Холодный ветер, пахнущий дождем, с пронзительным свистом проносился по заднему двору, качая верхушки деревьев и бамбука. Кожа на руках Луизы горела от холода. Стеклянная пыль была повсюду. Черные тучи сомкнулись над луной. Она заставила себя шагнуть в темный проем гаража и нащупала на полках совковую лопату, сняв ее с гвоздя.

Схватив лопату, она выбежала наружу. Ветер над головой изменил направление и застучал по голым ветвям пекана. Вокруг клацал бамбук, словно кости. В дальнем углу бешено раскачивался и трепетал на ветру карликовый кипарис.

Луиза побежала к нему. В этом углу двора она не была больше двадцати лет, и здесь стояла сырость. Даже ветер не мог развеять запах мульчи и гниющих листьев. Земля казалась твердой, сучковатой, изрытой корнями. Луиза искала пятилетнего ребенка размером с Поппи и понятия не имела, с чего начать и как глубоко копать. Всё это казалось абсолютной случайностью. Шансов у неё не было. Ей с этим не справиться.

Оставалось довериться чутью. Как Марк.

Луиза закрыла глаза, сделала глубокий вдох, выдохнула, снова вдохнула и затаила дыхание. Воздух пах грязью и сыростью. Она прямо-таки ощущала вкус воды. Вдали, со стороны гавани, прогремел гром. Луиза выдохнула и сделала ещё один вдох.

Она представила свою бабушку, которую никогда не видела даже на фотографиях. Вот бабушка выходит на задний двор посреди ночи вслед за дедушкой, несущим жестяной дорожный сундук. Дедушка стоял позади жены, пока та замерла без движения, прямо как Луиза сейчас. А потом указала рукой.

«Здесь».

Луиза открыла глаза, прошла к месту чуть впереди и сбоку от дерева, замахнулась лопатой и вонзила лезвие в землю, выкорчевывая комок корней. Она вывернула ещё один большой ком. Вспышка молнии осветила неглубокую впадину, которую она успела выкопать. Луиза снова вонзила лопату в центр и принялась соскребать землю.

Вокруг слышался только ветер. Лучи света от прожекторов в соседнем дворе пробивались сквозь искаженный бамбук, но в остальном все тонуло во тьме. Позади неё, в доме, внезапный звон разбитого стекла прорезал шум ветра. Она не остановилась. Вывернула еще один тяжелый ком земли и отбросила его в сторону. Затем позади нее с грохотом взорвалась огромная волна стекла, и Луиза резко повернула голову.

Раздвижные стеклянные двери веранды вылетели наружу, мелкая стеклянная крошка посыпалась на бетонную плитку, металлическая рама прогнулась. Что-то темное с силой ударилось о землю и покатилось.

«Марк».

Он сел, дезориентированный, тряся головой от оглушения. Попытался встать, но его пятки лишь бесполезно разрывали землю. Луиза дёрнулась к нему, но тут же замерла: позади него, сквозь выбитую стеклянную дверь, тени стали отделяться от темноты внутри дома, и наружу вытиснулось что-то гигантское и тяжелое, отбросив в сторону провисшую алюминиевую раму.

Даже отсюда Луиза слышала, как его неуклюжие ноги волочат металлическую раму раздвижных дверей. Слышала тяжелые гулкие удары о землю. Существо споткнулось, высвобождаясь из обломков, по его спине осыпалось стекло, а затем оно окончательно вышло из темноты дома, и в голове Луизы забилась одна-единственная мысль:

«Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет».

Гигантская человекоподобная фигура, грузная и приземистая, сделала ещё шаг к Марку. У нее было квадратное, топорное туловище, грубые руки и ноги, а вместо головы — примитивный бугор. И вся она состояла из кукол. Все они. Все мамины куклы. Сотни кукол, прилипших друг к другу, руки сплетены с руками, ноги спутаны с ногами, тела переплетены с телами. Ветер трепал их шерсть, волосы, пряжу, заставляя их плясать на этой лоскутной массе. Их слепые, кричащие лица и пластиковые глаза глядели во все стороны, рты были широко разинуты — все они слились воедино в жуткую, бессмысленную массу.

