Луиза мерила шагами свой номер в «СпрингХилл Сьютс»: от кресла у окна к изножью кровати, к двери ванной и снова к окну. Ей вообще не следовало здесь оставаться. Она планировала вернуться, обменять билет на самолет и улететь домой. Ей хотелось очутиться в аэропорту, проспать весь перелет и проснуться уже на подлете к Сан-Франциско. Ей хотелось обнять Поппи. Пусть Марку достанется всё это. Пусть забирает всё до последнего. Ей уже абсолютно всё равно.

Но на кровати лежал конверт. Маленький квадрат из вержированной бумаги на простыне ананасового цвета. Один из маминых конвертов.

— Черт, черт, черт, — прошептала Луиза.

Ей не хотелось его открывать. Внутри не могло быть ничего, что не ухудшило бы ситуацию. Единственное, что таил в себе этот конверт, — лишние проблемы. Все, что можно было сказать, уже сказано. Все их разговоры окончены. Бессмысленно копаться в прошлом. Мать отменила последнюю волю отца и предпочла Марка Луизе, а они с Марком никогда не смогут поладить. Вот и всё.

Она прочитает это письмо в самолете. Или когда вернется в Сан-Франциско. Или вообще никогда.

Луиза распахнула шкаф, бросила дорожную сумку на кровать и принялась складывать блузки. Она взглянула на бумажный квадратик со своим именем, выведенным маминым почерком. Слишком мало, слишком поздно. Все кончено. В истории их семьи поставлена точка. Ничто этого не изменит. Марк победил. Что бы она ни делала, победа всегда доставалась ему.

Она сняла с плечиков траурное платье и уложила его в сумку. Забрала вещи из ванной, проверила выдвижные ящики, заглянула под кровать, застегнула молнию и поставила сумку у двери. Еще раз оглядела номер. Не осталось ничего, кроме конверта на кровати. Оставить его здесь нельзя: горничная подумает, что постоялица забыла его по рассеянности, и отправит по почте. Луиза подняла конверт, но вместо того чтобы разорвать его в клочья, надрезала край. Достала открытку. И принялась читать.

Ей пришлось.

«Луиза», — гласила первая строчка, и Луиза явственно услышала мамин голос, наяву увидела, как та сидит за обеденным столом и пишет фиолетовой ручкой, которой пользовалась всегда. «Я попросила Броди передать тебе это письмо на случай, если возникнут определенные обстоятельства. Раз ты читаешь эти строки, значит, они возникли». Мать даже не заставила себя написать слово «умру», рассуждая о собственной смерти.

«Я так горжусь той жизнью, которую ты построила, и тем, какой матерью ты стала. У тебя есть так много, и ты добилась всего собственным тяжелым трудом. У Марка же нет почти ничего по сравнению с твоими успехами».

Луиза почувствовала, как вдоль позвоночника разливается ледяной стержень. Она читала дальше.

«Я приняла такое решение, потому что знаю: ты сможешь позаботиться о себе и о Поппи, что бы ни случилось. А у Марка никого нет. У тебя есть всё, а у него — ничего. Я абсолютно уверена: если ты столкнешься с трудностями, тебе стоит лишь попросить, и он с радостью поделится всем, что у него есть. Ведь он твой брат, он любит тебя и тянется к тебе, как бы себя ни вел. Я знаю, ты не станешь таить на меня обиду за то, что я поступила сурово, но справедливо. Пожалуйста, позаботься о своем младшем брате. Люблю тебя навсегда. Мама».

Луизе хотелось закричать — выдать нечленораздельный, дикий, преисполненный ярости вопль. Ей хотелось по бревнышку разнести этот «СпрингХилл Сьютс» голыми руками. Она разорвала письмо в клочья. Упала на кровать, свернувшись калачиком, сжала кулаки и придавила их к вискам, пока не отозвалось болью. Рот раскрылся в беззвучном крике, лицо исказилось судорожной гримасой, она стиснула зубы до скрежета эмали.

Марк получил всё — всё! — и мать искренне считала, что так и надо? Никакого раздела. Никаких «пятьдесят на пятьдесят». Всё Марку, а Луизе — ничего, потому что Марк этого заслуживает, а Луиза... что ж, она и сама о себе позаботится. Родители так и не разглядели его настоящую суть. Не увидели того Марка, которого Луиза знала всю свою жизнь.

