Голос не был похож на шёпот стен.

Он не просачивался из камня, не звенел в ключах Хенны, не дрожал в огне очага и не прятался в чужом детском голосе. Он принадлежал живому существу — уставшему, злому, привыкшему к власти даже тогда, когда сил на эту власть почти не осталось.

Лада стояла у кухонной двери, не двигаясь.

За её спиной замерла Нисса. Брам поднял фонарь чуть выше, и свет лёг на его широкое лицо, сразу ставшее старше. Хенна не шелохнулась, только пальцы её сомкнулись на связке ключей так крепко, что металл сухо звякнул в тишине.

Голос прозвучал из холла.

Не с верхнего этажа, как ожидала Лада. Не из-за серебристой двери, не из потайной комнаты, не из прошлого. Он был ближе. Совсем близко. Там, за коридором, где ещё недавно темнели пустые рамы и дрожали золотые огоньки.

Лада медленно взяла со стола фонарь.

— Кто бы это ни был, — сказала она тихо, — он пришёл сам.

— Не ходите, — прошептала Нисса.

— Если он уже в доме, прятаться на кухне поздно.

— Госпожа, — хрипло произнёс Брам. — Позвольте мне.

Лада посмотрела на него.

Сторож держался крепко, но пальцы на рукояти старого ножа у пояса побелели. Хенна смотрела в сторону холла так, словно ждала не врага, а приговора, который много лет откладывали. Нисса почти не дышала.

И Лада поняла: все трое знают больше, чем говорят. Все трое боятся не одинаково, а каждый по-своему. Брам — как человек, который привык закрывать ворота от чужих, но не знает, как закрыть их от прошлого. Хенна — как та, кто когда-то уже потеряла слишком многое. Нисса — как ребёнок, которому запрещали даже задавать вопросы.

Значит, если сейчас Лада отступит, дом снова станет местом, где правят страхи, молчание и чужие недоговорённости.

— Нет, Брам, — сказала она. — Пойдём вместе. Но говорить буду я.

Старик хотел возразить, но Хенна неожиданно произнесла:

— Пусть идёт.

Лада обернулась.

— Почему?

— Потому что он спросил, кто посмел приказать его дому. Значит, ответить должна та, кто приказала.

В голосе старой ключницы не было поддержки. Только жёсткая правда, холодная, как каменный пол. Но Лада всё равно кивнула. Иногда и этого достаточно.

Она вышла первой.

Коридор после тёплой кухни показался длиннее, чем был. Фонарь в её руке горел ровно, но свет не разгонял тени до конца, а лишь отодвигал их к стенам. За спиной слышались тяжёлые шаги Брама, лёгкое дыхание Ниссы и почти бесшумная поступь Хенны. Дом молчал. Даже скрип половиц куда-то исчез, будто Эйрен-Гард сам задержал дыхание, ожидая встречи.

В холле было темно.

Золотые знаки на полу тускло тлели в трещинах плит. Главная дверь по-прежнему оставалась гладкой, без ручки, без щелей, с железной головой дракона снаружи. Лестница уходила вверх в густой сумрак; серебристая полоска света на верхней площадке погасла, словно дверь, открытая прежде, закрыли.

А у нижней ступени стоял мужчина.

Вернее, сначала Лада увидела только высокий силуэт.

Он опирался одной рукой на резной столб перил, будто без этой опоры не удержался бы на ногах. На нём была тёмная одежда старого покроя, слишком хорошая для слуги и слишком изношенная для хозяина: длинный камзол, потёртый на локтях, высокие сапоги, на плечах тяжёлая ткань, похожая на плащ, но больше напоминавшая крыло, сложенное за спиной. Волосы — тёмные, неровно отросшие — падали на лицо, скрывая половину черт. Вторую половину выхватывал фонарь: резкая скула, впалая щека, жёсткая линия рта.

Он был бледен так, как бывают бледны не от слабости, а от долгого отсутствия солнца.

И всё же в нём не было ничего беспомощного.

Даже сейчас, стоя с трудом, он занимал пространство так, будто холл, лестница, стены и сама тьма вокруг него действительно принадлежали ему по праву, которое не нуждалось в бумагах.

