Вопрос прозвучал негромко, но дом ответил так, будто по его стенам ударили железом. Где-то в глубине кухни дрогнула заслонка у очага. В холле тускло вспыхнули линии на каменных плитах. Даже воздух стал плотнее, суше, горячее, словно северный туман за дверью на мгновение встретился с дыханием настоящего дракона.

Лада не сразу ответила.

Она стояла между наместником и коридором, ведущим к кухне, и впервые за это утро очень ясно поняла: Тарвен Аркт опасен не потому, что приехал с людьми и повозками для сноса. Это было страшно, но понятно. Опасен он был тем, что знал, куда смотреть. Его не отвлекали разрушенные стены, живой дом, возвращение Севара или новая хозяйка, которую вчера сам же приказ отправил сюда как наказание.

Он услышал сердце оранжереи.

И сразу потребовал его.

— Вы о чём? — спросила Лада.

Аркт посмотрел на неё.

В его серых глазах с золотым отблеском не было раздражения. Только холодная оценка. Он понял, что она тянет время, и не счёл это ни дерзостью, ни глупостью. Просто отметил как факт.

— Не играйте со мной, госпожа Вейрхольд. У вас мало опыта, а у дома — мало времени.

— Зато у вас много привычки отдавать приказы там, где сначала стоило бы объяснить.

Севар тихо усмехнулся у лестницы.

Звук был едва заметный, но Аркт услышал. Его взгляд на миг переместился с Лады на прежнего хозяина Эйрен-Гарда, и в холле будто стало ещё холоднее. Между двумя мужчинами стояло что-то давнее, тяжёлое, не сказанное вслух. Не просто вражда. Не просто долг. Лада уловила в этом взгляде странную смесь вины, злости и невозможности вернуться к тому, что было до какой-то общей беды.

— Ты должен был остаться наверху, — сказал Аркт.

— Ты должен был не возвращаться сюда с цепями, — ответил Севар.

— Я возвращаюсь туда, где угроза северу снова начала дышать.

— Нет. Ты возвращаешься туда, где не смог закончить начатое.

Брам едва слышно выдохнул. Хенна опустила глаза. Дом глухо загудел, и Лада почувствовала, как пол под ногами словно чуть подался вверх, удерживая Севара на месте.

Аркт сделал один шаг вперёд.

Главная дверь за его спиной оставалась закрытой, отрезав его стражу и повозки. Но сам наместник не выглядел человеком, попавшим в ловушку. Скорее наоборот: он был похож на того, кто позволил ловушке закрыться, чтобы посмотреть, выдержит ли она его вес.

— Сердце оранжереи принадлежит северной линии, — произнёс он. — Оно не должно находиться в руках Вейрхольд.

— Удобно, — сказала Лада. — Дом — мне как наказание. Опасность — мне как наследство. Дыры в стенах, дети в оранжерее, тени у дверей — тоже мне. А сердце, которое может защитить это место, вдруг принадлежит вам.

Аркт снова посмотрел на неё.

— Дети?

Лада поняла ошибку сразу.

Она не должна была говорить это слово.

Позади, в коридоре, что-то тихо скрипнуло. Возможно, Хенна. Возможно, Брам шагнул так, чтобы закрыть путь к восточному крылу. Возможно, сам дом напрягся, пряча тех, кого новая хозяйка уже успела назвать своими.

Лицо Аркта не изменилось, но взгляд стал острее.

— Какие дети?

— Те, которых взрослые предпочитали не замечать, пока обсуждали судьбу камней и старых долгов.

— Где они?

— В безопасности.

— В Эйрен-Гарде нет безопасных мест.

— С вчерашнего вечера появились.

Севар на лестнице чуть заметно повернул голову. Лада не смотрела на него, но ощущала этот взгляд. Не поддерживающий, нет. Скорее настороженный, внимательный, будто он пытался понять, откуда в ней берётся упрямство стоять против драконьего наместника и говорить о безопасности в доме, который сам едва не стал могилой.

Аркт поднял руку и коснулся пальцами серебряной пряжки на плаще. Движение было коротким, почти случайным, но от него по холлу прошёл сухой жар. Золотые линии на двери вспыхнули ярче.