Луиза записалась в скаутский отряд «Брауни», как только подросла. Ее пленила идея армии подтянутых, одетых в форму девочек, призванных исправить всё несовершенство этого мира. Она блистала в гонках «Пайнвуд Дерби», продала больше всех печенья и увешала значками весь жилет. Она буквально помешалась на оказании первой помощи — настолько, что уговорила настоящего фельдшера выступить перед их отрядом. Луиза бросила занятия лишь спустя годы, когда подруги перестали ходить туда, посчитав себя чересчур взрослыми.

Марк вступил в бойскауты, но не заслужил ни единой нашивки. В конце концов значок «Новичка» ему выдали из чистой жалости. Через полтора года он бросил отряд, просто не спустившись к автобусу в один прекрасный день. В семейных преданиях это отложилось так: Луиза и Марк ходили к скаутам, но бросили, не выдержав духа дурацкого соперничества. Луиза всякий раз выходила из себя, слыша эту байку. Ей-то соревноваться нравилось. А Марк был просто лентяем.

Актерские успехи Марка в школьные годы окончательно показали Луизе, что он за человек. Тётя Хани оказалась права: талант у него имелся, да и парни в их роду рождались симпатичными. Хватило всего одной постановки, чтобы режиссер театра на Док-стрит понял: стоит дать Марку роль младшего братишки или верного друга, и тот вмиг затмит пашущую в поте лица юную звезду в главной роли. Марку стали давать крупные роли, публике нравилось, билеты раскупались. Театр подстраивал репертуар под Марка, выставляя мюзиклы вроде «Оливера!» и «Приключений Гекльберри Финна».

Чем больше ролей и внимания он получал, тем меньше выкладывался. Марк не готовился к спектаклям до самого последнего дня, а порой и вовсе не учил текст. Срывал прогоны и технические репетиции. На премьере драмы «Где цветут лилии» он запоздал со выходом на сцену, да еще и светил засосом на шее, которого, как точно помнила Луиза, не было еще две сцены назад.

Он выезжал на дешевых ужимках и наигранных гримасах, перетягивая внимание с партнеров по сцене. Каким бы талантом он ни обладал, ленота не давала ему развиваться. Когда он бросил колледж, родители сняли ему квартиру в центре. Когда собрался делать предложение Аманде Фокс, родители сбросились ему на помолвочное кольцо. Все преподнесено на блюдечке с голубой каемочкой.

Луиза же вкалывала. Не пыталась выехать на халяву. Не ждала, что кто-то сделает всю работу за нее. Она была той самой рабочей лошадью из «Скотного двора», которая пахала без продыху, пока ее не отправили на живодерню. Она не сдавалась.

И вот она спустилась в бизнес-центр отеля, распечатала письма от Броди, вернулась в номер «СпрингХилл Сьютс», разложила на столе завещания отца и матери и принялась въедаться в каждую строчку.

«Я, НЭНСИ КУК ДЖОЙНЕР, проживающая в округе ЧАРЛСТОН, штат ЮЖНАЯ КАРОЛИНА, настоящим изъявляю свою волю, провозглашаю и заявляю, что данный документ является моим Последним Завещанием и Волеизъявлением, отменяющим все ранее составленные мной Завещания и Кодициллы».

Она родилась с фамилией Кук, но приписала на конце букву «е», придававшую лоска, когда уехала учиться актерскому мастерству в колледж Сары Лоуренс. Все детство Луизы прошло под рассказы о том, как маме досталась комната Джилл Клейберг и как она ходила на сценическую речь к человеку, снявшему «Жареные зеленые помидоры». Мать писала слово «театр» на претенциозный британский манер — theatre вместо theater, — но в одном они с Луизой походили друг на друга: Нэнси Кук Джойнер умела вкалывать.

Окончив колледж, она перебралась в Нью-Йорк: четыре года подрабатывала гардеробщицей, а днем бегала по кастингам. До Бродвея она так и не добралась, хоть и была близка. В конце концов она прознала, что в Чикаго театральная жизнь бьет ключом, а конкуренция куда ниже, соблазнилась и уехала туда, где и встретила человека, подарившего ей главную роль всей жизни: роль миссис Эрик Джойнер.