Лада остановилась в нескольких шагах.

Мужчина поднял голову.

Глаза у него были золотые.

Не карие, не янтарные, не освещённые случайным отблеском. Именно золотые — тёмное золото углей, которые долго лежали под пеплом и вдруг приняли воздух. В их глубине мелькнуло что-то нечеловеческое, древнее, раздражённое и болезненно настороженное.

— Вы не ответили, — сказал он.

Теперь голос звучал тише, но от этого не мягче.

Лада сильнее сжала ручку фонаря.

— Если вопрос был ко мне, отвечаю: я приказала.

Брам шумно втянул воздух за её спиной. Нисса спряталась за его рукав. Хенна не издала ни звука.

Мужчина смотрел только на Ладу.

— Кто вы?

— Мирана Вейрхольд. Новая владелица Эйрен-Гарда.

Золотые глаза сузились.

— Ложь.

Слово ударило сухо и резко, но Лада не отступила.

— Документы на кухне. Печать дома на них тоже. Если у вас претензии к канцелярии, придётся подождать до утра: Ровен Штайн уехал.

При имени секретаря губы мужчины чуть заметно дрогнули, и это движение было не улыбкой.

— Штайн привёз вас?

— Да.

— И оставил?

— Он очень старался этого не делать, но дом оказался настойчивее.

Мужчина перевёл взгляд на Брама, затем на Хенну. На Ниссе его взгляд задержался всего на мгновение, но девочка всё равно вздрогнула.

— Хенна.

Старая ключница склонила голову.

Не поклонилась. Просто признала, что услышала.

— Господин.

Лада медленно повернулась к ней.

— Господин?

Хенна не посмотрела на Ладу.

— Лорд Севар Эйрен. Последний хозяин этого дома.

В холле стало тесно от тишины.

Лада снова посмотрела на мужчину у лестницы.

Лорд Эйрен.

Имя из шёпота Ниссы. Имя, после которого дом никого не слушал. Имя человека, который, по словам всех, то ли исчез, то ли умер, то ли стал частью проклятия Эйрен-Гарда. И вот он стоял перед ней — живой, измученный, опасный, с золотыми глазами и голосом, способным заставить взрослых людей замирать.

Последний хозяин.

Только дом уже признал другую хозяйку.

— Последний? — переспросила Лада. — Удобное слово. Оно может означать и прежний, и единственный.

Золотой взгляд снова вернулся к ней.

— Осторожнее.

— С удовольствием. Как только пойму, с кем разговариваю: с человеком, призраком, хозяином дома или его главным недоразумением.

Брам тихо кашлянул, будто подавился воздухом. Нисса замерла совсем. Хенна наконец взглянула на Ладу — быстро, остро, почти с испугом.

Севар Эйрен не двинулся. Только пальцы на перилах сомкнулись сильнее. На мгновение Ладе показалось, что дерево под его ладонью потемнело, словно от жара.

— Вы смелая или глупая?

— Сегодня я уже слышала несколько вариантов. Новая, чужая, ошибка, наказание. Добавим ваши два к списку и разберёмся утром.

В его глазах вспыхнуло что-то похожее на гнев. Дом откликнулся тихим гулом в стенах.

Лада ощутила этот гул кожей. И всё же не опустила взгляд.

— А сейчас, лорд Эйрен, если вы действительно живой человек и действительно имеете отношение к этому дому, у нас есть более срочные вопросы. В стене у конюшни пролом, за ним следы ночного ходока или кого-то похожего. Кухонная дверь была без нижней задвижки. Часть слуг ушла, унося вещи. Ровен Штайн сбежал после того, как увидел тень в окне второго этажа. Дом предупредил о чужой крови у ворот и старом долге. А в кухне ребёнок прятался под столом, потому что привык бояться взрослых. Так что, если хотите спорить о праве собственности, становитесь в очередь. До вас у меня уже целый дом проблем.

Она сказала это ровно, но к концу голос всё же стал жёстче.

Не от желания победить. От усталости. От холода. От того, что за несколько часов её вырвали из прежней жизни, бросили в чужое тело, привезли в проклятое поместье, заперли внутри, познакомили с живым домом, тенями, тайными детьми и теперь ещё поставили перед мужчиной, который считал себя хозяином.

