Что говорят человеку после того, как отрезали собственному брату руку?

Сотрудникам скорой Луиза сказала, что произошел несчастный случай. Марк пилил в гараже брус и не справился с пилой. Фельдшеры только что приехали из «Уолмарта», где полицейский, тестируя пистолет двадцать второго калибра, случайно прострелил себе палец, а потом, пытаясь поднять оружие с пола, всадил пулю в ногу продавцу, — так что они, казалось, были готовы поверить во что угодно.

Врачам в больнице, которые наложили ей швы на волосистую часть головы, сделали рентген черепа, промыли левый глаз и заверили, что необратимых травм нет, Луиза выложила другую версию. Якобы в общей суматохе на нее рухнул стеллаж в гараже.

Полицейским в больнице Луиза изложила подробности «несчастного случая» с Марком: упомянула, что он вечно пренебрегает техникой безопасности, намекнула на пару банок пива, от которых он мог приложиться за завтраком, а когда стражи порядка все еще смотрели на нее со скепсисом, добила их «чистосердечным признанием»: в самый критический момент она, вероятно, отвлекла брата, потому что на нее саму валился этот злополучный стеллаж.

Поппи, которой Луиза позвонила из многоуровневого паркинга Медуниверситета Южной Каролины — Марка перевели туда, поскольку больница в центре была лучше оборудована для подобных травм, — она не рассказала ничего. Ей просто нужно было услышать её голос.

Как ни странно, голос дочки звучал совершенно обыденно.

— Кенгуровые медведи, — сказала Поппи. — Белые медведи, панды, гризли, капские медведи... Их очень много, этих медведей!

— Не думаю, что последний правда существует, милая, — произнесла Луиза.

— Существует, — возразила Поппи. — Они живут в Австралии. Дядя Девин сказал, что они падают людям прямо на голову.

— По-моему, он тебя просто разыгрывает, — ответила Луиза.

— Он показал мне картинку, — не уступала Поппи.

Луизе не хотелось, чтобы Поппи замолкала. Одно то, что дочка увлеченно трещит, а не умоляет её скорее вернуться домой, уже было благословением, так что спорить она не стала.

— Потом обязательно мне покажешь, — сказала она.

— Когда? — спросила Поппи.

— Не знаю, но очень скоро. Мы скоро увидимся. Ну а про каких еще медведей ты узнала?

Луиза слушала болтовню Поппи о медведях еще несколько минут.

— Зайка, — перебила она её, подходя к лифту на парковке. — Мне пора идти. Я люблю тебя.

— Хорошо, — ответила Поппи.

— Все нормально? — спросил Иэн, забирая трубку. — Ты рановато.

— Голос у нее бодрый, — ответила Луиза, спеша перевести тему. — Звучит прямо как раньше.

— Да, — согласился Иэн. — Может, разговор с психологом помог. Не знаю. Мама с ней много занимается. Ночь прошла без сюрпризов, энуреза не было. А у вас как дела?

— Я захожу в лифт, — отрезала Луиза, у которой не было ни малейшего желания объяснять Иэну про отрезанную руку Марка. — Перезвоню позже.

Луиза поднялась в зал ожидания на пятом этаже. Туда постепенно подтягивались пациенты, записанные на утренние операции. Расторопная медсестра оформляла их, пытаясь перекричать плоский телевизор на стене: в утренних новостях не было ни слова о том, как в Маунт-Плезанте человеку отрезали руку. Луиза отметилась у медсестры, села в кресло и почувствовала себя абсолютно, оглушительно одинокой.

Суставы ломило и сковало после... чего? Аварии? Происшествия? Ампутации? Стоило ей закрыть глаза, как перед взором вставал символ бесконечности на внутренней стороне предплечья Марка — прямо под манжетой Папкина. Знак то растягивался, то сжимался, а потом его захлестывал фонтан крови, и Луиза рывком размыкала веки. Местная анестезия на голове отходила, кожу с левой стороны лица натянуло. Всё нещадно чесалось. Ей казалось, что она не сможет уснуть, но в какой-то момент всё же провалилась в забытье.

Она вздрогнула и проснулась от испуга. Над ней склонилась совсем молоденькая медсестра.

— Его перевели из операционной, — сказала она.

— Хорошо, — вытолкнула из себя Луиза. Язык казался сухим и опухшим. — Это... хорошо.

— Хотите умыться? А потом я провожу вас к нему.

Луиза совершила большую ошибку, глянув в зеркало над раковиной. В больнице Ист-Купер ей дали влажные салфетки, но она проглядела брызги крови на шее; под подбородком и в ноздрях запеклись темные капли. Засохшая кровь забилась в левое ухо и черной коркой въелась вдоль линии роста волос. Левая сторона челюсти распухла. Оба глаза налились кровавой краснотой.