Семья отца ее ненавидела, но маму это не остановило. В ней бурлило столько энергии, оптимизма и любви к их отцу, что она заставила этот брак работать. Даже в день свадьбы, когда со стороны жениха никто не пришел в мэрию, когда им пришлось умолять посторонних из очереди стать свидетелями, когда они не получили ни единого подарка — даже тогда она превратила всё в праздник. Луиза видела это по их единственной свадебной фотографии: мама в белой мини-юбке и гетрах, отец с пышными, густыми усами заходится хохотом от какой-то маминой шутки. То был сырой, унылый день у муниципального здания в сером Чикаго, но благодаря матери этот день стал лучшим в их жизни.

Переехав в Чарльстон ради работы отца, они поселились в единственном имевшемся у них имуществе — доме, где выросла Нэнси. Были годы, когда приходилось питаться дешевыми запеканками и донашивать старье, но мать распевала арии из мюзиклов, организовала свое кукольную миссию, родила Луизу с Марком и держалась так, словно всё с самого начала идет по строго намеченному плану.

Первые три года жизни Луизы в доме не было телевизора, но это никого не смущало. Начиная с трех лет каждый вечер мама надевала на руку Папкина и превращала детскую в его волшебный дом — лесок Тикиту-Вудс. Она плела замысловатые сказки на ночь о Дереве Тик-Так и Саде Костей, о подружке Папкина — Девочке-Воробышке, вызволявшей его из бед в последний миг, и о жутком Человеке-Наизнанку, таившемся среди деревьев. Когда родился Марк, его сажали рядом, и еще не понимая слов, он сидел завороженный маминым голосом, выкрутасами Папкина и вниманием сестры.

Во время этих вечерних сказок мама и Папкин затапливали собой всю комнату, и если бы Луиза сумела оторвать от них взгляд, она наверняка увидела бы, как стены спальни растворяются, уступая место чаще Тикиту-Вудс и Сахарным Летучим Мышам, порхающим в ветвях.

Когда Луизе исполнилось пять, сказки утратили прежнее очарование. Ей понравилось самой чистить зубы и ложиться спать. По душе пришлась ответственность, нравилось чувствовать себя самостоятельной, подсела на похвалу родителей, когда те называли ее «взрослой девочкой». Всё это казалось куда реальнее, чем очередная байка про то, как Папкин опять влип в неприятности и отыскал дорогу домой только благодаря усердию Девочки-Воробышка.

А Марк продолжал слушать, хотя Луиза понимала: ему нужно лишь ее внимание. Он этим жил. Она была для него солнцем, вокруг которого он вращался, жадно ловя каждую похвалу, покорно таскаясь за ней в театр и соглашаясь на все ее затеи.

Пока в один прекрасный день не перестал.

«Все упоминания в настоящем завещании потомков какого-либо лица означают его родных и/или усыновленных (удочеренных) в установленном законом порядке детей, если не оговорено иное, а также детей их детей во всех последующих поколениях».

Марк воспылал к Луизе ненавистью сразу после возвращения из приходской поездки на горнолыжный курорт. Ему только-только стукнуло четырнадцать.

— Это всё гормоны, — объяснял отец после того, как Марк вломился к ней в комнату и размазал всю ее масляную пастель по ковру.

— Не пойму, из-за чего сыр-бор, Луиза, — вторила мать. — Всё отстирается.

Но дело было совсем в другом! Дело было в том, что Марк постоянно влезал к ней в комнату, портил ее вещи и оставался безнаказанным. Он рвал ее автопортреты, подрисовывал прыщи и приклеивал к зеркалу в ванной, дорисовывая словесный пузырь с фразой: «Я ковыряюсь в носу».

Он подсовывал Папкина к ней под одеяло, что бесило ее до дрожи. Нарочно не смывал за собой в их общей ванной. На Хэллоуин нацепил один из ее лифчиков на золотистого ретривера соседей, Митчеллов, и всем было очень весело. Всем, кроме Луизы.

Луиза осознала, что в этой войне ей не победить, но можно стиснуть зубы и пахать. Поэтому она решила окончить школу экстерном, на год раньше. Записалась на предметы с повышенным уровнем сложности, пошла на летние курсы и всеми правдами и неправдами уболтала родителей отпустить ее из школы после одиннадцатого класса.