Хватит.

Севар Эйрен молчал.

Он смотрел на неё долго, слишком долго. В его взгляде не было ни восхищения, ни внезапной мягкости. Хорошо. Лада и не хотела, чтобы первый встреченный золотоглазый мужчина вдруг проникся к ней симпатией за три дерзкие фразы. В его взгляде было другое: тяжёлое недоверие человека, которого много раз предавали, и острое, почти звериное внимание.

— Дом не признаёт чужих, — наконец сказал он.

— Тогда, видимо, я не чужая.

— Вы Вейрхольд.

— Это имя тела, в котором я очнулась.

Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.

Хенна резко подняла голову. Брам нахмурился. Нисса медленно выглянула из-за его рукава. Севар не изменился в лице, но воздух вокруг него будто потемнел.

Лада поняла, что сказала слишком много.

Но отступать было поздно.

— Объяснять это я сейчас не буду, — добавила она. — Потому что сама не всё понимаю. И потому что ночь не лучшее время для больших признаний. Хотите считать меня Миранной Вейрхольд — считайте. Хотите считать самозванкой — пожалуйста. Но дом впустил меня, признал, зажёг очаг и принял первый приказ. Это факт. С фактами спорить можно, но пользы мало.

Севар медленно выпрямился.

Это движение стоило ему усилия. Лада заметила: как напряглись мышцы у рта, как он на секунду сильнее вцепился в перила, как глухо отозвался дом под ногами. Он был не слабым, нет. Но что-то удерживало его, выматывало, словно сама жизнь в этом доме давалась ему через сопротивление.

— Первый приказ, — повторил он.

— Держать стены до утра. Не пускать чужих. Своих не пугать без нужды. Огонь в кухне не гасить.

По холлу прошёл слабый, почти насмешливый скрип.

Лада подняла взгляд к потолку.

— Да, последнее особенно важно.

И тут Севар Эйрен неожиданно усмехнулся.

Усмешка вышла короткой, хриплой, без радости, но настоящей. Она тут же исчезла, однако на мгновение его лицо перестало быть каменной маской и стало лицом человека, который помнил, как звучит смех, хотя давно им не пользовался.

— Дом не любит, когда ему приказывают.

— Я тоже не люблю. Но нам обоим придётся привыкать.

— Вы говорите так, будто останетесь.

— Я уже осталась.

— Вы не понимаете, что это значит.

— Зато все вокруг с удовольствием повторяют мне эту фразу, не объясняя смысла. Начинает раздражать.

Его взгляд стал острее.

— Эйрен-Гард не выпускает тех, кого признаёт.

Слова прозвучали спокойно.

Слишком спокойно.

Лада почувствовала, как у неё внутри всё на миг похолодело сильнее, чем от северного двора. Нисса опустила глаза. Брам тяжело вздохнул. Хенна смотрела в сторону, будто эта правда была старой и всё равно каждый раз резала.

— Совсем? — спросила Лада.

— До закрытия долга.

— Какого?

Севар молчал.

Лада едва не рассмеялась, но сдержалась. Смех сейчас был бы не весёлым.

— Конечно. Ещё один человек, который умеет говорить половину.

— Остальное убивает быстрее.

— Незнание тоже.

Он посмотрел на неё так, будто хотел возразить, но в этот момент за стенами дома раздался протяжный, тонкий звук.

Не из сада.

Откуда-то дальше.

За двором, за стеной, за старой оранжереей, которую Лада ещё не видела.

Сначала это был просто скрип, словно ветер раскачал ржавую раму. Потом к нему примешался другой звук — короткий, испуганный, почти человеческий.

Детский.

Нисса вскрикнула и рванулась вперёд, но Брам успел схватить её за плечи.

— Нет!

— Там Тави! — выдохнула девочка. — Он не успел вернуться!

Хенна резко повернулась к ней.

— Ты сказала, они ушли из сада до заката.

— Они должны были! Я думала, успели!

Севар Эйрен сделал шаг вниз.

Дом глухо застонал под его ногой. Лада увидела, как на мгновение лицо мужчины исказилось, будто ему в грудь вонзили невидимый крюк. Он удержался, но Хенна тут же оказалась ближе.

