«Человек, который умел летать» был неплох, но я предпочитал комедию и уличный театр. Они научили меня работать с масками и жонглировать, глотать огонь и балансировать стремянкой на подбородке. Я набрался уличного опыта и с каждым днём становился лучше, но к их куклам прикасаться не хотел — из-за мамы. И тогда они показали мне Стикса.

К тому времени я тусовался с ними уже недели три и отыграл семь или восемь представлений, но делать «Человека, который умел летать» не желал. Не хотел вообще никаких кукол. Но однажды вечером мы сидели на заднем крыльце дома 523, ели домашний чёрный хлеб с айоли, который приготовил Ричард, и разговор зашёл о том, почему я не люблю кукол. Я рассказал им всё о маминой кукольной миссии, они начали расспрашивать про её шоу, и я поведал им о «Заблудившейся овечке в вертепе» и «Эгоистичном великане». И тут Кларк — чувак, он просто открыл мне глаза.

— Твои мамины куклы — это разбавленные копии копий, — сказал он. — Никаких фирменных Маппетов. Если бы ты принёс настоящих кукол в церковь, её бы сожгли. Куклы высвобождают анархию. В представлении «Панч и Джуди» Панч бьёт жену, убивает ребёнка, а когда его пытаются казнить, обманывает палача и заставляет того повеситься. Куклы — это насилие. Они не учат жизненным урокам, не учат любви.

И я выдал что-то вроде: «Да, мамины шоу были довольно дурацкими», — потому что именно так и поступают, когда хочешь впечатлить людей в колледже, верно? Предаёшь собственных родителей.

— Кукольники уважают своих кукол, — сказал Кларк. — Твоя мама, наверное, тоже уважала. Каждый кукольник знает: когда надеваешь куклу на руку, это всё равно что держать живую гранату без чеки.

— Покажи ему Стикса, — сказала Сэд.

Я не заметил, как Кларк покачал головой. Он просто взял ещё один кусок чёрного хлеба.

— Он должен увидеть Стикса, — поддержал Ричард.

— Кто такой Стикс? — спросил я.

В воздухе между нами повисло напряжение, словно мы все ждали начала какого-то важного разговора. Кларк положил хлеб и пошёл внутрь, но сделал это настолько буднично, что мог бы просто выйти в туалет. Через несколько минут задняя дверь скрипнула, и Кларк вернулся с бумажным пакетом. Он высыпал на землю груду деревяшек, опутанных клубком чёрных ниток, — выглядело так, будто он нашёл это в мусорном баке. Но его руки замелькали над этой кучей: здесь выпрямил нить, там подтянул другую, поправил деревяшку.

Затем его левая рука схватила деревянную перекладину Н-образной ваги, и груда дерева и ниток внезапно обрела форму человеческой фигуры, кое-как вырезанной из набора несовпадающих палочек, соединённых петлями чёрных нитей. Лицо представляло собой грубый овал с углублениями вместо глаз. Рта не было. Кларк держал вагу в одной руке, накинул кольцо, привязанное к нити, на большой палец, дёрнул руками — нити натянулись, и Стикс поднял голову.

Большинство марионеток суетливы и грохочут. Эта казалась живой.

Стикс поколебался, повернул голову в сторону, поднял своё слепое лицо и понюхал воздух. Затем поднялся на ноги и встал на крыльце между нами. Кларк стал невидимым. Я больше не видел нитей Стикса. Тот не висел, как кукла, едва касаясь пола ногами. Стикс твёрдо стоял на крыльце; центр тяжести находился не в нитях, а в его животе. Задумчиво потёр лицо одной рукой, затем, словно уловив запах, повернул ко мне своё безглазое лицо. Оглядел меня — и я почувствовал, что смотрит на меня не Кларк, а существо, стоящее рядом с нами на этом крыльце. Нога Сэд лежала между нами; Стикс указал на неё жестом, она отдёрнула ногу, после чего Стикс прошёл по полу, остановился, поравнявшись со мной, наклонился и понюхал мои джинсы.