Она забросила рисование ради удовольствия, сосредоточившись на портфолио по графическому дизайну. Отказалась от всех кружков и каждый день после уроков ездила в Колледж Чарльстона на бесплатные курсы по CAD, Фотошопу и дизайну.

— Но ты же просто срисовываешь с натуры, — твердила мать. — Почему нельзя готовить портфолио и параллельно рисовать что-то из головы, подсказанное воображением?

— Я серьезно нацелена на дизайн, — отвечала Луиза.

— Рано тебе еще быть такой серьезной! — отмахивалась мать.

Луиза коротко остриглась и покрасилась в жгуче-черный цвет, потому что считала, будто так выглядит взрослее и с большей вероятностью потянет колледж.

— У тебя были такие чудесные шатеновые локоны, — вздыхала мать.

— Темно-русые, — поправляла Луиза.

— С рыжинкой, — упорствовала мать. — Изумительный был цвет. А теперь ты вылитая дочь Эдгара По.

В конце концов, пробитое с помощью отца разрешение позволило ей выпуском раньше уйти из школы, но родителям перевести дух не удалось: Марк тут же завел песни о Бостонском университете. Отец отрезал: обучение там не по карману, но если у сына есть желание, пусть устраивается на работу и копит.

— Но ты же заплатил за учебу Луизы в Беркли! — возмущался Марк.

— Твоя сестра сама оплачивает жилье и еду, да еще и стипендию выбила, — охлаждал его пыл отец.

— Вы меня ущемляете просто за то, что я не Луиза! — орал Марк. — Это самая настоящая дискриминация!

Он скандалил. Затевал драки. Требовал полностью покрыть его расходы. Устроился на пару подработок, но так и не скопил ни цента. Пробил дыру в стене детской. Луиза радовалась лишь тому, что находится на другом конце страны.

В итоге отец решил, что нервы дороже — ссоры, дыры в стенах и хлопанье дверями вымотали его, — и согласился оплатить учебу Марка полностью. Луизе подступало указать им на двойные стандарты, но она знала: родители лишь сильнее бросятся защищать сыночка. Особенно мать. Мать вечно его покрывала — даже когда тот вылетел из Бостонского университета на первом же курсе.

Марк бросил учебу во втором семестре, когда Луиза училась на третьем курсе, причем влип в такую историю, что матери пришлось лететь в Бостон и вызволять его оттуда. Вернувшись летом в Чарльстон, Луиза увидела плоды этого спасения.

Луиза встала ни свет ни заря и прокралась на кухню, надеясь перекусить до того, как проснется Марк. Но стоит ей ступить на линолеум столовой, как она замерла на полушаге. Мать сидела за кухонным столом спиной к Луизе, ссутулившись, точно марионетка с перерезанными нитями.

Женщина, всегда гордившаяся своей выправкой и любившая повторять: «Я и без того коротышка, чтобы еще и сутулиться», — сгорбилась на табурете, настолько поглощенная своим занятием, что даже не услышала шагов дочери.

— Мам, — окликнула Луиза.

Мать вздрогнула.

— Напугала-то как, — сказала она, приложив руку к груди и вполоборота повернув голову. Белки глаз выглядели воспаленными. На руку у нее был натянут Папкин.

— Завтракаете вдвоем? — спросила Луиза, направляясь к холодильнику.

Мать выдавила из себя слабую, надломленную улыбку.

— Папкин — верный друг, — сказала она. Кукла поволокла голову в сторону Луизы. — Он всегда подставит плечо, если мне тяжело.

Луиза посмотрела на Папкина с его вечно лыбящейся рожей клоуна.

— Ну да, — отозывалась она. — Дивно утешает.

— Вы с Марком его недолюбливаете, — сказала мать. — А ведь я знаю этого малыша вечность. Вы с братом выросли и разъехались по учебам. Муж вечно на работе. А Папкин — он всегда рядом.

Мать смотрелась исхудавшей, обтянутая кожа на скулах казалась слишком тонкой. Впервые в жизни Луиза отчетливо увидела: под этой кожей скрывается костяк, скелет. Волной нахлынула ярость: вот до чего Марк довел мать!