Она нагнулась, чтобы плеснуть в лицо водой, и в голове оглушительно застучали молоточки, а в глазах поплыло. Луиза резко выпрямилась, ушибленный позвоночник отозвался болезненным хрустом. Она вцепилась в край раковины, пытаясь перевести дыхание.

Что вообще говорят людям после того, как отрезали собственному брату руку?

И что говорят самому брату?

Кое-как отмывшись, Луиза поплелась за медсестрой через двустворчатые двери. Вокруг талии медсестры было обернуто пушистое одеяло на манер саронга, значение которого Луиза поняла лишь тогда, когда они шагнули в послеоперационную палату и их обдало ледяным воздухом. Здесь было холодно, как в мясной тушерезке...

Перед глазами снова встал развороченный, ярко-алый обрубок руки Марка, похожий на кусок сырого мяса, — впрочем, им он и был. Звуки казались ватными. В боксах горел приглушенный свет, и те немногие люди, попадавшиеся на глаза, двигались плавно и бесшумно, будто под водой.

Медсестра отвела её в полутемный бокс и юркнула за приоткрытую штору. Луиза пошла следом. Кровать утопала в нагромождении аппаратуры, трубок и баллонов, над ней возвышался огромный цифровой монитор с красными и зелеными цифрами, казавшийся гигантским на фоне тесной палаты. Рядом с изголовьем ютилось плюшевое кресло-реклайнер.

На фоне белоснежных отглаженных простыней Марк казался опухшим и серым. Приоткрытые глаза с трудом следили за медсестрой, которая считывала показания приборов и нажимала кнопки на экране. Места почти не оставалось, поэтому Луиза обогнула реклайнер и подошла ближе. Взгляд Марка скользнул по палате и замер на ней, но выражение лица не изменилось. Луиза так и не поняла, узнал ли он её вообще.

Обе его руки покоились поверх одеяла, отчего вся его фигура выглядела странно перекошенной. Одна рука оканчивалась кистью, а другая обрывалась чуть ниже локтя плотным коконом ослепительно-белых бинтов.

— Кто-то быстро отходит от наркоза, кто-то медленнее, — громко и отчетливо произнесла медсестра. Марк коснулся ее взглядом. — В целом он в порядке. В сознании возможна путаница. Скоро придет доктор Дареш и расскажет, как прошла операция, но пока всё выглядит хорошо.

— Хорошо, — ответила Луиза, отчетливо понимая, что мутный взгляд Марка метается между ними.

— Если что-то понадобится, мы на посту, — сказала медсестра и, повысив голос, как обычно говорят с больными, обратилась к Марку: — Как вы себя чувствуете, мистер Джойнер?

Кроме отца, Луиза отроду не слышала, чтобы кого-то называли «мистером Джойнером».

— Не-а... — ухнул Марк.

— Вот и славно, — улыбнулась медсестра и выскользнула за штору, оставив их наедине.

Взгляд Марка застыл на месте, где только что исчезла медсестра. Луиза тяжело опустилась в реклайнер, и тот подался под ее весом. Уловив движение, Марк снова перевел глаза на нее. В стерильной больничной палате Луиза почувствовала себя невероятно грязной.

— Марк? — позвала она.

Марк уставился на нее блестящими, лихорадочными глазами, и у Луизы мельком проскочила дикая, жуткая мысль: «А что, если Папкин все еще в нем? Что, если я сняла куклу слишком поздно?»

Здесь больше не было безопасно.

— Ты... — хрипло вытолкнул Марк.

Луиза ждала, скажет ли он что-то еще. Но он молчал. Спустя минуту она спросила:

— Что ты сказал?

Его глаза метнулись ей за плечо и расширились от ужаса.

— Паук... — пробормотал он.

Паук.

Луиза оглядела палату, потолок, углы. Никакого Паука не было.

— Я его не вижу, Марк, — сказала она, хотя уверенности в её голосе не было.

Марк уставился на штору у изголовья кровати.

— Паук... — снова пролепетал он слипающимися губами.

Веки его сомкнулись, лицо расслабилось, а грудь стала подниматься и опускаться мерно и глубоко. Большие часы над кроватью показывали 12:14 дня.

Луиза так и не увидела Паука и решила, что это галлюцинация после наркоза. Вскоре ее собственные веки налились тяжестью, смежились... но тут в черепе снова застучал молот, затылочные швы пронзило болью, а в ушах отдался глухой, «кокосовый» звук удара металла о кость. Она в ужасе распахнула глаза. Марк смотрел на нее.