Помню, как совершенно ясно подумал: «Он привыкает к моему запаху», — хотя передо мной была лишь куча деревянных чурок, привязанных к ниткам.

Он протянул маленькую деревянную ручку и положил её мне на ногу. Это был не Кларк, дёргавший за нитку, чтобы ткнуть в меня деревяшкой, — именно Стикс положил руку мне на ногу. Я перестал дышать. Он повернул ко мне своё слепое лицо, и, хотя вместо глаз у него виднелись лишь насечки от резца, он каким-то образом встретился со мной взглядом.

Стикс затрепетал между нами, вибрируя от переполнявшей его жизни. Он опустил на мою ногу вторую руку, потом одну ступню, затем осторожно переставил другую и теперь стоял у меня на икре, придерживаясь рукой за колено. Он весил меньше сверчка. И тут я услышал голос Кларка:

— Кукла — это имущество, которое владеет своим владельцем.

А затем Стикс взмыл в воздух, жизнь мгновенно покинула его, и напряжение, висевшее над верандой, улетучилось. Нас снова осталось только четверо. Кларк занёс Стикса над бумажным пакетом и опустил внутрь. Все трое смотрели на меня, ожидая реакции.

— Научите меня так делать? — спросил я.

Кларк улыбнулся, и я понял, что задал правильный вопрос.

В понедельник я проспал и прогулял актёрское мастерство. Деррик выговор мне устроил за «неуважение к коллегам-актёрам», так что в четверг я решил не приходить уже намеренно. На самом деле я вообще решил больше никогда не появляться на его парах. Вместо этого я отправился в библиотеку и проглотил всё, что только смог найти о кукольном театре.

Я читал про вермонтский театр Bread and Puppet и их антивоенные перформансы, где в конце зрители вместе преломляли домашний хлеб. Я читал про «Дикую ночь ведьм» театра Little Angel, про Handspan Theatre, про «Жену чревовещателя» Чарльза Людлама и священный яванский театр теней. Я узнал, что в шестнадцатом веке кукольные представления считались настолько опасными, что в Англии некоторые города запрещали их, а другие платили кукольникам отступные, лишь бы те держались подальше.

К субботе я понял: куклы — это то, чему я хочу посвятить всю оставшуюся жизнь.

Бостон — унылый бурый город под серым небом, где прохожие вид имеют такой, словно уже успели накатить и только и ищут, с кем бы сцепиться. Но стоит открыть правильную дверь — и ты попадаешь в сказочный край кукольников: подвалы церквей в Сомервилле, задние комнатёнки в Кембридже, разваливающаяся лачуга в Саут-Энде, погреб с земляным полом в Молдене. Я шагнул в мир импровизированных барных стоек из раскладных столов, билетов по пять долларов и пущенной по кругу шляпы в конце каждого вечера. Все знали всех. Каждый успел поработать в Bread and Puppet, затем в бостонском Big Fun Puppets, пока тот не развалился со треском, разбросав осколки кукольных трупп по всему городу. Эти труппы возникали, распадались и сходились вновь с бешеной скоростью одноклеточных организмов.

Линда, о которой я столько слышал, раньше играла в «Органе», пока не отделилась и не создала феминистский кукольный коллектив Raw Sharks со своей лучшей подругой Чонси. Потом Чонси разругалась с ней, ушла из Raw Sharks и основала лесбийский кукольный коллектив прямого действия Smash Face, который, по слухам, теперь тоже разваливался из-за разногласий по поводу войны. Тот факт, что «Орган» породил целых две новые труппы, придавал нам вес. Мы казались себе кем-то очень значительным.

Мы пахали без остановки. Ставили на улицах шоу о том, как ЦРУ торгует героином, закупленным у Талибана, а по ночам играли комедии в барах, где Арлекин искал оружие массового поражения в лифчиках и за задницами зрительниц. Ни одна антивоенная демонстрация в Бостоне не обходилась без наших гигантских кукол. А главное — Кларк, Ричард и Сэди научили меня уличной работе.