— Госпожа Вейрхольд, — сказал он медленно. — Я не стану спорить с вами как с равной в том, чего вы не понимаете. Эйрен-Гард — не заброшенное имение, которое можно восстановить трудом, упрямством и добрыми намерениями. Это разорванный узел старой силы. Дом держит одно. Сад зовёт другое. Оранжерея была печатью между ними. Если сердце сдвинулось, печать нарушена. Если дом признал вас, связь пошла через живую кровь. Если здесь прячутся дети, они уже в опасности. Я приказываю вывести всех и передать сердце мне.

— Чтобы вы снесли дом?

— Чтобы я остановил то, что просыпается.

— Красивые слова. Только почему-то у ваших людей на повозках не одеяла и еда, а балки, цепи и инструменты для разрушения.

Аркт не моргнул.

— Иногда остановить можно только так.

— А иногда это просто самый удобный способ не разбираться.

Он шагнул ближе.

Теперь между ними оставалось всего несколько шагов. Лада почувствовала запах холодного воздуха, мокрой кожи, дыма и чего-то металлического, грозового. Аркт был выше, сильнее, опаснее любого человека, с которым ей приходилось спорить в прежней жизни. Он не повышал голоса, не пытался унизить, не бросался угрозами попусту, и именно поэтому его давление было почти физическим.

— Вы думаете, я приехал из прихоти? — спросил он. — Думаете, мне приятно ломать родовой дом Эйренов?

— Я думаю, вы слишком давно решили, что это единственный выход.

Впервые его лицо изменилось.

Не сильно. Только в уголке рта появилась жёсткая складка.

— Осторожнее.

— Сегодня мне это советуют уже не в первый раз.

— Значит, начните слушать.

— Я слушаю. Но пока слышу только: отдайте, уйдите, молчите, не спрашивайте. С этим у меня плохо.

Севар тихо сказал:

— У неё со многим плохо, Аркт. Особенно с покорностью.

Лада бросила на него короткий взгляд.

— А вам лучше помолчать. Вы тоже не образец откровенности.

В холле наступила такая тишина, что даже дом, кажется, удивился.

Брам посмотрел в потолок с выражением человека, который уже не знает, кому молиться, чтобы утро закончилось без обвала. Хенна сжала губы, но в глазах у неё мелькнуло что-то странное. То ли ужас, то ли почти забытое одобрение.

Севар смотрел на Ладу.

И в его золотых глазах впервые за всё время не было только раздражения или недоверия. Там появилось другое — мрачное, невольное внимание. Будто она сказала то, что ему давно должен был сказать кто-то, у кого хватит наглости не бояться ни драконьей крови, ни старых хозяев, ни живых стен.

Аркт тоже заметил этот обмен взглядами.

— Вы очень быстро нашли себе союзников.

— Пока я нашла только дом, который не хочет умирать, детей, которым некуда идти, старого сторожа, ключницу, которая выдаёт ключи по одному, и мужчину на лестнице, который отвечает загадками. Если это союзники, боюсь представить врагов.

— Враги уже за стенами.

— Тогда тем более не время ломать то, что ещё может держаться.

Сердце оранжереи снова ударило.

На этот раз сильнее.

Удар прокатился из кухонного крыла по полу, поднялся по стенам, отозвался в перилах, под ладонью Севара. Тот едва заметно побледнел, но не отвёл взгляда от Аркта. Наместник повернул голову к коридору, и в его лице промелькнуло то, что Лада не ожидала увидеть.

Не жадность.

Тревога.

Настоящая.

— Оно не выдержит в доме, — сказал Аркт. — Сердце должно быть либо возвращено в чашу оранжереи, либо погашено.

— Погашено — это как?

Он молчал.

Лада усмехнулась без веселья.

— Понятно. Ещё одно красивое слово для разрушения.

— Вы не понимаете цену ошибок.

— Зато уже хорошо понимаю цену чужих решений.

Она повернулась к Хенне.

— Принесите сердце.

— Госпожа! — резко сказал Брам.

Аркт застыл.

Севар на лестнице сжал перила.