Они смотрели друг на друга. Луиза не чувствовала необходимости улыбаться, изображать сочувствие или пытаться строить хоть какую-то мину. Они просто смотрели.

В щетине Марка проступало больше седины, чем блондинистого цвета. Больничный халат оставлял открытой большую часть шеи и плеч, покрытых тонкими бесцветными волосками. Брат выглядел брошенным на произвол судьбы, где-то на полпути между жизнью и смертью.

— Как ты? — спросила Луиза спустя минуту.

— Так же... — его слова застряли в пересохшем горле. Он с трудом откашлялся, огляделся в поисках плювательницы, ничего не нашел и сглотнул. — Как ты выглядишь.

Голос у него звучал куда тверже, чем она ждала.

— Что произошло? — спросила она. Ей требовалось очищение. Она жаждала реальности. — Зачем ты это сделал?

Марк нахмурился. Луиза понизила голос и подалась вперед. Новое движение отозвалось острой болью во всех суставах.

— Зачем ты надел Папкина? — спросила она.

— Он сказал, если не надеть, — проговорил Марк, — он отдаст тебя Пауку. На расправу.

Он опустил взгляд на кровать и посмотрел на свою культю. Мышцы правого предплечья задергались, и морщины у рта углубились от боли.

— Эй, — произнесла Луиза, подавшись вперед насколько возможно. Марк поднял на нее глаза. Они оставались единственным живым пятном на его мертвенно-бледном лице. — Спасибо тебе.

Марк попытался улыбнуться, но тут же вновь затревожился.

— Уходи, — сказал он. Луиза помедлила, усомнившись, правильно ли его поняла.

— Уйти? — переспросила она.

— Сожги его, — сказал Марк. — Сожги, как планировали.

Ей вспомнился мертвый взгляд Марка, когда тот надел Папкина. Вспомнился его рассказ про Бостонский университет и то, какую страшную цену ему пришлось заплатить за то, чтобы снова надеть куклу. Она подумала о том, как Папкин требовал «отправить Марка на лед».

— Сожги его, — повторил Марк.

Это оставалось единственным разумным решением.

— Да, — ответила она. На миг ей безумно захотелось просто остаться здесь, в этом мягком, уютном кресле, но она пересилила себя и поднялась.

Луиза подошла к шторе и глянула в щель. Медсестра, приведшая ее сюда, сидела за стойкой между двумя коллегами. Сзади вздохнул Марк. Луиза обернулась.

— Это было такое облегчение, — тихо сказал он, встретившись с ней взглядом. — Какое же это счастье — снова ни за что не отвечать.

Она выскользнула за штору, чувствуя дикое неловкое стеснение. Когда Луиза похромала мимо поста, медсестра подняла на нее взгляд.

— Скоро придет доктор Дареш, обговорить итоги операции, — напомнила она.

Луиза выдавила улыбку, но шага не убавила. Она понимала: стоит ей хоть на секунду остановиться — и с места она уже не сдвинется.

— Я в туалет, — бросила она.

— Постарайтесь побыстрее, — сказала медсестра и снова уставилась в монитор.

Луиза выбралась из послеоперационной палаты, заковыляла через зал ожидания, миновала туалет и направилась к лифту. Ощущение было такое, словно она совершает побег из тюрьмы. Дожидаясь лифта, она думала: принимают ли её окружающие за жертву домашнего насилия или за пострадавшую в автокатастрофе? Но пока она спускалась в вестибюль, ей стало плевать на чужое мнение. А когда опустилась на сиденье своей промерзшей «Киа», осталась только боль. Кожу сдирало огнем. Каждый синяк, казалось, был сросшимся с соседним.

Она не помнила, как пробиралась через пробки на Кростаун, как переезжала мост и сворачивала на Маккантс, но опомнилась, когда машина уже замерла у дома. Фельдшеры скорой оставили гаражные ворота открытыми. Выбравшись из авто, Луиза шагнула прямо в гараж и зажгла свет. На огромные лужи крови на полу она старалась не смотреть. Нажала на кнопку пульта, ворота с грохотом опустились, прижавшись к подъездной дорожке, и гараж погрузился в полумрак.

Она прихватила щипцы для гриля вместе с белым пластиковым флаконом розжига, стоявшим неподалеку, и вышла на задний двор. Оттащила от стены ржавый зеленый барбекюшник — за всю жизнь им пользовались разве что раз-другой, — откинула крышку и щипцами расковыряла старый пепел. Затем набросала горку веток, найденных во дворе. Движение постепенно помогало разогнать скованность в суставах. Она щедро полила хворост розжигом, пока тот не заблестел от жидкости.

