Когда на подъездную дорожку въехал грузовик компании «Хлам от Агуттера» с ярко-красным мусорным контейнером, Луиза сделала притворный глоток из пустого стаканчика «Старбакс». Она сидела на крыльце с самого рассвета, пытаясь придумать остроумную фразу, чтобы разрядить обстановку и не дать Роланду Агуттеру разозлиться.

В ближайшее время разозлиться на неё предстояло многим.

Мотор грузовика заглох. Роланд Агуттер вылез из кабины и пошёл по покрытой росой лужайке перед домом. Луиза поднялась и сделала ещё один вид, что пьёт кофе.

— Кажется, у меня дежавю, — сказал он, останавливаясь. — Если откроете входную дверь и гараж, я сгружу контейнер на дорожку.

Солнце брызнуло отражениями от окон побитой «Хонды», подкатившей к краю двора. Двери машины распахнулись.

— Я правда хочу, чтобы вы расчистили дом, — сказала Луиза. — Честно хочу. Понимаю, что вы приехали работать, но прежде чем вы начнёте, мне нужно пройти внутрь и забрать мамины работы.

— Без проблем, — ответил Роланд, кивая, даже не дослушав её до конца. — Нам всё равно нужно полчаса на подготовку.

— Мне может потребоваться чуть больше времени, — сказала Луиза.

— А там много этого... искусства? — спросил он.

— В каком-то смысле им забит весь дом, — ответила Луиза.

— Может, выберете одну-две самые любимые вещи? — предложил Роланд.

— Я бы с радостью, если бы могла, — сказала Луиза и снова подняла пустой стаканчик «Старбакс», притворяясь, будто пьёт, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Она даже изобразила сглотывание.

— Я сегодня вообще попаду внутрь? — спросил Роланд. — Ваш брат вчера звонил и уверял, что всё в силе.

— Мне ужасно жаль, — сказала Луиза.

Раздражённый Роланд посмотрел влево от Луизы, затем вправо, перевёл взгляд на крышу и снова уставился на неё.

— Я был бы очень признателен, — произнёс он, — если бы вы с братом сначала разобрались в своих отношениях, а уже потом звонили мне.

— Мне правда очень жаль, — повторила Луиза.

Утреннее солнце блеснуло на пикапе Марка, когда тот затормозил у края лужайки. Минуту Марк сидел в кабине, разглядывая Луизу через стекло. Она прямо-таки видела, как в его голове прокручиваются шестерёнки, пока он пытается понять, какого чёрта она тут делает. Наконец до него дошло, лицо его перекосилось, и он выскочил из машины, стремительно шагая через двор. Надо было всё-таки позавтракать. Кофе отдавался в пустом желудке едкой кислотой.

— Не слушайте её! — закричал Марк Роланду Агуттеру. — Она понятия не имеет, о чём говорит! Это мой дом! Она здесь ничего не решает!

Агуттер даже не стал дожидаться, пока Марк подойдёт ближе. Он повернулся и направился к своим рабочим у «Хонды», чтобы сказать, что отбой. Марк нагнал его посреди двора.

— Вы куда? — спросил он, сграбастав его за плечо.

Роланд Агуттер стряхнул его руку.

— Каждый раз, — произнёс он с внезапной вспышкой ярости. — Каждый. Чёртов. Раз. Как только появляются деньги, вся родня перегрызает друг другу глотки.

Марк молча смотрел ему вослед. Луизе хотелось крикнуть, что всё совсем не так, что их семья — не банальная драма о грызне за наследство. Это её брат провоцирует все проблемы, а не она, она-то как раз готова разделить всё поровну! Но вместо этого она лишь молча наблюдала, как Роланд Агуттер переговорил с рабочими, пересел в грузовик, завёл мотор и тронулся с места. «Хонда» поехала за ним. Гудение мотора угасало по мере того, как машина двигалась к концу улицы, а потом и вовсе смолкло за поворотом.