Хенна не двинулась.

Лада подняла ладонь, не оборачиваясь.

— Я не сказала отдать. Я сказала принести.

Несколько долгих мгновений никто не шевелился. Потом Хенна всё-таки повернулась и ушла в кухонный коридор. Её ключи сухо звякнули, звук удалился, растворился в глубине дома. Аркт смотрел вслед, но не сделал попытки пройти за ней.

— Если вы думаете торговаться сердцем оранжереи, — произнёс он, — вы плохо выбираете предмет торга.

— Я торгуюсь не сердцем. Я торгуюсь временем.

Он медленно повернулся к ней.

— Временем?

— Да.

— У вас его нет.

— Значит, продайте мне немного. Вы же наместник. У вас всё должно быть с запасом: власть, стража, повозки, право сносить чужие дома без суда.

Севар негромко сказал:

— Она сейчас тебя оскорбляет или просит?

— И то, и другое, — ответила Лада, не глядя на него. — Не перебивайте.

Аркт изучал её лицо.

— Говорите.

Вот теперь Лада почувствовала, что первый маленький уступ получен. Не победа. Даже не шаг к победе. Просто наместник вместо приказа дал ей несколько минут. В этом доме, где каждая дверь открывалась неохотно, несколько минут тоже были ключом.

Хенна вернулась, неся сердце оранжереи на сложенной вдвое тёмной ткани.

Дети, спрятанные в восточном крыле, наверняка почувствовали его движение. Дом — точно почувствовал. Кухонный коридор за спиной Хенны словно потеплел, золотые линии на косяках замерцали едва видимо. Когда она подошла, Лада увидела, что чёрный камень изменился после ночи. Прожилка стала шире. В ней двигался свет — не ровный, а пульсирующий, как тихое дыхание под землёй.

Аркт смотрел на сердце не отрываясь.

В его взгляде не было алчности. Но было узнавание. И боль, слишком быстрая, чтобы он успел её скрыть.

Севар заметил это тоже.

— Всё ещё помнишь, — сказал он тихо.

Аркт не ответил.

Лада взяла сердце с ткани. Камень сразу отозвался теплом. Оно разошлось по ладоням, поднялось к запястьям, коснулось груди, и на мгновение перед глазами снова мелькнула оранжерея прежней — целый купол, серебряные листья, дети между кадками, женская ладонь на чёрном камне.

Потом видение исчезло.

— Это не оружие, — сказала Лада.

— Нет, — ответил Аркт.

— И не просто печать.

— Нет.

— Оно защищало детей.

Наместник медленно перевёл взгляд на неё.

— Не только детей.

— Но детей тоже.

— Да.

— Тогда я не отдам его тому, кто приехал ломать дом.

— Если я не заберу сердце, сад придёт за ним.

— Если вы снесёте дом, куда пойдут дети?

— Их заберут под надзор северной власти.

Лада почувствовала, как за спиной напрягся Брам.

— То есть туда, откуда они прячутся.

— Если они изгнанники, их должны зарегистрировать.

— Они дети.

— В северных землях дети тоже могут быть носителями опасной силы.

Слова были холодные, законные, выученные. И от этого Лада почти физически ощутила, как где-то в восточном крыле Риса, если слышит хотя бы часть, сжимает свою палку сильнее.

— Лорд Аркт, — сказала она, — вы сейчас говорите не с человеком, который вырос в ваших законах. Может быть, поэтому мне проще заметить очевидное. Дом не погиб окончательно. Огонь горит. Стены держат. Сад ещё за границей. Сердце цело. Дети живы. Севар жив, как бы это ни портило ваши планы. Я признана хозяйкой. Значит, есть шанс.

— Шанс на что?

— На восстановление.

Он посмотрел на стены.

На облупленные панели, потемневшие балки, трещины в плитах, пустые рамы, следы старой пыли, на двери, которая сама решала, кого впускать. На лестницу, где стоял Севар Эйрен, последний хозяин, которого все, похоже, давно считали невозможным.

— Вы называете это восстановлением?

— Пока я называю это началом.

— Началом чего? Нового разрыва? Новой зимы? Новых исчезновений?