— Вам нельзя.

— Отойди.

— Нельзя, господин.

Он посмотрел на неё — страшно, холодно, по-хозяйски. Но старая ключница не отступила.

Лада быстро перевела взгляд с них на Ниссу.

— Кто такой Тави?

Девочка вырывалась из рук Брама, по щекам у неё уже текли слёзы.

— Он маленький. Он не говорит, когда боится. Они живут в старой оранжерее, только ночью им нельзя там оставаться, потому что стекло поёт и сад зовёт. Я сказала им уйти раньше, правда сказала!

— Кто они?

Нисса зажмурилась.

— Дети.

Лада на секунду закрыла глаза.

Дети из мёртвого сада.

Вот и новая дверь, которую дом решил открыть этой ночью. Не серебристую наверху. Не подвал. Не тайну лорда Эйрена. Сначала — живые.

Она повернулась к Браму.

— Сколько?

— Госпожа…

— Сколько детей?

Сторож отвёл взгляд.

— Пятеро. Может, шестеро. Они не всегда показываются.

— И вы все об этом знали?

Молчание ответило лучше слов.

В груди у Лады поднялась такая горячая злость, что на миг стало не холодно.

— В моём доме прячется ребёнок под столом, в саду живут дети, по двору ходят твари, а вы спорите, кому нельзя на лестницу?

— Они не в доме, — глухо сказал Брам. — В оранжерее.

— Это земля Эйрен-Гарда?

— Да.

— Значит, в моём доме.

Севар Эйрен смотрел на неё, и теперь в его взгляде впервые что-то изменилось. Недоверие никуда не делось, но к нему примешалось напряжение, будто он ждал, какое решение она примет, и заранее был уверен, что ошибётся.

Лада подошла к столу, взяла ключ от восточного крыла и сунула его в карман. Потом подняла плащ, ещё влажный, тяжёлый, неприятно холодный, но всё же защищающий от ветра.

— Брам, фонарь. Нисса, ты остаёшься с Хенной.

— Нет! — девочка дёрнулась. — Я знаю дорогу!

— А ещё ты напугана и можешь побежать на голос. Я не хочу вытаскивать из сада сразу двоих.

— Но Тави меня знает!

Лада остановилась.

Это было важно.

Ребёнок, который не говорит, когда боится, может не выйти к чужим. Особенно к новой хозяйке в мокром платье и к сторожу с ножом у пояса.

— Хорошо, — сказала она после короткой паузы. — Ты идёшь рядом со мной. Не впереди. Не назад. За руку. Если я скажу остановиться — остановишься. Если услышишь голос из сада — не отвечаешь, пока я не разрешу. Понятно?

Нисса кивнула так быстро, что волосы упали ей на лицо.

— Хенна, — продолжила Лада, — вы остаётесь в кухне, держите огонь и готовите всё тёплое, что можно дать детям, когда мы вернёмся.

Старая ключница открыла рот, но Лада не дала ей вставить слово.

— Не спорьте. Это не просьба. Если они живут в оранжерее, они замёрзли и голодны. И если сегодня хоть один ребёнок вернётся в дом, он не будет сидеть под столом или в углу. Он будет у огня.

Хенна смотрела на неё тяжело, но молчала.

Севар вдруг произнёс:

— Вы не дойдёте.

Лада повернулась к нему.

— Почему?

— Сад не пустит.

— Дом пустит?

Он усмехнулся краем губ.

— Дом и сад давно не одно и то же.

Хенна побледнела.

Брам тихо сказал:

— Господин…

— Что значит не одно? — спросила Лада.

Севар опустил взгляд на свои руки. На пальцах у него проступали тонкие тёмные линии, похожие на трещины в камне или следы старого пепла. Он медленно сжал кулак, и линии исчезли под кожей.

— Эйрен-Гард держит стены. Сад держит то, что было изгнано. Оранжерея стоит между ними.

— Значит, дети живут между домом и изгнанным?

— Дети всегда находят щели, куда взрослым стыдно смотреть.

Эта фраза прозвучала не как укор ей. Скорее как приговор всем, кто жил здесь до её появления.