Марк повернулся к ней, пылая яростью.

— Ну ты и дрянь эгоистичная, — выплюнул он. — Жалею, что мама с папой хотя бы раз в жизни не сделали так, как хотела ты, но они отдали дом мне, а не тебе. Так что свали в туман.

Луиза репетировала этот момент всё утро.

«Стой на своём, смотри ему в глаза, не уступай».

— Может, тебе стоит подтянуть навыки чтения? — сказала она. — Почему бы тебе не перечитать мамино завещание вместе с Броуди...

Не успела она договорить «Броуди», как Марк перебил её на полуслове:

— Он мой адвокат! Не твой! Ты не имеешь права с ним разговаривать!

— Вообще-то, — ответила она, с удовольствием сбивая с него спесь, — он адвокат душеприказчика.

— Каковым являюсь я! — отрезал Марк.

— Открой приложение в конце, — сказала она, вынимая телефон. И зачитала из письма: — «Указание бенефициаров. Страница восемь. Имя бенефициара: Луиза Джойнер. Степень родства: дочь. Наследуемое имущество: художественная коллекция. Доля наследства: сто процентов».

Она паузой дала ему время осознать услышанное.

— И что с того? — спросил Марк.

— Ты понимаешь, что именно она называла «художественной коллекцией»? — спросила Луиза. — Это всё, что мама когда-либо создала своими руками. Все её работы. Картины, картины из нитей, фоторамки, белки... Всё.

Плечи Марка опустились, вся его осанка сдулась.

— Ну и что? — сказал он, пытаясь держаться бодро. — Забирай. Ты мне только услугу окажешь.

— Огромное спасибо за твоё разрешение, о котором я не просила, — ответила Луиза. — Я постараюсь управиться побыстрее, но если честно: если это затянется больше чем на неделю, мне придётся уехать обратно в Сан-Франциско и оставить всё как есть. А это значит, что ты ничего не сможешь сделать с домом до моего возвращения.

Мимо прошла женщина в красной куртке, толкавшая перед собой детскую коляску. Луиза почувствовала себя скверно оттого, что снова устраивает скандал на лужайке с братом — двое реликтов старого квартала. Они совершенно не вписывались в эту новую жизнь среди любителей йоги.

— Как только ты свалишь, — сказал Марк, — я снова вызову тех ребят, чтобы они всё почистили.

— Имеешь право, — ответила Луиза. — Вот только я буду настаивать на том, чтобы лично осмотреть каждую комнату и убедиться, что забрала абсолютно всё. И кто знает, когда я смогу приехать в следующий раз. У мамы полно арт-объектов, и я намерена сохранить каждый из них — в соответствии с её последней волей, зафиксированной в Указании бенефициаров, которое, уверена, мы оба обязаны чтить. На это может уйти целый год, а пока процесс не завершён, дом ты продать не сможешь.

— Заткнись, — выплюнул Марк. — Я звоню Броуди.

— Да сделай одолжение, — сказала она.

Она знала, что он должен услышать это от постороннего человека. Луиза наблюдала, как Марк отходит к краю двора, прижав телефон к уху. Луиза работала в сфере технологий, что сделало её гиперчувствительной к расстановке сил и демонстрации статуса. Просто стоять и ждать, пока Марк закончит разговор, выглядело бы проявлением слабости. Она сделала свой альфа-ход и отправилась заниматься домом.

Она обогнула дом и просунула руку сквозь разбитое стекло, чтобы отпереть дверь в гараж. Зайдя внутрь, она нажала кнопку подъёма гаражных ворот. Те взвизгнули с оглушительным скрежетом и поползли вверх, впуская дневной свет. Вокруг неё завихрился прохладный утренний воздух. Потолочные куклы Марка и Луизы уставились на неё с полки остекленевшим взглядом. Она прислушалась, надеясь определить, работает ли телевизор, но из дома доносилась лишь глухая тишина.