— Началом работы. Обычной, тяжёлой, неприятной. Закрыть проломы. Вернуть сердце в оранжерею. Разобраться с садом. Собрать людей. Накормить детей. Проверить комнаты. Найти, кто снимал задвижки и уносил вещи. Понять, почему дом признал меня. Понять, почему Севар не может выйти за стены. И почему вы так хотите снести место, которое когда-то, судя по вашему лицу, было вам небезразлично.

Аркт молчал.

Севар тоже.

Лада поняла, что попала в самый центр. Не знала, куда именно, но попала. Иногда тишина после слов говорила больше, чем ответ.

Наместник медленно снял перчатку с правой руки.

Лада напряглась.

Но он не потянулся к сердцу. Вместо этого поднял ладонь. На коже у основания большого пальца темнел знак — драконье крыло, пересечённое тонкой линией. Знак власти, рода или клятвы. От него повеяло жаром, и дом вокруг ответил тревожным скрипом.

— Тридцать дней, — сказал Аркт.

Хенна резко подняла голову.

Брам выругался себе под нос.

Севар сделал шаг вниз, но остановился, будто невидимая цепь не пустила дальше.

Лада не сразу поняла.

— Что?

— Вы просили время. Я даю тридцать дней.

— На каких условиях?

— Через тридцать дней я вернусь. Если к этому сроку Эйрен-Гард покажет признаки устойчивого восстановления, сердце оранжереи будет на месте, сад не выйдет за границу, дети будут зарегистрированы под временной защитой дома, а хозяйская связь не перейдёт в разрыв, я сниму приказ о немедленном сносе.

— А если нет?

— Дом будет разрушен. Сердце погашено. Все живые выведены. Вы — возвращены в канцелярию округа для пересмотра передачи.

— То есть снова кто-то решит, куда меня деть.

— Если доживёте до пересмотра.

Он сказал это не как угрозу. Как сухой прогноз.

— Великодушно, — заметил Севар.

Аркт впервые посмотрел на него с настоящим раздражением.

— Ты предпочёл бы, чтобы я начал сейчас?

— Я предпочёл бы, чтобы ты не прятал в милости то, что давно сделал виной.

— Не тебе говорить о вине.

Дом глухо ударил под полом.

Сердце в ладонях Лады стало горячее.

— Хватит, — сказала она.

Оба мужчины посмотрели на неё.

И в этот момент Лада вдруг ясно увидела, что перед ней не просто два властных дракона с прошлым, которое может раздавить весь дом. Перед ней две части одной беды. Один остался внутри руин и стал их пленником. Второй ушёл наружу и научился превращать страх в приказы. Оба были опасны. Оба знали больше, чем говорили. Оба привыкли решать за других.

И оба сейчас мешали ей получить то, что нужно.

— Если вы хотите выяснить, кто из вас больше виноват перед домом, садом и севером, назначьте отдельный день, — сказала она. — Я даже выделю вам синюю гостиную, если там к тому времени перестанет падать потолок. Сейчас мы говорим о сделке.

Севар посмотрел на неё так, будто не знал, злиться или смеяться.

Аркт медленно надел перчатку обратно.

— Вы дерзки, госпожа Вейрхольд.

— Нет. Я устала. Это разные вещи.

— Усталость плохо сочетается с переговорами.

— Зато хорошо очищает разговор от лишней вежливости.

Наместник выдержал паузу. Потом кивнул.

— Говорите условия.

Лада почти не поверила, что он это сказал.

Но вида не подала.

— Первое. На эти тридцать дней никто не входит в дом без моего разрешения. Ни ваши люди, ни канцелярия, ни те, кто захочет забрать детей или сердце.

— Если дом выйдет из-под контроля, мои люди войдут.

— Если дом выйдет из-под контроля, я сама открою ворота, потому что не собираюсь погибать из гордости. Но пока он держится — решаю я.

Аркт молчал.

— Второе, — продолжила Лада. — Повозки для сноса уходят сегодня. Не стоят у ворот, не пугают детей, не ждут красивого момента. Уходят.

— Мои люди останутся за внешней стеной.

— Нет.