Никто не бросит тебе доллар просто за то, что ты «возвысил его дух». Тебе платят, когда ты стоишь на голове и пилишь «Торжественный марш» на казу, — потому что людям любопытно, какой трюк ты выкинешь дальше. Наша работа сочетала в себе балаган, цирк и старый добрый водевиль. На её фоне всё, чему учил Деррик, казалось мертвечиной. Ну как я мог уважать препода, который не способен ни удержать толпу на тротуаре, ни заткнуть пьяного дебошира?

Работа с куклами и масками — по сути одно и то же. Людям, которые никогда этого не пробовали, трудно объяснить: в тот самый миг, когда ты надеваешь маску, тебя прежнего больше нет. С куклами то же самое. Стоит надеть её на руку — изменяется осанка, меняется голос, и ты физически ощущаешь, чего она хочет, чего боится, в чём нуждается. Не ты несёшь куклу. Это кукла несёт тебя.

— Кукла — это инструмент, который вышибает личность из тела и позволяет духу взять управление на себя, — говорил Кларк. — У кукол нет свободы, но они даруют свободу кукловоду. У них нет жизни, но они живут вечно.

Я обрёл свободу. Я чувствовал себя Пиноккио, который наконец-то превратился в настоящего мальчика. Не знаю, почему я соврал обо всём маме. Хотя нет, знаю: я ведь с таким боем выбивал поступление в Бостонский университет, а теперь выходило, что родители отваливают кучу денег за пары, на которые я забил.

А ведь я мог бы рассказать ей про «Орган». Ты знала, что мама протестовала против войны во Вьетнаме? Она ходила на кучу митингов, когда жила в Нью-Йорке. В Вашингтоне её даже слезоточивым газом окатили! Я мог бы рассказать про «Орган», просто утаив прогулы, но мне не хотелось, чтобы она влезала в мою жизнь. Ты же знаешь маму: стоит ей завестись, она тут же берет всё под тотальный контроль, так что и продохнуть нельзя.

Вот я и напридумывал с три короба: про пары, репетиции, оценки. Выдумал каких-то друзей, прослушивания и заявил, будто меня утвердили на главную роль в спектакле «Босиком по парку». Мама с папой даже собрались прилететь в феврале, чтобы посмотреть на мой триумф. Понятия не имею, как я собирался выкручиваться. Наверное, надеялся, что они меня простят, когда я объявлю, что хочу перевестись в другой вуз — подешевле и поближе к дому.

У каждого в «Органе» была личная кукла для сольных номеров: у Кларка — Стикс, у Сэди — крыса по имени Дастин, с которым она выступала как чревовещательница, у Ричарда — политизированный рэпер с рельефным прессом по кличке Марксист Марк. И я подумал, что мог бы использовать Папкина для собственного сольника. Я знал, конечно, что он выглядел жутковато, но страшные клоуны как раз входили в моду. Мама, должно быть, пришла в полный восторг от того, что я внезапно проявил интерес к Папкину, потому что выслала его экспресс-почтой по первому же слову. И только вскрыв коробку, я вспомнил, насколько он, сука, страшный. Эти огромные чёрные глаза в белых ободках, уставленные на тебя с трупно-бледного лица, и эта застывшая безумная оскаленная улыбка. Он выглядел абсолютно, совершенно психованным. Как граната с выдернутой чекой.

Когда я вытащил его в нашей квартире № 523, народ выпал в осадок. Сэди заявила, что Папкин — это то, что снится в кошмарах самому Сатане; Ричард сказал, что ноги его не будет в одной комнате с этой хренью. Но Кларк загорелся идеей его опробовать. Едва он натянул куклу на руку, как произнёс:

— Меня зовут Папкин! Как делишки? Если вы счастливы, я тоже счастлив!

И он произнёс это тем самым тоненьким писклявым голосом, каким мама говорила за Папкина в нашем детстве. У меня тогда впервые мурашки побежали по коже. Кларк был прав: не только ты носишь куклу, но и кукла носит тебя. Ты надеваешь её на руку, и она сама говорит тебе, кто она такая. И Папкин сказал Кларку, кто он такой. Вот тогда-то всё и пошло накосяк.