Лада посмотрела на него внимательнее. Он знал о детях. Или догадывался. И ненавидел это знание, потому что не мог выйти за ними сам. Почему — вопрос на потом.

— Вы можете помочь? — спросила она.

Севар тихо рассмеялся. На этот раз смех был горьким.

— Я едва дошёл до лестницы.

— Я не спрашивала, можете ли вы идти. Я спросила, можете ли помочь.

Он замолчал.

Потом медленно поднял руку и коснулся перил. Дом ответил низким гулом. Золотые линии, тонкие как волос, пробежали по дереву вниз, перескочили на каменный пол и потянулись к боковому коридору. Неяркая дорожка в темноте.

— До зимнего сада проведёт, — сказал Севар. — Дальше — сами.

— Спасибо.

Он посмотрел на неё с таким выражением, будто слово благодарности было здесь редкостью, почти неприличной.

— Не благодарите раньше времени, госпожа Вейрхольд. Те, кто входит в мёртвый сад после заката, не всегда возвращаются теми же.

Лада запахнула плащ.

— Сегодня все вернутся живыми. Остальное обсудим у огня.

Она сказала это увереннее, чем чувствовала. Но иногда уверенность нужна не потому, что она есть, а потому, что на неё уже смотрят дети.

Нисса взяла её за руку.

Они вышли через боковой коридор, по золотой дорожке, которую проложил дом. Брам шёл впереди с большим фонарём, Лада — за ним, крепко держа Ниссу, а позади, у кухонной двери, осталась Хенна. Севар Эйрен не пошёл за ними. Но когда Лада оглянулась перед поворотом, он всё ещё стоял у лестницы, бледный, неподвижный, с рукой на перилах, и смотрел так, будто вместе с ними за порог уходила часть его давно похороненной надежды.

Зимний сад оказался в дальнем крыле.

Дорога к нему проходила через галерею с выбитыми окнами, которые кто-то когда-то заколотил досками, но доски рассохлись, и сквозь щели врывался ветер. На полу лежали сухие листья, хотя вокруг был камень. По стенам ползли чёрные плети растений, давно лишённые зелени, но упрямо держащиеся за трещины. Дом здесь был холоднее. Не мёртвый, нет, но словно уставший от борьбы за каждый камень.

В конце галереи стояли стеклянные двери.

За ними темнел зимний сад, а дальше — старая оранжерея.

Когда-то это, должно быть, было красивое место. Даже теперь сквозь грязные стёкла угадывались изящные металлические дуги, высокий купол, каменные чаши для растений, дорожки, уходящие вглубь. Но красота умерла здесь не тихо. Стёкла были разбиты, рамы перекошены, из трещин росли чёрные стебли без листьев. Ветер проходил через оранжерею и заставлял остатки стекла звенеть тонко, протяжно, почти певуче.

Теперь Лада поняла, что имела в виду Нисса.

Стекло действительно пело.

И в этом звоне слышались голоса.

Вернись…

Сюда…

Ладушка…

Она стиснула пальцы на ладони Ниссы.

— Это не мои голоса, — сказала она вслух. — И не твои. Понятно?

Девочка кивнула, не поднимая глаз.

Брам приподнял фонарь. Свет выхватил на земле следы: маленькие отпечатки, несколько раздавленных сухих стеблей, кусок тёмной ткани на ржавом крюке.

— Здесь ходили недавно, — сказал он.

— Тави! — позвала Нисса, но Лада тут же сжала её руку.

— Тише. Не кричи сразу. Скажи так, чтобы он понял: это ты.

Девочка дрожала, но послушалась.

— Тави, это Нисса. Мы пришли не ругаться. С нами новая хозяйка. Она открыла кухонный огонь. Там тепло.

Оранжерея ответила звоном.

Где-то справа шевельнулись стебли.

Брам сделал шаг, но Лада подняла руку, останавливая его. Если там ребёнок, не нужно идти на него стеной.

— Тави, — сказала она, стараясь говорить мягко и спокойно, — я Лада. Для дома — Мирана. Мне сказали, ты маленький и можешь испугаться. Я тоже сегодня много чего испугалась, так что мы почти в равных условиях. Если ты выйдешь, я не буду хватать тебя и не позволю никому кричать.