«Донки Деутроном, Дэнни — Дракон Воображения, Пиццафейс, Мью-Мью, Джек-о-Джестер, Роджерс, Космическое Сияние, Мистер Нельзя, Прилипала-Задавака, Сестра Причудливая, Монти — Бродяга в яслях».

Оно повернуло к ней туловище, и Луизе показалось, что её мозг отключился. Лопата выпала из онемевших пальцев. Существо сделало шаг к ней, затем ещё один. Его тело раскачивалось из стороны в сторону, перевешиваясь при каждом шаге, кукольные тела растягивались и сжимались, как сухожилия, вся туша шла волнами при движении, а рты кукол размыкались и закрывались с каждым ударом ног о землю.

Позади него из разбитых стеклянных дверей веранды вышла Поппи, высоко подняв Папкина на вытянутой руке.

— Кака-ве-ве! — торжествующе закричал Папкин, дрыгая ногами в воздухе.

Кукольное существо повернулось к Папкину, и Папкин указал на Луизу. Оно снова развернулось к ней и шагнуло через двор. Луиза огляделась, но бежать было некуда. Ее яма оказалась слишком неглубокой. Существо продолжало наступать. Оно уже миновало то место, где корчился Марк.

Вся её жизнь свелась к этому мгновению. Луиза схватила лопату, снова вонзила её в яму и принялась торопливо выбрасывать землю, отбрасывая комы в сторону. Плечи горели, поясницу ломило. Когда она подняла взгляд, кукольный голем сократил расстояние наполовину. Луиза посмотрела в яму. Она едва стала глубже. Времени не было. Выбора не оставалось. Она повернулась к существу, сжав лопату обеими руками и выставив её перед собой, словно копье.

Оно сделало ещё два тяжелых шага вперед, и у Луизы исказилось восприятие пространства. Казалось, оно должно быть дальше, но туша уже высилась над ней и над Марком — не меньше семи футов в высоту. За грудиной у Луизы что-то треснуло и умерло. Сражаться с этим монстром было невозможно, но она все равно напрягла ноги и перехватила черенок поудобнее, потому что другого выхода у неё не было.

«Я буду драться с мамиными куклами, — подумала Луиза. — Четыре недели назад я была дизайнером детских товаров с ребенком на руках, а теперь буду биться с мамиными куклами лопатой и... о Господи, мама, папа, пожалуйста, помогите мне!»

Существо сделало еще шаг, и Луиза услышала на грани слуха голоса — умоляющие, вопящие, лепечущие от боли прямо у неё в голове. Гром прогремел еще ближе, но вопли в ушах звучали одновременно и ближе, и дальше грома, и тут она поняла: это куклы. Кричали куклы.

Она знала их имена, видела, как мама делала каждую из них, использовала некоторых для маминых кукольных спектаклей. Они так долго были счастливы, дарили тепло, уют и заботу, а теперь потеряли своего создателя, и горе исказило их, превратив в уродливого монстра. Луиза не хотела делать этого.

— Ты делаешь им больно! — крикнула Луиза Папкину, хотя ветер разрывал её слова. — Это неправильно! То, что ты делаешь, — неправильно!

Кукольное существо сделало еще шаг, и от криков в голове у Луизы пульсом закололо левую часть лица. Монстр оказался на расстоянии удара. Оно занесло руку — медленно и неуклюже. Луиза отскочила и ощутила порыв ветра, точно от промчавшегося автомобиля. Существо было слишком огромным, слишком тяжелым. Схвати оно её — и всё кончено.

«Я не хочу причинять им боль».