Нам заказали выступление в начальной школе Вустера — мать Кларка знала местную директрису. Уговор был такой: утром мы проводим для детей кукольный мастер-класс, а сразу после обеда, пока они сытые и послушные, даём спектакль. Мы горели энтузиазмом при мысли об этой возможности явственно продемонстрировать первобытную мощь кукольного искусства. А ещё больше нас воодушевляли восемьсот долларов, которые нам пообещали за работу.

Несколько недель перед спектаклем мы без устали мастерили гигантских кукол: Человека-Который-Летал с шестифутовым размахом крыльев (им управляли с помощью стремянки), огромную Смерть-Мёртвую Голову и семифутового Генерала на каркасе из старого пальто с пулемётной башенкой. Мы сделали тридцать пять кричащих масок Жертв, кукольные дроны, кукольные ракеты. Мы соорудили весь Совет национальной безопасности, где при нажатии на один рычаг у всех персонажей одновременно начинали хлопать челюсти. Наш нелепый фанатизм объяснялся просто: нам ещё никогда в жизни не платили восемьсот долларов за раз.

Универсал Сэди трещал по швам: помимо нас самих, туда едва влезли все куклы, маски, реквизит, аккордеоны и ходули. Кларк сидел на переднем пассажирском сиденье, а надетый на его правую руку Папкин «помогал рулить». Кларк одолжил его у меня и, похоже, вообще не снимал.

Родители Кларка снимали дом на окраине Вустера, и мы заехали туда сбросить вещи перед поездкой в школу. Трудно описать, насколько депрессивным было это место: достаточно сказать, что вместо нормального света там везде висели голые люминесцентные лампы. Вытерпеть эту обстановку удавалось лишь потому, что мы рассчитывали пробыть там всего одну ночь.

Мы приехали в школу и провели мастер-класс на игровой площадке, больше похожей на автостоянку. Вообще, если вам кажется депрессивным Бостон, знайте: Вустер — это совсем иной уровень тоски. Кларк занимался с детьми, не снимая с руки Папкина, и школьники от него фанатели.

— Они в таком восторге! — умилялась директриса, миссис Марстен. — Им ещё никогда не доводилось общаться с настоящими актёрами.

Я был «настоящим актёром». Мама была бы в экстазе.

Миссис Марстен слегка напряглась, когда мы раздали детям маски Жертв. Это были застывшие в крике бумажные личины, пришитые к холщовым балахонам из пятидесятифунтовых мешков из-под кофе, которые мы скупили в каком-то элитном магазинчике по доллару за штуку. Стоило надеть такую маску, как холщовая мешковина полностью скрывала тело, и ты растворялся в этом кричащем, трагическом образе чистой боли.

— Я-то думала, они будут изображать подсолнухи, — пробормотала миссис Марстен. — Или уточек. Они обожают уточек.

Но детям нравилось быть Жертвами, правда! Им нравилось прятаться за этими масками, ходить сгорбившись, будто у них перебиты ноги и они потеряли всё самое дорогое на свете. Им нравилось стенать, плакать и кататься по земле: под анонимной защитой масок они получили полную свободу выплеснуть наружу свою скорбь.

Перед самым обедом мы попросили ребят окунуть ладони в красную краску и сплошь покрыть шинель Генерала кровавыми отпечатками. Смотри миссис Марстен в оба, мы бы, наверное, избежали кучи проблем в дальнейшем. Но она уже ушла в здание, оставив нас на ассистентку учителя, которая то и дело бегала за угол покурить.

Сценой нам служил школьный спортзал, перегороженный посередине занавесом. Мы носились как угорелые, заканчивая приготовления. Наступил полдень, двери распахнулись, и внутрь хлынула орава школьников, а миссис Марстен привела за кулисы тридцать наших Жертв. Мы напялили на них маски, Сэди отбила лихую барабанную дробь, и миссис Марстен взяла слово.