Тишина.

Потом из-за каменной чаши показалось худое лицо.

Мальчик был совсем маленький — лет шести, может, семи. Светлые волосы торчали во все стороны, на щеке тёмная полоса грязи, на плечах слишком большая куртка, рукава которой закрывали ладони. Он смотрел на Ладу огромными серыми глазами и действительно не говорил. Только одной рукой держался за край чаши, а другой прижимал к груди свёрток ткани.

— Тави, — выдохнула Нисса.

Мальчик дрогнул, будто хотел броситься к ней, но в тот же миг за его спиной что-то хрустнуло.

Из глубины оранжереи вышла девочка постарше. Лет двенадцать-тринадцать, тонкая, настороженная, с коротко обрезанными рыжеватыми волосами и палкой в руке. Она встала между Тави и взрослыми так решительно, что Лада невольно подумала: вот кто здесь главный.

— Назад, — сказала девочка. — Он не пойдёт.

Брам нахмурился.

— Риса…

— Не подходи, Брам. Ты обещал, что нас не выдашь.

— Никто вас не выдаёт, дурная голова. За вами пришли.

— Кому?

Девочка посмотрела на Ладу.

Не с детским страхом. Со взрослым недоверием, которое у детей всегда выглядит особенно больно.

— Новой хозяйке? Чтобы она получила награду за найденных изгнанников?

Нисса тихо сказала:

— Риса, она не такая.

— Ты её знаешь один вечер.

— Она закрыла пролом.

— Чтобы самой не страшно было.

Лада не стала обижаться. Во-первых, Риса была права отчасти. Во-вторых, ребёнок, который живёт в мёртвой оранжерее и охраняет младшего палкой, имеет право не верить красивым словам.

— Награду от кого? — спросила Лада.

Риса прищурилась.

— Не притворяйтесь.

— Я не притворяюсь. Я здесь первый вечер и пока знаю только то, что успела увидеть: дом живой, сад опасный, взрослые молчат, дети прячутся. Если за вас кто-то даёт награду, я хочу знать кто и почему.

В глубине оранжереи послышался ещё один шорох.

Потом второй.

Из-за старых кадок, сухих стеблей и разбитой каменной скамьи начали появляться дети.

Мальчик лет девяти с тёмными кудрями и упрямо поднятым подбородком. Девочка с длинной косой, прижимающая к себе деревянную куклу без лица. Ещё один ребёнок, совсем худой, в чужой жилетке, прячущийся за Рисой. Пятеро. Потом из-за дальней колонны выглянула шестая — подросток, почти взрослая, с перевязанной верёвкой косой и тяжёлым взглядом. Она не подошла ближе, но Лада заметила, как её пальцы сжимают небольшой серп.

Дети из мёртвого сада.

Не сказочные, не таинственные, не красивые в своей беде. Просто грязные, замёрзшие, злые от страха дети, которые давно усвоили: если взрослый пришёл за тобой ночью, лучше держать в руке палку.

У Лады внутри что-то болезненно сжалось.

— Сколько вас? — спросила она.

— Смотря кто спрашивает, — ответила старшая с серпом.

— Хозяйка дома, на чьей земле вы живёте.

— Тогда нисколько. Нас здесь нет.

Брам тихо буркнул:

— Савина…

— Молчи, Брам, — отрезала она. — Ты хороший, но ты старый. Старые не решают, когда приходят приказы с севера.

Лада уловила это сразу.

Приказы с севера.

Драконий наместник. Ровен Штайн. Чужая кровь. Старый долг. Дети-изгнанники.

Нити начинали тянуться друг к другу, но узор всё ещё оставался скрытым.

— Какие приказы? — спросила она.

Риса рассмеялась без веселья.

— Забрать тех, у кого нет рода. Забрать тех, кто родился не там. Забрать тех, кого дом может услышать. Выбирайте любой.

Мальчик с кудрями толкнул её локтем.

— Не говори.

— А что? — Риса вскинула подбородок. — Пусть знает, кого ей подсунули вместе с гиблым домом.

Тави вдруг тихо заскулил, прижимая свёрток к груди. Нисса рванулась к нему, но Риса снова выставила палку.