Она решила измотать его. Сделала шаг влево, кружа вокруг существа, уводя его подальше от Папкина, инстинктивно уводя от дочери — от того, что осталось от Поппи. Луиза рубанула лопатой по его ногам, но в ударе не было силы, лезвие лишь скользнуло по твердой массе, выбив Фабио-Пророка и Мисс Диззи-Беар, которые покатились по земле. Существо развернулось к ней. Луиза продолжала двигаться по кругу, размахивая лопатой перед его лицом, чтобы удержать на дистанции. Она изменила направление, и монстр повернулся следом, зажимая её в угол двора. Позади него Папкин плясал на вытянутой руке Поппи. Луиза поняла: нужно бить. Нужно его остановить. Или они, или она. Она присела у ног кукольного существа, замахнулась лопатой и со всей дури вложилась в удар.

Лезвие со свистом врезалось в правую ногу монстра, и тот перехватил лопату Джойнер. Кукольные руки поползли из туловища, словно лианы, обвили лезвие и сжали намертво. Затем существо обрушило сверху свою огромную правую руку. Луиза выпустила лопату и отскочила; черенок переломился пополам, и её единственное оружие рухнуло в грязь.

Из слепой зоны что-то вылетело и сшибло её с ног. Ощущение было такое, будто её переехал автомобиль. Слюна во рту стала густой и вязкой. Луизу закружило, и она упала на колени, упершись одной рукой в землю, чтобы не зарыться лицом в грязь. Краем глаза она увидела, как кукольный голем заносит руку для нового удара.

Кое-как поднявшись, она поняла, что монстр слишком близко. В следующий миг новый удар отбросил её в сторону, прямо в бамбук. Тело налилось свинцом. Зрение по краям затянуло темнотой. Луиза знала, что он рядом, и заставила себя откатиться. Нога существа с грохотом обрушилась на то место, где она только что лежала.

Луиза поднялась, цепляясь за стебли бамбука. Бежать. Надо бежать. Она быстрее этого монстра, но где он? Луиза не могла разглядеть его — и прежде чем успела сориентироваться, что-то с силой врезалось в неё справа. Ноги подогнулись, и Луиза повалилась наземь.

Она перевернулась на спину, попыталась встать, но руки и ноги больше не слушались. Она корчилась в грязи, пока куклы нависали над ней, заслоняя небо и заполняя все поле зрения. Луиза чувствовала, что Поппи совсем рядом — она танцевала, вытянув к небу руку с Папкиным, а тот выпевал свою песенку, заглушая вопли кукол в её голове:

— Папкин здесь! Папкин здесь!

Все смейтесь! Все ликуйте!

Не надо мыться! Долой правила!

Долой учителей! Долой школы!

Пора петь и плясать весь день,

Папкин здесь, чтобы играть, играть, ИГРАТЬ, ИГРАТЬ!

Крики кукол достигли оглушительного пика, мозг Луизы заполнил белый шум, а потом перед глазами остались только тянущиеся к ней руки кукольного голема и кукольная собака с разверстой пастью —

Монти — Бродяга в яслях —

свисавшая с его локтя; куклы нависали над ней, заслонив весь мир.

«...мне так жаль, Поппи».

Ночь прорезал один резкий, пронзительный свист. Существо замерло, переставая тянуться к ней. Луиза повернула голову и увидела, что Марк добрался до ствола пекана. Его зубы блеснули в темноте, и Луиза поняла, что он улыбается. Он снова поднес пальцы к губам и издал долгий, пронзительный свист. А затем Луиза услышала его клич:

— Сицилиец, ко мне, мальчик!

Какое-то время ничего не происходило. А потом что-то врезалось в голема сбоку, заставив его пошатнуться. Небо над Луизой обложили темные тучи. Гром гремел все ближе. Куклы в голове закричали еще громче, и Луиза с огромным трудом села.

Кукольный голем стоял ошеломленный, рудиментарный обрубок его головы раскачивался из стороны в сторону. Папкин изо всех сил извивался на конце руки Поппи, озираясь и будто ища что-то во дворе...

Что-то снова врезалось в голема и толкнуло его вперед. В следующий миг он лишился половины руки. Куклы посыпались на землю, извиваясь и вопя. Луиза услышала, как Марк перекрикивает ветер:

— Хороший мальчик!

И тут она увидела его.

— Паук!