— Да. Я не оставлю проснувшийся Эйрен-Гард без наблюдения.

— Наблюдение — за третьим столбом. Не у ворот. Не у стены. Не на земле дома.

Брам едва заметно поднял брови. Хенна посмотрела на Ладу с новым, более внимательным выражением. Кажется, старая ключница только сейчас поняла, что новая хозяйка запомнила не только имена и двери, но и границы дороги, о которых говорили ночью.

Аркт тоже это понял.

— Третий столб входит в северный тракт, — сказал он.

— Прекрасно. Наблюдайте с тракта.

— Вы быстро учитесь.

— Я предупреждала.

— Третье?

— Дети остаются в Эйрен-Гарде под защитой дома. Не под северным надзором. Не в списках, которые позволят кому-то прийти и увести их ночью. Под защитой дома. Если нужна запись, вы составите её так, чтобы она защищала, а не выдавала.

— Вы требуете от меня нарушить северный порядок.

— Нет. Я требую использовать его в пользу живых, а не против них. Вы же наместник. Наверняка умеете красиво писать неудобные вещи.

На этот раз Севар всё-таки тихо рассмеялся.

Аркт бросил на него холодный взгляд.

— Четвёртое? — спросил он у Лады.

— Сердце оранжереи возвращается на место сегодня. Но не вами. Не вашими людьми. Я сама отнесу его вместе с теми, кого выберу.

— Опасно.

— Здесь всё опасно.

— Вы не знаете чашу.

— Мне покажут.

— Кто?

Лада посмотрела на Севара.

Тот не сразу ответил. Его лицо оставалось жёстким, но во взгляде промелькнула тень той самой оранжереи, которую Лада видела в камне: целой, светлой, живой.

— Я покажу, — сказал он.

Хенна резко повернулась.

— Господин, вам нельзя.

— Мне многое нельзя, Хенна.

— Вы не дойдёте.

— Значит, поползу.

— Как драматично, — сказала Лада. — Нет. Вы покажете дорогу до зимнего сада. Дальше объясните словами. Я не собираюсь тащить на себе ещё и бывшего хозяина, если сад решит возражать.

Севар посмотрел на неё с возмущением.

— Бывшего?

— Последнего, прежнего, временно ограниченного в передвижениях — выбирайте, какой вариант меньше ранит ваше достоинство.

Брам закрыл лицо ладонью.

Хенна отвернулась к стене, но Лада могла поклясться: уголок её рта дрогнул.

Аркт смотрел на всё это с выражением человека, который увидел в опасном доме не только угрозу, но и нечто совершенно непредусмотренное приказами. Живое беспорядочное начало. Очаг. Спор. Людей, которые после ночи ужаса уже умудрялись ругаться не от страха, а от попытки устроиться.

И, возможно, именно это стало первым доводом в пользу сделки.

— Пятое, — сказал Аркт. — Моё условие.

— Слушаю.

— Раз в семь дней я лично осматриваю границу сада, оранжерею и внешние стены.

— Лично?

— Да.

— Без стражи внутри дома.

— Один человек со мной.

— Кто?

— Мой дозорный.

— Нет. Брам будет с вами. Или я.

— Вы мне не доверяете.

— Конечно нет. Вы приехали снести мой дом.

— А вы оставляете себе право не открыть ворота?

— Если дом решит вас не пускать, спорьте с домом.

Аркт прищурился.

— Вы слишком часто прикрываетесь домом.

— А вы властью. У каждого свои привычки.

Снова пауза.

Потом наместник неожиданно чуть наклонил голову. Не поклон. Не знак уважения в полном смысле. Но признание того, что она не рассыпалась под давлением.

— Раз в семь дней. У ворот вас будет ждать знак северной линии. Если вы не откроете до полудня, сделка считается нарушенной.

— Если к тому времени дом будет стоять, дети будут в безопасности, сердце на месте, а сад за границей, вы не имеете права входить с силой.

— Согласен.

— И ещё одно.

— Вы уже назвали четыре условия.

— Значит, будет пятое.

Севар с лестницы сказал:

— Она быстро учится не только спорить, но и считать в свою пользу.