— Не подходи!

— Он замёрз! — выкрикнула Нисса.

— Зато живой!

— Пока, — тихо сказала Лада.

Все посмотрели на неё.

Она медленно поставила фонарь на землю, чтобы свет падал снизу и не бил детям в глаза. Потом опустилась на корточки, как недавно на кухне перед Ниссой. Мокрая земля тут же промочила подол платья, холод впился в колени, но Лада не изменила позы.

— Послушайте меня, — сказала она. — Я не знаю ваших законов. Не знаю, кто и за что решил вас забрать. Не знаю, почему вы прячетесь именно здесь и почему взрослые делают вид, что это нормально. Но я знаю другое. Сегодня ночью за стеной ходит что-то, что проверяет двери. Дом закрылся. Сад зовёт чужими голосами. В оранжерее холодно, стекло треснуло, а вы стоите среди сухих веток и спорите, можно ли верить женщине, которую сюда саму привезли как наказание.

Риса молчала, но палку не опускала.

— Я не прошу верить мне навсегда, — продолжила Лада. — И не обещаю, что утром решу все ваши беды. Я даже своей беды ещё не понимаю. Но на эту ночь я могу дать вам огонь, крышу, воду, еду и дверь, за которой не нужно слушать сад. На эту ночь этого достаточно.

— А утром? — спросила старшая Савина.

— Утром мы будем разговаривать. Не я над вами, а мы за столом. Вы расскажете, от кого прячетесь. Я расскажу, что знаю. Потом решим, как сделать так, чтобы никто вас не забрал без моего разрешения.

Риса фыркнула.

— Вашего разрешения?

Лада поднялась.

Медленно, потому что ноги уже успели замёрзнуть, но без суеты. Она вдруг почувствовала за спиной не только Брама и Ниссу, но и дом — далеко, за стеклянными дверями, за галереей, за холодным крылом. Эйрен-Гард слушал. Севар Эйрен, возможно, тоже. Сад шептал вокруг, но тише, будто слова Лады мешали ему добраться до детей.

— Да, — сказала она. — Моего. Дом признал меня хозяйкой. Земля, где стоит эта оранжерея, входит в Эйрен-Гард. Значит, пока я здесь, ни один приказ с севера не заберёт ребёнка из моего дома просто потому, что кому-то так удобно.

В оранжерее стало тихо.

Даже стекло перестало петь.

Дети смотрели на неё по-разному. Тави — с испуганной надеждой. Нисса — почти с гордостью. Риса — с подозрением, которое отчаянно пыталось не треснуть. Савина — тяжело, внимательно, будто взвешивала не слова, а цену, которую за них придётся заплатить.

Брам за спиной произнёс совсем тихо:

— Госпожа, такие слова север слышит.

Лада не обернулась.

— Пусть привыкает.

И в этот миг сад ответил.

Где-то за оранжереей, в чёрной глубине голых деревьев, раздался треск. Не ветка сломалась — слишком громко, слишком последовательно. Потом ещё один. Потом третий. Будто что-то большое шло между стволами, раздвигая мёртвые кусты.

Дети сбились ближе друг к другу.

Тави вдруг выронил свой свёрток. Ткань раскрылась, и на землю выпал небольшой чёрный камень с золотой прожилкой. Он ударился о плиту, и по оранжерее прокатился низкий звук, похожий на далёкий драконий вздох.

Брам побледнел.

— Откуда у него это?

Риса шагнула к камню, но Лада опередила её. Не схватила — просто накрыла камень ладонью, и тот оказался тёплым. Очень тёплым. Живым, как главная дверь, как очаг, как знаки в полу.

Из сада донёсся протяжный шёпот.

Отдай…

Тави беззвучно заплакал.

Лада подняла камень.

На его поверхности золотая прожилка медленно сложилась в знакомый знак: башня, обвитая драконом. Только дракон на этот раз не спал. Его крыло было раскрыто.

Из глубины дома, сквозь ветер, стекло и мёртвый сад, донёсся голос Севара Эйрена.

Хриплый. Резкий. Испуганный так, что от этого стало страшнее всего.

— Уведите детей. Немедленно. Это не камень. Это сердце оранжереи.