Он набросился на голема, врезался в него, щёлкая зубами, рыча и рвя куклы с его тела. Все шесть его когтистых лап орудовали с безумной яростью: синий зверь мелькал перед глазами, карабкаясь по существу, взбираясь на плечи, съезжая по груди, сжимая челюстями его голову и разрывая кукол, швыряя их по всему двору, огибая ноги, карабкаясь по спине и скребя когтями по лицу.

Голем пошатнулся, куклы завизжали. Луиза увидела, как Поппи откинулась назад, словно у неё в голове что-то взорвалось, тяжело шлёпнулась на землю и замерла. Луизе нужно было помочь ей, подбежать к ней, но тут она увидела, как Папкин снова шевелится на вытянутой руке Поппи, и поняла, что должна сделать.

Собрать последние силы в измученных мышцах, заставить себя подняться на четвереньки и поползли обратно к яме. Лопаты больше не было. Луиза по локоть погрузила руки в землю и принялась выгребать грязь. Она скребла землю пальцами, сорвала ноготь. Пока Паук рвал голема на части, кукла за куклой, Луиза горсть за горстью выгребала грязь из могилы Фредди.

Первая холодная капля дождя упала на загривок, точно пуля, но Луиза слишком выбилась из сил, чтобы обращать внимание. Редкие капли застучали по земле вокруг, затем зашипели сквозь бамбук, дробью забили по мягкой кипарисовой хвое, и едва звук кричащих кукол стих в её черепе, хляби небесные разверзлись библейским потопом. Луиза сгибалась на мёртвом заднем дворе, дождь хлестал с неба, впиваясь в спину, точно копья, но она не могла перестать копать. Она почувствовала, что надвигается что-то огромное, запрокинула голову и посмотрела.

Сквозь ливень к ней мчался Паук, опустив голову и не сводя глаз с Луизы. Позади него виднелась развороченная куча кукол — они всё ещё извивались в жиже, пока та превращалась в грязь; некоторые пытались подняться на ножки и удрать, но валились без движения спустя пару шагов. За ними Луиза увидела Поппи: та сидела на земле, ссутулившись, не шевелясь под шипящим дождем.

Дыхание Паука клубилось паром на холоде. Когда он приблизился, шрамы у Луизы болезненно заныли. Он посмотрел на неё с любопытством, а затем его огромная пасть раскрылась, и длинный язык выскользнул, облизывая губы. Луиза опустила взгляд и увидела, что яма наполняется водой; руки казались заскорузлыми, холодными и бесполезными, как крюки. Яма недостаточно глубокая. Недостаточно глубокая!

Она посмотрела на Паука.

— Копай! — приказала она.

Он склонил голову набок и зарычал.

— Копай, Паук! — повторила Луиза.

На этот раз она подалась вперед, заставив себя погрузить руки в ледяную жижу и вычерпать две горсти грязи. Кожа на руках орала от боли.

— Копай! — приказала она и указала на яму. — Паук! Копай!

Он шагнул к ней. Луиза приготовилась зажмуриться, но Паук перестал рычать, опустил две огромные передние лапы в воду на дне ямы и принялся копать. К ним присоединилась вторая пара лап, и вскоре между его задними ногами фонтаном взметнулась веерная струя грязи и жижи — словно бензопила вошла в землю.

Летящая земля жгла лицо Луизы. Она отползла подальше и наблюдала, как Паук всеми шестью лапами прорывается вглубь земли под стеной застилающего всё дождя.

Звук летящей грязи изменился: она услышала, как когти скребут по чему-то пустотелому и твердому.

— Паук! Стой! — крикнула Луиза.

Он удивленно уставился на неё, увязнув в яме по самые плечи, и Луиза поползла к нему. На дне, полузарытый в грязь, лежал гладкий предмет. Луиза растянулась на животе и принялась отгребать от него грязь. Дождь захлестывал лицо, едва не топя её, пока она копала занемевшими, бессильными руками, пробираясь вдоль краев. Нащупав ручку, Луиза обхватила её обеими руками и со всей оставшейся силой поднялась: спина напряглась, позвоночник сжался, мышцы плеч затрещали. Грязь на миг удерживала предмет, но затем поддалась, и Луиза вытащила его из ямы.

