Луиза позволила молчанию продлиться как можно дольше — из уважения, но потом не смогла сдержаться.

— Если я сейчас же не схожу в туалет, — сказала она, — то обмочусь.

Она выскользнула из кабинки, пробормотав «мои штаны», и бросилась в уборную, плотно закрыв за собой дверь. Вернулась через минуту, чувствуя себя гораздо лучше. Сидя под яркими лампами «Вафль-Хауса», Марк выглядел потерянным.

— Посмотри на меня, — сказал он, наклонившись вперёд; живот складками лёг на колени. — Ты не сумасшедшая. Это действительно случилось. На тебя напала кукла из маминого детства. Он реален. Я видел, на что он способен. Он — сердце всего этого. Но я его застрелил. Папкин на этот раз точно мёртв.

Их глаза встретились. Луиза кивнула.

— Ты точно выбил всю дурь из маминой куклы, — сказала она.

Уголки глаз Марка сморщились, и она начала смеяться.

— Не делай из этого шутку, — сказал он, но было уже поздно.

Они оба разразились смехом. Не истерическим, а настоящим. И это было хорошо. Смех лишал Папкина власти над ними. Казалось, произошедшее стало семейной историей, которую они наконец-то разделили. Казалось, всё наконец-то закончилось.

«Надо сказать ему сейчас», — подумала Луиза. «Надо рассказать про пруд».

Она открыла рот, но в этот момент к столу подошла официантка.

— Как дела, ребята? — спросила она.

— О, у нас всё отлично, — ответил Марк. — Мы тут сильно сдружились.

Официантка не проявила ни малейшего интереса и исчезла прежде, чем Марк закончил фразу. Они медленно пришли в себя.

— Всё, что ты видела сегодня, я тоже видел, — сказал Марк искренним и спокойным голосом. — Дело не в тебе, дело в нашей семье. В Папкине.

Луиза не узнавала человека, сидящего напротив. Он не бросил учёбу в Бостонском университете на первом курсе из-за того, что слишком увлекался вечеринками. Не вернулся домой ныть, как избалованный ребёнок. Его укусила та же тварь, что и её, только ещё сильнее. Ему нужно было знать правду.

Но вдруг в голову ворвалась другая мысль, и по венам Луизы разлился горячий гнев.

«Что наша мама с нами сделала?»

Она внесла Папкина в их жизни. Подарила его Луизе и Марку, и Папкин дважды чуть не убил Марка, а теперь чуть не убил Луизу. Мама наверняка видела, как Луиза закопала его в тот день, а потом выкопала, отчистила до блеска и положила на свою кровать. Но вместо того чтобы попытаться понять, почему дочь его похоронила, она сделала вид, будто ничего не произошло. Когда Папкин разрушил жизнь Марка в Бостонском университете, мама не задала ни единого вопроса — потому что не хотела знать ответов. Она пожертвовала ими ради Папкина.

— Прости меня, — сказала Луиза. — Мне нужно, чтобы ты знал: мне очень жаль. Жаль, что я считала тебя не тем, кто ты есть на самом деле. Жаль, что ненавидела тебя за это. Ненавидела годами. Но почему ты молчал? Ты мог мне рассказать.

— Когда? — спросил Марк, скребя боковой стороной вилки по тарелке, счищая застывший жир с зубцов. — На всех наших посиделках? Во время всех этих весёлых ночных разговоров, когда мы красили ногти и пили белое вино? Мама была единственным человеком, который что-то знал, но она никогда меня ни о чём не спрашивала. Мне было стыдно и страшно. До сих пор страшно. Знаешь, сколько лет я прожил в страхе? Мы разнесли дом той женщины. Я сжёг дом родителей Кларка. Не знаю, что стало с Сэди и Ричардом. Любой из них может внезапно появиться и разрушить мою жизнь. Или не разрушить. Не знаю, что хуже. Я живу в постоянном ужасе и настолько боюсь, что не могу сделать даже такую простую вещь, как загуглить их имена, чтобы узнать правду.

— Как ты мог так долго это игнорировать? — спросила Луиза.

— А это и есть наш метод, — ответил Марк. — Вся наша семья держится на секретах.

Луиза отпила кофе. Он был холодным и настоящим. Надетые наспех шлёпанцы и спортивные штаны были настоящими, чересчур яркие лампы «Вафль-Хауса» были настоящими, официантка была настоящей. Каким-то образом ей нужно было связать этот мир с тем, в котором злобные куклы пытались их убить.

Луиза смотрела, как Марк сыплет сахар в холодный кофе. Может, игра света, а может, дело в ёлке челки, упавшей на лоб, но на миг он снова показался ей младшим братом. Она сперва хотела промолчать, но тогда стала бы еще больше похожа на их мать.