— Добрый день, ребята! — произнесла она в микрофон. (Я ещё подумал: каково же её бессилие, если она не может утихомирить детей без звукоусилительной аппаратуры!) — Сегодня нам очень повезло: к нам в гости приехал кукольный театр «Орган» из Бостона! Они показывают спектакль…

— «Папкин», — поправил я.

— …и я не думаю, что кто-то из нас прежде видел такие огромные куклы! После представления вы сможете познакомиться с мастерами, которые их создали, и задать им свои вопросы. Я знаю, что у каждого класса заготовлен свой вопрос, поэтому мне ужасно интересно послушать ответы. Но сперва — что мы делаем, когда к нам приходят гости?

— Слушаем и сидим тихо! — хором пропела детвора.

Именно в этот момент я понял: мы выбрали правильную постановку. Этих детей полностью зазомбировали. Им требовалась встряска.

— Так давайте поприветствуем кукольный театр «Орган» так, как умеем только мы, «Заботливые мишки»! — воскликнула миссис Марстен.

Они всё ещё аплодировали, когда мы опустили на лица маски и выкатили Человека-Который-Летал. Сэди подняла табличку «Человек-Который-Летал» и прогнусавила вступительное слово через казу.

Кларк шагнул на сцену на шестифутовых ходулях, размахивая нитями гигантского Человека, и по залу пронёсся изумлённый гул. Я раздвинул занавес ширмы, и действие началось. У этих детей не было ни единого шанса. К тому моменту, когда мы перерезали последнюю нить и Человек рухнул на пол кучей мешковатых костей, третьеклассники осознали: с ними никто не сюсюкает.

А затем мы перешли к основной части программы — истории Войны с террором, сконструированной и раздутой ЦРУ и американским военно-промышленным комплексом. Эти дети изо дня в день жрали имперскую пропаганду США — от утренних субботних мультфильмов до сладких хлопьев на завтрак, — так что сорок минут контрпрограммирования были меньшим, что мы могли сделать для освобождения их разума.

Если честно, мы-то думали, что учителя будут нам благодарны.

Дети сидели затаив дыхание, но к моменту, когда мы дошли до вывода советских войск и взлёта Талибана на американском оружии, даже сквозь прорези своей маски я заметил, как взбудораженные училки сбиваются в кучу вокруг миссис Марстен у задней двери спортзала. Выглядели они крайне перепуганными.

В нашу защиту скажу: дети, игравшие Жертв, отрывались по полной. Но когда началось американское вторжение в Афганистан и все они массово сгинули под ударами беспилотников, атмосфера накалилась до предела. На кульминации Сэди заиграла «Звёздно-полосатый флаг» в замедленном темпе — как траурный марш, — и на сцену на шестифутовых ходулях явился Кларк в образе Смерти, пролетая над закрученными в агонии телами Жертв. Смерть была самой гигантской куклой из всех, что мы мастерили, и выглядела жутко до дрожи. В финальной мизансцене мы застыли мрачными чудовищами над полем трупов, а над нами, словно зловещая луна, возвышался гигантский оскаленный череп.

И тут один из детей зарыдал. Откуда нам было знать, что у половины из них родители служат в армии за морем? Да и вообще, мне кажется, та первая девчонка просто привлекала к себе внимание. Как бы то ни было, её плач запустил цепную реакцию, и через секунду рыдал уже весь зал. Сквозь прорези маски я видел, как учителя эвакуируют школьников через задние двери, будто начался пожар, а миссис Марстен с перекошенным лицом фурией несётся к нам по центральному проходу.

— Вон со сцены, — прошипела она. — Живо!

Мы отвесили поклон — и это, видимо, оказалось ошибкой: миссис Марстен сдёрнула с меня маску прямо вместе с клоком волос, запутавшимся в завязках. Она была вне себя от ярости. Мы с Сэди приподняли каркас Генерала, из-под которого выполз Ричард, и вместе уставились на то, как последние рыдающие дети исчезают за дверями. Ещё час назад они смотрели на нас как на кумиров. Теперь же выглядели так, будто мы у них на глазах прирезали Элмо. Если честно, я винил во всём учителей — хреново подготовили аудиторию.