Она бросила жестяной сундук подле ямы и рухнула на спину, замерев на мгновение и судорожно ловя воздух. Дождь лил как из ведра, хлеща по лицу и глазам, пропитывая одежду насквозь. Луиза перевернулась, кое-как поднялась на ноги, схватила сундук за ручку и потащила его к тусклому силуэту Поппи сквозь стену дождя.

Паук мерцал и истаивал в ливне за её спиной, наблюдая за ней. Какая-то далекая часть её сознания отметила Марка, прислонившегося к пекану, — ей показалось, что он следит за ней взглядом, но уверенности не было.

Она брела по грязи; дождь шипел, стекая ручьями и собираясь в лужи. В поле зрения появилась Поппи — Папкин всё ещё сидел у неё на руке, покоясь на коленях. Когда Луиза подошла ближе, Папкин слабо приподнял голову. Дождь уже начал растворять папье-маше его лица, делая его липким и обнажая слой за слоем. Он улыбнулся Луизе, и чёрная краска вокруг глаз потекла по щекам, словно тушь.

Луиза бросила сундук между ними и упала на колени. Нащупывала вслепую, пока не нашла одну защёлку и не открыла её, скрипящую от ржавчины и грязи. Затем вторую, третью, и наконец схватила крышку обеими руками и рывком распахнула.

Внутри лежало детское тельце, свёрнутое клубком. По большей части кости, но лоскуты кожи ещё прилипали к щекам и запястьям; несколько прядей светлых волос дождь тут же приклеил к приоткрытому рту. Маленькие ручки были бережно сложены под подбородком. Маленький мальчик в выцветших синих джинсах и — это пронзило Луизу прямо в сердце — красном свитере.

«Его мать не хотела, чтобы он мёрз».

— Это ты! — закричала Луиза сквозь дождь, обращаясь к Папкину. — Это ты, Фредди!

Папкин повернул лицо от тела маленького мальчика к Луизе, затем снова к ящику. Дождь хлестал по ним, словно дубинками. Чёрная краска капала с подбородка Папкина, его черты расплывались и исчезали.

— Тебе пора уходить, Папкин, — сказала Луиза. — Пора идти домой.

Папкин дрожал на конце руки Поппи — печальная, мокрая, облезающая тварь, глядящая на собственный труп.

— Папкин не уйдёт, — произнёс он. — Папкин останется и будет играть, и играть...

— Здесь никого нет, — сказала Луиза. — Все ушли.

— Папкин настоящий! Папкин живой! — закричал он.

— Нет, — ответила Луиза, слишком уставшая, чтобы объяснять дальше.

— Почему?! — завопил Папкин.

— Потому что когда твоё тело очень, очень сильно повреждается, оно перестаёт работать, и ты умираешь, а значит — уходишь навсегда. И это случилось с тобой.

— Нет... — заныл Папкин. — Нечестно...

— Нет, — согласилась Луиза. — Нечестно.

Разрушенное, плавящееся лицо Папкина повернулось к ней на конце руки Поппи.

— Почему? — спросил он снова, и это был детский голос — потерянный, не знающий дороги домой.

В этот момент Луиза вспомнила «Бархатного кролика» и поняла, почему всегда ненавидела эту сказку. Быть любимым не значило быть живым. Люди любят множество неодушевлённых вещей: плюшевых зверей, машины, кукол. Быть живым означало совсем другое.

— Потому что ты настоящий, Папкин, — сказала Луиза. — А ничто настоящее не может длиться вечно. Вот как узнаёшь, что ты настоящий: потому что однажды ты умрёшь.

Дождь обрушился на них троих, сидящих в грязи. Наконец Папкин заговорил голосом настолько тихим, что Луиза едва расслышала его сквозь шум ливня.

— Мне страшно, — сказал он.