— Марк, — произнесла она. — Папкин приказал мне убить тебя в доме Калвинов, на то Рождество. Всё, что ты помнишь, — правда. Я выманила тебя на лед, я смотрела, как ты провалился, я ушла, а когда вернулась домой, ничего никому не сказала. Потому что Папкин мне запретил.

— Что? — вылупился на нее Марк.

Луиза рассказала ему всё. Когда она закончила, глаза Марка покраснели. Он провел ладонями по обеим щекам.

— Принести вам что-нибудь еще? — спросила официантка, подходя к их столику.

— Только счет, — ответила Луиза.

— Я даже и не помнил, что у тебя тогда уже был Папкин, — произнес Марк, когда официантка отошла. — Забыл, что ты таскала его за собой повсюду. И он с тобой разговаривал?

— Постоянно, — сказала Луиза. — В моей голове. А еще он кусал меня, щипал и делал больно, если я отказывалась делать то, что он велел.

— Вот почему он так тебя ненавидел, — сказал Марк. — Ты его похоронила. Бросила одного. И меня он ненавидел, потому что ревновал. Это как у старших детей, когда появляется новорожденный: им кажется, что их выживают из семьи. Боже мой, Луиза, мы ведь никогда не разговаривали по душам и думали, что всё это — наши личные маленькие секреты... А это история всей нашей семьи.

— Вроде того, — ответила Луиза.

— Вроде того? — переспросил Марк. — А что, по-твоему, произошло с мамой и папой? Ты разве не думала о той ночи? Папкин ревновал, боялся, что я займу его место, поэтому попытался меня утопить. На тебя он разозлился за то, что ты его закопала, и таил обиду, пока не выпал шанс добраться до тебя. И каково, по-твоему, ему было, когда папа сломал лодыжку и мама стала ухаживать за ним?

Официантка снова возникла возле их столика с чеком в руке, поджидая удобный момент, чтобы его положить.

— К чему ты клонишь? — спросила Луиза.

— Весь их брак папа заботился о маме, а мама — о своих куклах, — сказал Марк. — И вдруг всё переворачивается с ног на голову. Мама начинает выхаживать папу и совсем забывает про Папкина. Что, если Папкин приревновал её к папе точно так же, как до этого ко мне?

Всё сходилось настолько идеально, что Луизе оставалось лишь выдавить: «О».

— Что, если тот «приступ» был вовсе не приступом? — продолжал Марк. — Что, если Папкин напал на папу — точно так же, как напал на тебя, — и мама наконец осознала, что всё зашло слишком далеко? Может, потому она и повезла папу в больницу посреди ночи? Маму настолько сжирала вина, что она потеряла бдительность, проскочила на красный... И вот мы здесь, а они оба мертвы. И всё из-за Папкина.

Луиза вспомнила молоток на полу в гостиной. Скол на журнальном столике. Трость, брошенную перед телевизором.

— Папкин был первым, — сказал Марк. — Он появился здесь раньше всех нас. Папкин помнит маму еще девчонкой. Для него единственный сущий человек на свете — это мама. Слушай, а почему, по-твоему, они заколотили чердак? Нет там никаких белок.

Луиза больше не могла терпеть официантку, нависающую над ними. Подняв глаза, она спросила:

— Мы чем-то можем вам помочь?

— Я просто хотела предупредить, — ответила официантка. — Тот методистский пастор, про которого я рассказывала? Он пришел. Кажется, он вам не помешает.

Марк и Луиза брели по промерзшей парковке «Вафль-Хауса» в серых, безжизненных сумерках рассвета, направляясь к пикапу Марка. Марк глубоко засунул руки в карманы, тяжело переставляя ноги.

— Марк? — позвала Луиза.

Он обернулся. Лицо его было измождённым, усталым, и Луизе стало грустно видеть за водянистыми красными глазами то самое детское лицо.

— Прости меня, — сказала она. — Жаль, что я не была сильнее. Жаль, что никогда никому не рассказывала.

— Ты была ребёнком, — ответил он.

Мимо парковки с грохотом проехал огромный эвакуатор; жёлтые мигалки вспыхивали, минивэн висел на задних цепях.

— Это было нечто большее, чем просто детство, — сказала она, когда грузовик проехал мимо. — Я боялась, что мама с папой посмотрят на меня иначе, отправят к врачам, и я перестану быть собой. Мне было стыдно. И проще было притвориться, будто ничего не случилось. Но всё это время, всю свою жизнь, я знала: со мной что-то не так. Всю жизнь я боялась, что если не буду делать всё абсолютно правильно, реальность рухнет и я снова потеряю себя. В том доме мне было очень страшно.

— Теперь ты знаешь, что я чувствовал последние двадцать лет, — сказал Марк.