Рядом с куклами стоял абажур, расписанный матерью морскими звёздами, пара глиняных упоров для книг в виде розовых морских коньков и белый мусорный пакет, набитый масками из папье-маше — из периода масок. Не прилагая особых усилий, она наткнулась на стопку холстов без рам и поняла, что это масляные портреты всех членов семьи. В своё время их сочли слишком жуткими, чтобы вешать в доме. Портрет Марка оказался единственным, где он не был похож на преждевременно состарившегося злобного гнома.

За портретами Луиза увидела ещё один белый пакет с мамиными вышитыми подушками и пять картонных коробок с надписью «Рождество» — и это была лишь малая часть запасов самодельных ёлочных игрушек.

Обычно подобная задача заставила бы Луизу тут же взяться за составление списка, но сегодня ей приходилось давить в себе порывы к систематизации. Сегодня она намерена действовать максимально неэффективно. И сегодня она радовалась невероятным залежи хлама, забивающим каждый угол дома.

Шаг первый: пройтись и пересчитать арт-объекты. Ничего не трогать. Просто считать.

Она замерла на пороге кухонной двери, собираясь с духом, а затем впервые с момента своего приезда шагнула внутрь, миновала лежащий на кухонном столе молоток и заставила себя пройти в гостиную.

Кресло-качалка пустовало. Телевизор по-прежнему молчал. Игнорируя нескончаемые ряды замерших кукол, Луиза сосредоточилась на предметах искусства: вышитое Древо жизни над диваном, девять вышивок крестом в рамках на дальней стене (четыре с цветами, три с видами Чарльстона, одна со слоном, стоящим на передних ногах, одна с жонглирующим клоуном), ещё три вышивки в рамках рядом с кукольным шкафом, панно в технике стринг-арт с изображением горы Фудзи возле окна.

Скрипнула дверь, в замке звякнул ключ, и на пороге появился Марк в ореоле солнечного света. Они уставились друг на друга, впервые за долгие годы оказавшись вместе в доме своего детства.

— Броуди подтвердил? — спросила Луиза.

Марк промолчал, что означало «да».

— Мне здесь не нравится, — сказал он. — Тяжёлая энергетика.

Он сунул руки в карманы, сгорбился, а потом обмяк.

— Понятно, — сказала Луиза.

— Ну да, — отозвался Марк.

Он развернулся, намереваясь уйти, но замер.

— И ради чего всё это? — спросил он.

Смысл был в том, что когда-то он размазал все её пастельные мелки по ковру в её спальне. Смысл был в том, что он пробил дыру в стене родительской спальни, и его даже не заставили платить за ремонт. Смысл был в том, что для Луизы у матери всегда припрятывалась «строгая дисциплина», а Марк мог вытворять всё что угодно, и ему ничего за это не было. Смысл был в том, что она обязана была опекать его, делиться всем и не сметь жаловаться, тогда как о ней самой никто никогда не заботился. Вот в чём был смысл.

Она насупилась.

— Я просто хочу исполнить мамину волю, — сказала она.

— Ты же ненавидела маму.

Это застало её врасплох.

— Не правда, я не ненавидела маму! — отрезала она, и голос её сорвался на раздражённый фальцет. Да как он смеет такое говорить? Это же чушь собачья! У них были непростые отношения, но она её не ненавидела.

— Ты всегда насмехалась над её творчеством, — заявил он.

— Ничего я не насмехалась, — возразила она. — Я вообще пошла в дизайн только из-за неё.

— Ты приклеила к унитазу игрушечные глазки и заявила, что это её главный шедевр! И даже табличку рядом повесила!

— Мне было тринадцать лет!

— А ты в курсе, что она заперлась в спальне и плакала из-за твоей строчки?

— У меня полно работы, — произнесла она. — И нет времени на эти разговоры.

— Класс, — бросил он.

Она смотрела, как он вышел, вытащил из кузова пикапа раскладное кресло и поставил его прямо на газоне перед домом. Затем он подошёл к сетчатой двери.