Луиза с трудом перешагнула через сундук и холодную лужу, растёкшуюся вокруг них, села позади дочери, притянула её к себе на колени, а затем протянула руку к мокрому, разбухшему Папкину на конце её руки. Лицо его расплылось в неузнаваемую массу, но она всё ещё различала слабые очертания глазниц, рта, подбородка, курносого носа. И потому, что была матерью, Луиза ухватила его за рукав и стянула с руки дочери, а затем натянула на собственную — ведь нельзя позволить ребёнку, ни одному ребёнку, сталкиваться с таким в одиночку.

Папкин оказался холодным, мокрым и тяжёлым, мгновенно заморозив ей пальцы до льда. И тут она почувствовала, как его крошечное тело оживает; дождь исчез, мир качнулся вбок и закружился, и вот она уже лежит на спине, глядя вверх на ясное ночное небо, исчерченное розовыми светящимися облаками.

Лёгкий тёплый ветер шелестел листвой Тик-Так-Дерева над головой. Луиза села, посмотрела рядом с собой и увидела маленького мальчика, сидящего на траве Тикиту-Вудс. Он был в синих джинсах и красном свитере. На одной руке у него сидел Папкин.

— Где Нэнси? — спросил мальчик чистым детским голосом.

Луиза не могла вымолвить ни слова. Она понимала, что всё это — галлюцинация, но чёткость и всепоглощающая реальность происходящего пугали. Это казалось не просто мороком обессилевшего разума, а целым миром, простиравшимся бесконечно во все стороны — иди куда угодно, конца и края не увидишь.

— Я хочу к Нэнси, — снова сказал мальчик.

Луиза не знала, что ответить, но взяли верх инстинкты. В памяти всплыли сказки, которые мама рассказывала ей много лет назад.

— Она на Краю Света, — сказала Луиза.

— Я тебе не верю, — ответил мальчик. — И Папкин тоже. У мира нет края.

— У всего есть конец, — сказала Луиза.

— Нет, не правда! — упрямился мальчик. — Скажи, Папкин?

— Верно-верно! — пискляво прочирикал кукольный Папкин.

— А ты сходи и проверь сам, — предложила Луиза.

Мальчик ненадолго задумался, а затем поднялся на ноги.

— Мы пойдём, — сказал он. — Пойдём, Папкин.

Они уже тронулись в путь, когда мальчик вдруг остановился и обернулся к Луизе.

— А вдруг я его не найду? — спросил он, и в его голосе проскользнула тревога.

— Найдёшь, — успокоила его Луиза. — Ты всегда находишь. А если не отыщешь, Девушка-Воробей приведёт тебя домой. Потому что ты всегда возвращаешься домой, Фредди. Ты и Папкин. Любое приключение заканчивается именно так: вы оба снова в безопасности, дома с мамой и папой. И твоей сестрой.

Фредди выпятил грудь.

— Я иду домой, — сказал он.

— Ты идёшь домой, — согласилась Луиза.

Он и Папкин снова отправились в путь, но Луиза не удержалась.

— Фредди! — окликнула она.

Он остановился и повернулся.

— Когда увидишь сестру, — сказала она, — передай ей от меня спасибо.

— За что? — спросил Фредди.

Луиза не знала. Слова не находились. Да и разве выразишь это вслух? Слишком много всего.

— За всё, — выговорила она наконец. — Передай, что я сказала спасибо за всё.

Фредди пожал плечами. Затем он развернулся, и они с Папкиным пошагали дальше через Костяной Сад — в поисках Края Света.

Затем Тикиту-Вудс исчезли, гравитация с силой швырнула её вниз, и Луиза снова очутилась в реальности — промокшая и пронятая холодом до костей. Вокруг отовсюду суетились люди с фонарями — сплошное месиво из дождевиков, сигнальных жилетов и плащей. Они обступили её, пока она сидела с дочерью на руках, сжимая в правой кисти мокрую массу из ткани и бумаги, растворяющуюся в кашу. Кто-то из людей наклонился к ней — это оказалась тётя Гейл.

— Луиза? — донёсся словно издалека её крик. — Луиза!

— Я вернула его домой, — сказала Луиза. — Я вернула Фредди домой.

Затем она упала навзничь, услышала громкий всплеск от своего падения, и весь мир погас.