Она посмотрела на своего младшего брата, стоящего перед ней в футболке «Dead Milkmen», карго-шортах и сандалиях Teva; на этого мужчину с пивным животом, которого знала с детства; на единственного человека в мире, который знал их родителей так же хорошо, как и она; на единственного, кто знал, что на самом деле произошло у Калвинов на Рождество; на единственного, кто знал про Папкина, про всё — с самого начала. Ей нужно было протянуть к нему руку. Дать понять, что теперь, когда она узнала о худшем его поступке, она не считает его чужим. Теперь, когда он узнал о худшем её поступке.

Она не знала, как лучше начать, поэтому внезапно шагнула вперёд, преодолевая годы отчуждения, широко раскинула руки и обняла его, прижав к себе его жёсткое тело. Первые пять секунд ей хотелось отстраниться, но она заставила себя продолжать. Через мгновение он обнял её своими большими руками и прижал к себе — чуть крепче, чем ей бы хотелось, но это было нормально. Ему нужна была старшая сестра, и она могла оставаться в этом положении столько, сколько ему потребуется.

Она сжала его, желая дать понять, что всё будет хорошо.

— Всё будет хорошо, — пробормотал он ей в ухо, похлопывая по спине.

— Правильно, — сказала она, решив, что он немного запутался. — Всё будет хорошо, Марк.

Она ещё раз сжала его. Он ответил тем же.

— Я прощаю тебя, — шепнул он ей в ухо.

Лоб Луизы сморщился. Неужели он думал, что он утешает её? Он начал раскачивать её из стороны в сторону, и она тоже стала раскачивать его, подавая ясный сигнал: утешает именно она. Он издал успокаивающий звук. Неужели он ожидал, что она расплачется? Нужно было закончить это, пока ситуация не зашла слишком далеко.

Ещё раз крепко обняв Марка, она отстранилась и сделала шаг назад. Он отпустил её, и они стояли, глядя друг на друга на пустой парковке, соблюдая почтительную дистанцию.

— Тебе стало легче? — спросила она.

— Надеюсь, тебе стало легче, — ответил он. — Со мной всё в порядке.

— Замечательно, — сказал он и тут же, похоже, осознал несоответствие. Глаза его сузились. — Ты что, думала, что ты — ?..

Она оборвала его:

— Итак, что будем делать дальше? — спросила она. — С домом. Я имею в виду, ясно, что внутри были не мама с папой. Плохие вибрации, которые ты чувствовал, всё это — Папкин. А ты его убил.

— Без сомнения, — подтвердил Марк. — То есть я определённо застрелил этого маленького ублюдка.

— Ты стрелял в него много раз, — согласилась Луиза.

— А что насчёт остального? — спросила она. — На этот раз мы не можем это игнорировать. Это наша ответственность.

— Куклы Марка и Луизы, — произнёс Марк.

— Да, — кивнула Луиза. — Именно.

Она не знала, как признаться, что Рождественский вертеп с белками хранится у неё.

— Ты права, — сказал Марк, проведя ладонью по лицу. — Нам нужно разобраться с остальным. Наверное, стоит просто сжечь этот чёртов дом. В фильмах ужасов с домами с привидениями и всякой проклятой дрянью всегда так поступают, да? Огонь очищает всё.

— У тебя на всё один ответ? — спросила Луиза.

Марк напрягся.

— Это не смешно, — сказал он.

— Извини, — смущённо сказала Луиза, но Марк уже перебил её, усмехнувшись.

— Это на самом деле смешно, — сказал он. — Не думал, что ты на такое способна.

Мимо них проехали машины — сначала одна, потом три; поток постепенно густел, пока вокруг светлело.

— Глупо снова заходить в дом, — сказал Марк. — Всё равно ценность представляет только участок. Покупатель просто снесёт этот сарай и выстроит что-то побольше.

— Я то же самое говорила Мерси, — ответила Луиза. — Но она уверяет, что сам дом довольно ценный — из-за хорошей планировки. Она считает, что мы сможем продать его какой-нибудь семье гораздо дороже, чем застройщик даст за землю.

— Чёрт, — сказал Марк и закружил на месте, всплеснув руками. — Чёрт!

— Знаю, — сказала Луиза.

— Чёртов капитализм зажал нас в тиски, — сказал Марк.

— Другого выхода нет, — сказала Луиза.

— Давай позвоним Агуттеру, — сказал Марк. — Он всё решит за час.

Луиза покачала головой.

— Дерьмо, — сказал Марк. — Мне до смерти не хочется этого делать.

— Ты же застрелил его, — сказала Луиза. — Ему досталось по полной. Давай просто сожжём его, а с остальным разберёмся без проблем. Им ни за что не справиться с нами обоими. Главное — держаться вместе.