Миссис Марстен испарилась, большинство учителей тоже разбежались, так что мы быстро собрали декорации и сгрузили всё в универсал. Мы всё ещё были на подъёме — а что до плачущих деток, так настоящее искусство и не должно нравиться абсолютно всем! К утру они и не вспомнят, из-за чего ревели, зато, глядишь, у кого-то из них возникнут вопросы об американской гегемонии. Кларк пошёл в здание за чеком. Солнце скрылось за тучами, заметно похолодало. Вернулся он о-о-очень нескоро.

— Они нам не заплатили, — сказал он.

— В смысле? — спросил Ричард.

— В прямом. Чека нет, — ответил Кларк. — Заявили, что мы нанесли детям психологическую травму и, возможно, нарушили «Закон о патриотизме».

— Какой ещё закон?! — обомлел Ричард.

— Я потратила сорок долларов только на бензин! — воскликнула Сэди.

— Придётся пока обойтись, — вздохнул Кларк. — Они в бешенстве.

— И на еду! — добавила она.

— Это полное дерьмо! — вмешался я.

Я чувствовал, что ситуация требовала крепкого словца.

— Я вбухал триста семьдесят пять долларов в материалы для этого шоу! — закипел Ричард. — У меня чеки сохранились! Понравилось им, не понравилось — они обязаны хотя бы возместить расходы!

Администрация школы с этим не согласилась. На парковке разгорелась яростная перепалка между нами, миссис Марстен и парой её прихвостней. Мы пытались толкать речи о свободе слова и психологической гибкости детей, а они сыпали провокационными словечками вроде «извращенцы» и «самоуправство». Закончилось всё тем, что кто-то вызвал полицию.

К тому моменту, когда миссис Марстен закончила объяснять копам, что весь сыр-бор разгорелся из-за оплаты кукольного спектакля о вине Америки в 11 сентября, показанного третьеклассникам, полиция окончательно перестала слушать наши аргументы. Нас заставили полностью разгрузить универсал. Генерала теперь точно придётся перекрашивать заново.

Ричард настойчиво пытался растолковать им разницу между пропагандой наркотиков и разоблачением ЦРУ, использующего героиновый трафик для тайного финансирования войн, но копы уже всё для себя решили. Когда они закончили «досмотр» нашего автомобиля, уцелевших кукол почти не осталось. С одной стороны, это доказало невероятную силу кукольного искусства, но с другой — выглядело чертовски унизительно.

Когда нас наконец отпустили, дети уже давно разошлись по домам, и школьный двор опустел. Мы замёрзли до костей и были зверски голодны. Полицейский патруль провожал нас до самой границы города, дабы убедиться, что мы убираемся восвояси, — что было явно чересчур. Я взглянул на Кларка на переднем сиденье: его лицо побелело, губы были сжаты в узкую щель. Левая рука подрагивала от сдерживаемых чувств, а правую он глубоко прятал в Папкине, лежавшем у него на коленях.

Зимой в Массачусетсе темнеет рано, и к моменту, когда мы приехали в загородный дом его родителей, вокруг стояла непроглядная тьма. Мы вошли и зажгли холодные люминесцентные лампы. В доме царил дубак: отопление едва теплилось. Кларк не обронил ни слова: просто поднялся наверх в хозяйскую спальню и заперся. Разговаривать никому не хотелось. Мы затолкали в себя быстрорастворимые макароны с сыром и разбрелись спать. Я улёгся на диване в гостиной; мне давно не было так холодно.

Посреди ночи я проснулся отлить, а на обратном пути заметил оранжевые отсветы, плясавшие на кухне. Заглянув в окно, я увидел Кларка на заднем дворе. На его руке сидел Папкин. Они развели костёр и завораженно наблюдали за пламенем, их бледные лица светились в темноте.

