я за него не отвечаю.

Один из стражников шагнул вперёд.

— Лорд наместник не станет входить в ловушку.

Аркт поднял руку, останавливая его.

— Станет.

Он посмотрел на Ладу. В его взгляде не было ни симпатии, ни любопытства в человеческом смысле. Скорее холодный интерес хищника, который внезапно обнаружил, что добыча не побежала, а открыла ворота и предложила обсудить правила охоты.

— Вы очень быстро освоились, госпожа Вейрхольд.

— Мне достался дом, который ночью пытались разобрать тени. Приходится учиться.

— Тени?

— Или то, что от них осталось. Ваши северные названия я пока не выучила.

— Зато уже научились спорить с теми, кто может приказать снести стены вместе с вами.

Лада улыбнулась.

Не потому, что ей было весело. Потому что страх снова пытался стать главным, а она уже знала: лучший способ не отдать ему власть — занять руки, голос и лицо.

— Лорд Аркт, меня вчера привезли сюда как наказание. Ночью дом закрылся, сад пытался забрать детей, прежний хозяин оказался жив, а сердце оранжереи лежит не там, где должно. Если вы думаете, что после этого меня можно напугать словом «стены», вы опоздали примерно на одну ночь.

Позади неё в холле что-то дрогнуло.

Не гул дома.

Шаг.

Севар.

Лада поняла это по тому, как изменилось лицо Тарвена Аркта.

До этого наместник был холоден. Теперь стал неподвижен.

Его взгляд поднялся поверх её плеча.

— Невозможно, — сказал он тихо.

Лада всё же обернулась.

Севар Эйрен стоял на нижней ступени лестницы.

Бледный, измождённый, с одной рукой на перилах, но прямой. Его золотые глаза горели темнее, чем ночью. Дом вокруг него, казалось, держал дыхание. Хенна стояла рядом с кухонным коридором, смертельно бледная. Брам застыл у стены.

Тарвен Аркт вошёл в дом без приглашения дальше.

Главная дверь за его спиной медленно закрылась.

Один из стражников снаружи выкрикнул что-то, но звук оборвался, когда створки сошлись. В холле остались только Лада, Брам, Хенна, Севар и драконий наместник.

Два мужчины смотрели друг на друга так, словно между ними стояли не годы, а руины, долги и кровь старого севера.

— Севар, — произнёс Аркт.

В его голосе впервые появилась трещина.

Севар усмехнулся одними губами.

— Наместник. Всё ещё сносишь то, что не можешь подчинить?

Лада медленно перевела взгляд с одного на другого.

Дом под ногами дрогнул.

А из каменной ниши у очага, через коридор, через стены и закрытые двери, вдруг донёсся низкий удар сердца оранжереи.

Один.

Второй.

Третий.

Тарвен Аркт побледнел.

— Где оно? — спросил он.

Лада поняла, что теперь он приехал не только снести дом.

Он приехал забрать сердце.