— Я просто посижу тут и посторожу вещи, — объявил он. — Чтобы ты случайно не сперла то, что тебе не принадлежит.

— Как скажешь, Марк, — елейным голосом отозвалась она.

Она видела, как он уселся в кресло и уткнулся в телефон. Если новые соседи до сих пор не считали их семью маргиналами, то теперь у них точно не останется сомнений.

«Я должна делать всё медленно и неэффективно. Я должна быть не собой».

Ей хотелось стремительно пробежаться по комнатам, собрать всё искусство, упаковать в коробки, свериться со списком документов, забраться за семейными архивами фотографий — но нужно было притормозить. Действовать непродуктивно. Быть не собой.

Она заставила себя пересчитать все картины из нитей над обеденным столом: трёхмачтовая шхуна на светлом деревянном спиле, совы, грибы, бабочки, гигантская волна, закат, силуэт кошки, знак инь-ян. Нити покрывал слой пыли: мать была художницей, а не кухаркой или уборщицей.

Она вернулась в гостиную, окинула взглядом кукол, расставленных на полке, за спинкой дивана, на крышке телевизора и в кукольном шкафу, и решила, что куклы — проблема Марка, а не её. Но тут её взгляд поднялся к верхушке кукольного шкафа, и у неё перехватило дыхание: а что делать с Рождественским вертепом с белками?

Сей арт-объект наводил на неё ужас с самого момента создания, и годы его не пощадили. Белка-Мария и Белка-Иосиф потемнели от времени, мех вылезал клочьями, некогда пушистые хвосты свалялись и облезли. Они молились над Белкой-Иисусом, прижав сухие чёрные лапки к лысым грудкам; губы Белки-Иосифа усохли и натянулись, обнажив ровную полоску ярко-жёлтых зубов. Белка-Иисус облысела почти полностью, а её хвост стал голым, как у крысы. Глаза у всех троих давно вывалились, а пустые глазницы были грубо зашиты нитками.

Когда мать впервые принесла этот вертеп домой, Марк моментально заметил, как Луизе от него не по себе. Он уверял её, будто однажды ночью видел, как белки поворачивают головы. Говорил, что они ждут, пока она уснёт, чтобы проползти по коридору, пролезть ей прямо между губ и процарапать себе путь вниз по пищеводу. Луиза тогда велела ему заткнуться, но даже сейчас она словно наяву ощущала, как их острые костлявые коготки впиваются в нежные ткани горла, пока чучела проталкивают свои грязные тельца к ней в желудок.

Оставаться с этой штукой в одном помещении ни секундой дольше Луиза не могла. Пересилив себя, она схватила композицию за края — беличье Святое Семейство зашаталось так сильно, что на одну ужасную секунду ей показалось, будто чучела сейчас отвалятся и ей придётся прикоснуться к их тушкам. Луиза бросилась через кухню в гараж.

Гаражный воздух встретил её свежестью и прохладой. Здесь хотя бы не пахло пылью и свечами «Янки Кэндл». Она подошла к контейнеру, откинула крышку и замерла.

Папкин исчез.

— Эй! — раздался за её спиной голос Марка.

Луиза вздрогнула и обернулась. Марк стоял в открытом проёме кухонной двери и наблюдал за ней.

«Папкина здесь нет, он вылез, он будет в бешенстве».

Она швырнула Рождественский вертеп с белками в бак и захлопнула крышку.

— «Эй» — кричи коням, — бросила она мамину любимую присказку.

— Я знаю, что ты замышляешь, — ухмыльнулся он. — Думаешь, я психану из-за того, что всё так долго тянется, и отдам тебе долю от продажи.

Она придала лицу максимально невозмутимое выражение и невинно спросила:

— А ты планируешь продавать?

— Владеть домом — это для лохов, — отрезал он. — А я счастлив быть квартиросъёмщиком.