— Тебе нужно указать Марку его место, — твердо произнесла Луиза. — Иначе это никогда не кончится.

Мать тяжело, со сдавленным хрипом вздохнула.

— Ты должна относиться к брату с большим пониманием, — проговорила она. — Учеба далась ему нелегко.

Даже тогда, раздавленная и морально уничтоженная, когда единственной ее отдушиной оставалась эта дурацкая тряпичная кукла, она продолжала защищать Марка.

ПРИЛОЖЕНИЕ — НАЗНАЧЕНИЕ БЕНЕФИЦИАРОВ

*Бенефициар — Марк Джойнер

Родство — Сын

Доля наследства — Все движимое имущество, а также все страховые полисы и выплаты, покрывающие указанное имущество, все жилые объекты недвижимости с учетом обременений и ипотек, а также все страховые полисы и выплаты, покрывающие указанную недвижимость

Доля в процентах — 100%*

*Бенефициар — Луиза Джойнер

Родство — Дочь

Доля наследства — Коллекция предметов искусства

Доля в процентах — 100%*

Вскоре мать оправилась. Снова начала ездить на съезды БХК, брать заказы на кукольные представления. При каждом приезде Луизы домой матери не терпелось похвастать новыми куклами. И она опять зачастила со своим «творчеством».

Луиза не хотела показаться жесткой, но то, чем занималась мать, никак не подпадало под понятие искусства в традиционном смысле. Обыкновенная свалка убитого времени. Избыток нерастраченной энергии, образовавшийся после того, как выросли дети, мать выплескивала в бесконечные вышивки крестиком в рамках, заполнившие стены гостиной, огромную вышитую гладью «Древо жизни» над диваном, картины из ниток над обеденным столом, акварельки с заходами солнца и городским рынком по коридорам, да сидевших на каждом подоконнике совушек из ракушек с бусинами вместо глаз. Она переживала целые эпохи: период картин в рамках сменялся периодом мозаики в рамках, затем шло панно из ракушек в рамках, а под конец — панно с блестками в рамках.

Мать превратила семейный дом в «Галерею барахла Нэнси Джойнер» с вечно обновляющейся экспозицией; музей имени себя, забитый поделками, рукоделием и картинами по номерам — квинтэссенцией самовыражения. За долгие годы Луиза смирилась с этим так же, как и с куклами, но теперь она думала обо всех этих творениях в рамках на стенах, о стопках поделок в гараже и залежи на чердаке — думала обо всем этом хламе как о «коллекции предметов искусства» своей матери.

Луиза никогда не позволяла себе колкостей на этот счет — за исключением второго курса, когда мать записалась на курсы таксидермии и притащила домой дипломную работу: Рождественский вертеп с белками. Выглядело это ровно так, как звучало: деревянный макет вифлеемского хлева, где над яслями с младенцем Иисусом склонились Мария и Иосиф. Вот только все они были белками. Чучелами мертвых белок.

Мать водрузила «вертеп» на кукольный сервант, отступила на шаг и спросила Луизу, как ей идея.

— Это отвратительно, — ответила Луиза.

Мать закатила глаза.

— Ну хорошо, материал тебе не по душе, допустим. Но как тебе сама художественная задумка?

Луиза воззрилась на парочку дохлых серых белок, склонившихся над крошечной рыжей бельчонкой, лежащей на спине в яслях.

— Тебе не кажется, что это святотатство? — спросила Луиза.

Мать искренне удивилась.

— С чего бы это? — изумилась она.

— Это священный сюжет христианства! — воскликнула Луиза. — А ты забила его чучелами белок!

— Это задумывалось с юмором, — вздохнула мать. — Не думаю, что Иисус против, если мы иногда улыбнемся.

«Да в чем вообще смысл?» — едва не закричала Луиза. «Зачем тебе весь этот мусор, который ты с утра до ночи шьешь, малюешь, клеишь и мастеришь?»

И только двадцать лет спустя Луиза наконец поняла.

*Бенефициар — Луиза Джойнер

Родство — Дочь

Доля наследства — Коллекция предметов искусства

Доля в процентах — 100%*

Смысл, озарило ее, заключался в том, что хотя бы раз в жизни Марк окажется в проигрыше.