— Молчите, бывший.

Он хмыкнул.

Аркт перевёл взгляд с него на Ладу.

— Говорите.

— Вы объясните мне, что такое старый долг.

В холле будто исчез воздух.

Северный туман за дверью казался теплее той тишины, что наступила внутри. Хенна побледнела. Брам опустил глаза. Севар больше не усмехался. Аркт смотрел на Ладу так неподвижно, что у неё по коже прошёл холод.

— Нет, — сказал он.

— Тогда сделки нет.

— Вы торгуетесь тем, чего не можете удержать.

— Возможно. Но вы торгуетесь с человеком, которому нечего терять, кроме дома, который ей навязали, детей, которых она вчера нашла, и жизни, которая уже один раз закончилась. Плохая позиция для страха, лорд Аркт. Зато неплохая для упрямства.

Сердце оранжереи в её ладонях ударило ещё раз.

Тихо.

Словно соглашаясь.

Аркт услышал. Севар тоже. Дом — тем более.

Наместник медленно выдохнул.

— Я скажу часть.

— Все сегодня говорят частями.

— Потому что целая правда может сломать связь, пока она сырая. Хотите тридцать дней — не требуйте за одну минуту того, что этот дом не выдержал годами.

Это было первое объяснение, которое прозвучало не как отговорка.

Лада сжала камень осторожнее.

— Часть, — согласилась она.

Аркт посмотрел на Севара. Тот стоял у лестницы, бледный, злой, но не возражал. Только пальцы на перилах снова стали белыми.

— Старый долг, — произнёс наместник, — это клятва Эйренов держать границу между живым домом и мёртвым садом. Когда клятва была нарушена, сад забрал своё. Дом запер остаток. Север приказал уничтожить узел, но прежний хозяин отказался.

— Потому что в доме были живые, — сказал Севар.

— Потому что ты верил, что сможешь вернуть погибших.

Слова ударили так сильно, что даже Лада ощутила их на себе.

Севар ничего не ответил.

Его лицо стало пустым. Не спокойным — именно пустым, как окно без стекла в покинутом крыле.

Лада вдруг вспомнила видение: женщина в тёмно-зелёном платье у чаши оранжереи, дети между кадками, свет зимнего солнца. Кто она была? Хозяйка? Жена? Сестра? Та, кого он пытался вернуть?

Аркт продолжил, но теперь его голос стал суше:

— Сердце оранжереи не должно было покидать чашу. Если оно вышло, значит, сад нашёл щель. Если новая хозяйка удержит сердце, вернёт его на место и заставит дом принять живых без разрыва, у Эйрен-Гарда есть шанс. Небольшой.

— Но есть, — сказала Лада.

— Есть, — признал он.

Это слово изменило холл.

Не внешне. Стены не стали ровнее, рамы не вернулись на места, трещины не исчезли. Но дом услышал. И, кажется, впервые за всё утро не застонал, не заскрипел, не возмутился. Он замолчал иначе — настороженно, но жадно, как человек, которому после долгого приговора вдруг назвали отсрочку.

Тридцать дней.

Всего тридцать.

Для дома, который гиб годами, это почти ничего.

Для Лады, которую вчера привезли сюда как ненужную подпись, это было целое будущее.

— Тогда оформим сделку, — сказала она.

Аркт протянул руку.

— Сердце.

— Нет.

Его взгляд стал ледяным.

— Для клятвы нужен знак силы.

— Используйте свой. Сердце останется у меня до возвращения в оранжерею.

— Вы мне не доверяете.

— Вы повторяетесь.

Севар тихо сказал:

— Дай ей клятвенную печать, Аркт. Или боишься, что дом услышит тебя тоже?

Наместник медленно повернул голову.

— Я давно не боюсь этого дома.

— Лжёшь.

— Севар, — сказала Лада, не выдержав. — Если вы сейчас сорвёте мне сделку, я лично попрошу дом запереть вас в синей гостиной.

Хенна негромко охнула.

Севар посмотрел на Ладу так, будто за всю свою длинную, тяжёлую, запертую жизнь ни разу не слышал ничего подобного.

Аркт вдруг усмехнулся.