— Тётя Хани разразится гневом, — замешкавшись, сказала Луиза. — Она считает, что тебе нужно оставить дом себе и сдавать его, как делала мама, либо перебраться сюда самому.

— Ну да, ну да, — фыркнул Марк. — Теперь это мой дом, так что мне плевать на её мнение. И на твоё тоже.

— Замечательно, — ответила она. — Постараюсь освободить помещения как можно быстрее.

Чего делать она, конечно же, не собиралась.

— Я могу подождать, — сказал он. — Могу ждать месяцами. Рынок недвижимости только растёт.

— Мерси говорит, что пузырь вот-вот лопнет, — попыталась использовать зацепку Луиза. — Я бы на твоём месте не тянула.

— Мама оставила всё мне, Луиза. И это не изменится, сколько бы ты ни тянула резину.

— Отлично, — сказала она, чувствуя, как немощно одеревенело её лицо. Натянутая улыбка больше походила на оскал.

— У тебя есть работа, — поддел Марк. — И ребёнок. Ты вернёшься к своей жизни через неделю. Ну через полторы. А к марту этот дом будет выставлен на торги, и ты палец о палец не сможешь с этим ударить.

Он выглядел таким самодовольным. Он был уверен, что может просчитать каждый её шаг.

— А может, я вообще сюда перееду, — сказала она. — Привезу Поппи. Готов подождать? Я могу перевезти дочь в Чарльстон, где жизнь куда дешевле, и годами разбирать этот дом. Ты не продашь это чёртово место до конца моих дней.

В груди у неё всё горело, лицо пылало. А Марк выглядел довольным.

— То есть если я поделю с тобой выручку пополам, ты свернёшь лавочку и перестанешь притворяться, будто тебе есть дело до маминого искусства?

Это заставило её замереть. Поделить пополам — и всё закончится. Они перенесут визит Агуттера на следующую неделю, и на этом делу конец. Она вернётся домой. Увидит Поппи. Всё вернётся в норму.

«Подумай о Поппи: четверть миллиона долларов стартового капитала, — подсказала себе Луиза. — И тебе больше никогда в жизни не придётся иметь дело с Марком».

Она открыла рот, но Марк ехидно изогнул бровь, и Луиза мгновенно осознала: это ловушка. Он просто проверяет, возобладает ли в ней жадность, чтобы потом выбить у неё землю из-под ног. За всю свою жизнь он не поделился с ней ни единой вещью.

— Любовь не купишь, — произнесла она.

Она почувствовала, что одержала верх. Победа была крошечной, мелкой, но это была её победа.

Марк ткнул ей средний палец, а затем нахмурился, заметив что-то у неё за спиной.

— Это ты сделала? — спросил он. Луиза проследила за его взглядом, устремлённым на разбитое стекло задней двери. — Ты стекло кокнула?

— У меня не было ключа, — ответила она.

— Я вычту это из твоей доли! — выпалил он. — Ты не имеешь права приходить сюда и крушить моё имущество.

Он гневно затопал к пикапу. Луиза осталась одна в гараже среди маминого искусства, мусорного бака и...

Папкина.

Он просто зарылся глубже в хлам, только и всего. При желании она могла открыть контейнер и отрыть его, но желания не было вовсе. А потом она вспомнила, что видела в контейнере ещё.

«Мешок был порван».

Мешок порвался обо что-то изнутри или снаружи. Папкин не мог вырваться сам. Он ведь кукла, он не способен...

Марк.

Ну конечно. Он наверняка приходил выбросить какой-то мусор, увидел Папкина и забрал его, чтобы просто потрепать ей нервы. И скоро подбросит его в её сумочку или ещё куда-нибудь, пока она не видит. Или с ухмылкой поставит обратно на телевизор. Что ж, отлично. Тогда она будет затягивать с инвентаризацией арт-объектов ещё сильнее. На этот раз Марк не победит. Обычной куклой выжить её из этого дома не получится.