На следующее утро Кларк объявил, что понял, в чём была наша ошибка.

— Наша ошибка в том, что ты подрядил нас давать политический спектакль в начальной школе! — отозвался Ричард.

— Наша ошибка в том, что мы сбились с пути, — ответил Кларк. — Мы обленились. Нужно идти глубже. Нужно работать. Я много общался с Папкиным: в нём есть такая глубина, рядом с которой остальные наши куклы — просто дохлая ветошь. Я хочу, чтобы мы остались здесь. Хочу вернуться к истокам. Хочу исследовать идеи, которые открывает мне эта кукла.

Мы были кукольниками. Никого из нас не удивило намерение прислушаться к тому, что говорит кукла.

— Политика приходит и уходит, — продолжал Кларк. — Мы стали кукольниками, потому что знаем: в Панче, Петрушке, Гиньоле скрыты первобытные, дестабилизирующие силы, чистая анархия. Мы способны выпустить их наружу, бросив вызов властным структурам, что пытаются превратить нас в ура-патриотов, насаждающих Pax Americana по всему миру. Мы должны стать чем-то большим, чем бегущая строка на CNN. Нам нужно слушать Папкина. Это наш шанс. Если мы останемся здесь и как следует поработаем, то вернёмся с чем-то поистине диким, мощным и настоящим. Вопрос лишь в одном: готовы ли вы трое отдать искусству неделю своей жизни?

Разумеется, мы были готовы. Мы пообещали остаться на неделю и устроить интенсивный мастер-класс. Раньше труппа уже устраивала здесь творческие выезды, так что подвал был забит расходными материалами. Мы сделаем новые маски, новые куклы и начнём собирать новое шоу. Шоу, верное нашей сути. Шоу, продиктованное той первобытной силой, которую выпустил Папкин.

— Прошлой ночью я уже начал, — сказал Кларк.

Он спустился в подвал и вернулся с тремя готовыми, полностью раскрашенными масками. Огромные чёрные глаза, распахнутые в оскале рты, пухлые белые щёки. На их лицах застыли улыбки, сулившие безумное озорство. Это были Папкины.

Увеличенное до гигантских размеров лицо Папкина казалось ещё более диким, опасным и выжженным безумием — точь-в-точь граната с выдернутой чекой.

— Думаю, пора, — произнёс Кларк, — заняться делом по-настоящему.

Когда работаешь с маской, ты подстраиваешь под неё собственное лицо. Ты отпускаешь себя, и маска сама показывает, что делать. Она использует твоё тело, чтобы поднять вещь, опрокинуть мебель или выкинуть то, смысл чего тебе самому неведом, но главное — ты подчиняешься её воле. Ты не сопротивляешься. Ты позволяешь её личности вытеснить твою. Плюс заключается в том, что ты не несёшь ответственности за свои поступки, ведь ты лишь сосуд для маски. Единственное правило, которое необходимо соблюдать неукоснительно: когда ведущий мастер-класса говорит: «Снимите маски», ты обязан сделать это незамедлительно.

Проблема заключалась в том, что Кларк так и не велел нам снять маски.

На первой же сессии с Папкиными он объявил, что заведёт таймер на пять часов. Пять часов — огромный срок, чтобы позволить трём маскам бесноваться в доме! Когда он наконец помог нам стянуть их, моё лицо было мокрым от пота, и как же приятно было вдохнуть воздух, не воняющий твоим собственным выдохом. Рубашку Сэди можно было выжимать. У Ричарда через весь лоб тянулся багровый след, а глаза налились кровью.

Трудно описать, каково это — носить маску. Ты сознаёшь, что происходит вокруг, но всё кажется бесконечно далёким. Чем дольше маска на тебе, тем сильнее отчуждается мир за прорезями для глаз. Целые куски времени выпадают, пока маска бодрствует, а ты погружаешься в полудрёму. Но это дарит облегчение, ведь ты ничего не контролируешь. Ни в чём нет твоей вины. Ты — кукла.