На полке, где стоял розжиг, нащупала длинную кухонную зажигалку. Затем сдернула мусорный пакет с бака и откинула крышку. Папкин лежал на спине и ухмылялся — окровавленный, глумливый, косился куда-то в сторону, лукавый и коварный. Кровь Марка заливала половину его белого пластикового лица.

«Папкин — это весело!» — услышала она его напевательный голосок в голове.

Она подцепила его щипцами.

«Ура!» — возопил Папкин.

Она не смотрела на него, когда несла через двор к грилю. Но уже у самого барбекю ей показалось, что щипцы в руке дернулись. Луиза быстро глянула вниз: кукла корчилась и билась на весу. Все быстрее и быстрее. Папкин цеплялся одной узловатой ручонкой за кончик щипцов и снизу вверх смотрел на нее.

«Нет! — закричал Папкин, и голос его захлебнулся паникой. — Не надо Папкина! Папкин любит тебя!»

Она занесла щипцы и сбросила его прямо на хворост.

«Где Нэнси? Нэнси, помоги! Помоги Папкину, пожалуйста, пожалуйста! Папкин любит...»

Она щелкнула зажигалкой и поднесла огонь к веткам. На ярком дневном свету пламя казалось почти прозрачным. В голове раздался пронзительный, бесконечный визг Папкина — ультразвуковой вопль, заполнивший череп. Но это происходило только в ее голове. А то, что было в голове, она умела игнорировать.

Она схватила флакон и плеснула розжигом на кукольное туловище. Огонь взвился столбом, обдав лицо таким жаром, что, казалось, обуглились брови. Луиза сдавила флакон, и тот хлюпнул, втягивая воздух. Папкин корчился на спине и вопил в охватившем его пламени. Вопль за воплем бьющим эхом отзывались в ее голове. Ей следовало бы захлопнуть крышку. Но она не сделала этого. Она заставила себя стоять и смотреть, как он горит.

Крики дошли до исступленного, визгливого пика — от такого мог бы лопнуть хрусталь. Языки пламени лизали его пластиковую рожу, щеки пошли пузырями и вздулись. Луиза испугалась, что огню не хватит силы прожечь всё до конца, и снова принялась заливать его лицо розжигом, пока флакон не начал плеваться сухим воздухом. Крики Папкина захлебнулись, стали вязкими и булькающими. Когда пламя расплавило его лицо, точно воск, Луизе показалось, будто в голове прозвучало:

«Нэнси, пожалуйста, пожалуйста, Нэнси, Нэнси, обещай, что никогда не оставишь Папкина одного, больно, больно, больно, где Нэнси, Нэнси, помоги Папкину, Нэнси, помоги...»

Затем голова Папкина провалилась внутрь, обнажая пустую внутренность через расширяющуюся дыру, сожравшую рот; тряпичное туловище обратилось в хлопья серого пепла, тихо кружившие над двором. Вопли смолкли. Потрескивал только догорающий хворост. Ничего не осталось.

Луиза долго смотрела на затухающие угли, потом опустила крышку гриля и заставила себя шагнуть обратно в гараж. Зашвырнула пустой флакон в мусорное ведро, отозвавшееся глухим стуком пластмассы. Закрыла бак и переступила порог дома.

Внутри стояла тишина и пустота. Она прошла по коридору, смутно гадая, не затаился ли где-то Паук. Или белки. Но тут же поняла: ей все равно. Теперь она справится с чем угодно. Сложила чердачную лестницу обратно под потолок. Выдранные гнезда от шурупов выглядели паршиво. Придется подлатать потолок, прежде чем выставлять дом на продажу.

Она заставила себя открыть дверь ванной комнаты. Куклы Марка и Луизы стояли там, где их оставили. Но выглядели они совершенно пустыми. Мертвыми.

Луиза прошла в хозяйскую спальню родительского дома. Встала посреди комнаты и заставила себя закрыть глаза. Стала прислушиваться. Она простояла так долго-долго и наконец снова открыла глаза.

Дом казался пустым. Никакого чужого присутствия. Ни души в комнатах. Ничего на чердаке. Никакой тяжести прошлого. Ни единого намека на маму с папой. Кажется, кто-то просто взял этот дом, вытряхнул из него всех людей, смыл всю историю и бросил пустую оболочку — больше не дом, а набор коробок, соединенных ковролином от стены до стены, внутри которых не осталось ровным счетом ничего.

Их дом больше не был домом с привидениями.