Очень коротко. Почти незаметно. Но это была настоящая усмешка.

— Начинаю понимать, почему дом откликнулся.

— Он любит угрозы синей гостиной?

— Он любит тех, кто говорит с ним как с упрямым живым существом, а не как с памятником.

Наместник снял с пальца тяжёлый перстень. На нём был знак северной линии: крыло дракона над острой башней. Он сжал перстень в ладони, и от металла поднялся тусклый золотой жар.

— Тридцать дней, — сказал он. — С этого рассвета до тридцатого заката. Дом не сносится. Сердце возвращается в чашу до наступления следующей ночи. Дети остаются под временной защитой Эйрен-Гарда до окончания срока. Мои люди отходят к третьему столбу. Раз в семь дней я прихожу к воротам для осмотра границы. Если сад выходит за стену, если сердце гаснет, если дом забирает живого или если хозяйка покидает владение, сделка прекращается.

— Последнее убрать, — сказала Лада.

— Нет.

— Я даже не знаю, могу ли выйти.

— Теперь знаете. Не можете, если хотите сохранить дом.

Севар тихо произнёс:

— Эйрен-Гард не выпускает тех, кого признал, до закрытия долга.

— А сделка добавит ещё одну цепь? — спросила Лада.

Аркт ответил прямо:

— Да.

Вот за это она почти оценила его. Почти. Он хотя бы не стал оборачивать ловушку в мягкие слова.

Лада посмотрела на дверь, потом на лестницу, на Хенну, Брама, коридор к кухне, за которым были спрятаны дети. На сердце в своих ладонях. На стены, которые за одну ночь успели испугать её, принять, проверить, послушаться и втянуть в свою старую беду.

Она могла отказаться.

Наверное.

Тогда Аркт начнёт снос сейчас. Севар попытается сопротивляться и, скорее всего, сломается раньше дома. Дети попадут в северные списки. Сердце заберут. Мирана Вейрхольд, Лада, кто бы она теперь ни была, снова станет вещью в чужих руках.

Или она получит тридцать дней.

Тридцать дней, чтобы превратить гиблое поместье из приговора в дом.

— Согласна, — сказала Лада.

Перстень Аркта вспыхнул.

Сердце оранжереи ответило горячим ударом.

Дом под ногами загудел, не зло и не испуганно, а глубоко, тяжело, как если бы где-то под фундаментом проснулось огромное существо и впервые за много лет прислушалось к человеческой клятве.

Аркт шагнул ближе и коснулся перстнем воздуха перед Ладой, не прикасаясь к ней. Между ними возникла тонкая золотая линия. Она потянулась к сердцу в её руках, затем к двери, к лестнице, к перилам под рукой Севара, к полу, к стенам, к невидимой оранжерее за дальним крылом.

— Назовите себя, — сказал Аркт.

Лада почувствовала, как дом слушает.

Не Мирану. Не Вейрхольд. Не удобную подпись в неудобном деле.

Её.

Она подняла голову.

— Лада, признанная Эйрен-Гардом как Мирана Вейрхольд, хозяйка этого дома на тридцать дней и дальше, если сумею удержать.

Севар резко посмотрел на неё.

Аркт тоже.

Золотая линия вспыхнула ярче.

— Принято, — сказал наместник.

И в этот миг снаружи закричал один из стражников.

Крик оборвался почти сразу.

Не от боли. От ужаса.

Аркт резко повернулся к двери. Дом сам проявил щель в створках, узкую, как прищуренный глаз. Через неё Лада увидела двор, туман, повозки у ворот и людей наместника, которые смотрели не на дом.

На сад.

За старой оранжереей над чёрными деревьями поднимался тонкий серо-зелёный свет.

Он пульсировал в такт сердцу в ладонях Лады.

Один удар.

Второй.

Третий.

А потом из мёртвого сада донёсся детский голос.

Не зовущий, не плачущий.

Смеющийся.

Тави. Хотя Тави был спрятан в восточном крыле.

Лада похолодела.

Аркт тихо сказал:

— У вас уже не тридцать дней, хозяйка Эйрен-Гарда. У вас до заката.