Как говорил Кларк: «Кукла — это имущество, которое владеет своим владельцем».

А маска превращает в куклу человека.

Смутные образы того первого сеанса до сих пор стоят у меня перед глазами. Попроси меня кто-нибудь записать, чем мы занимались, я бы написал: «играли». Но на самом деле мы разнесли дом к чертям. Папкины изрезали диванные подушки в лапшу, и мы потом находили наполнитель на краю заднего двора. Папкин добрался до запасов еды и растоптал большую часть продуктов в кашу на кухонном полу. А один из Папкиных выдрал все страницы из телефонного справочника и забил ими унитаз на первом этаже.

— Мои родители всё равно собирались делать здесь ремонт, — успокоил нас Кларк. — Не берите в голову. Главное — я исписал целую тетрадь заметок! Вы подключились к мощнейшим архетипам. Это начало по-настоящему великого шоу. Со стороны казалось, будто я заперт в доме с оравой монстров. Это было абсолютно жутко!

А потом он расхохотался. Я никогда в жизни не видел его таким счастливым.

Кларк никогда не снимал Папкина и заставлял нас носить наши маски всё дольше и дольше. Наша жизнь превратилась в мутные сны, прерываемые лишь моментами, когда мы ощущали холод, тошноту и невыносимую неловкость в собственном теле. Всё чаще нам казалось, что лучше просто раствориться в снах Папкина.

Мы просыпались и находили дом заваленным обёртками Little Debbie, пустыми пакетами из-под конфет, раздавленными коробками Entenmann’s. Просыпались с болью в животе, с засохшим кремом вокруг ротовых отверстий наших масок. У Папкина, видимо, была страсть к сладкому. Мы заполнили подвал куклами, которых смастерил Папкин, и все они были Папкинами. Маски Папкиных покрывали стены — от размера с пробку бутылки до размера с крышку мусорного бака. Мы просыпались покрытые папье-маше.

Спустя несколько дней мы начали просыпаться голыми и перепачканными дерьмом. Тела покрывались синяками и порезами. На стенах появлялись надписи на языке Папкина, вроде «Kakawewe!» — его победного клича. В периоды бодрствования мы молча принимали душ и ели, а Кларк неизменно повторял: «Мы получаем отличный материал».

Затем мы снова надевали маски и становились Папкиными.

Мы потеряли счёт времени. В стенах начали появляться дыры, пальцы на моей левой руке казались сломанными. Окна были разбиты, но только со стороны заднего двора, где их не было видно с улицы. Однажды мы проснулись и обнаружили, что половина гипсокартона в гостиной вырвана, а изоляция растащена по всему дому. Папкин сломал водонагреватель, и мы начали мыться под ледяным душем. В конце концов даже вода перестала течь.

Сейчас это кажется глупым. Ясно, что мы теряли рассудок. Но тогда так не казалось. Казалось, мы творим магию. Казалось, нами овладели силы, превосходящие нас самих. Казалось, это могущественно.

Теперь я понимаю: мы прятались. Прятались от нашего провала в начальной школе Уорчестера. Прятались от невозможности остановить войну. Прятались от того, что не могли изменить мир своими скромными талантами. Каждый человек в какой-то момент осознаёт это, верно? Это часть взросления. Ты понимаешь, что не станешь звездой шоу. Понимаешь, что будешь счастлив, если сможешь хоть как-то сводить концы с концами и платить за аренду. Вот тогда многие идут в медицинский институт. Или женятся. Или решают, что затянуться из бонга с утра пораньше — отличная идея. Мы не сделали ничего настолько ужасного. Мы просто ушли в Тикиту-Вудс.

Когда я бодрствовал, то чувствовал себя потерянным и тосковал по дому. Но стоило надеть маску — и я возвращался домой. Я надевал лицо Папкина и просыпался под Тик-Так-Деревом в Тикиту-Вудс, и всё выглядело в точности так, как рассказывала мама. Я жил внутри одной из её сказок на ночь, где можно играть весь день, потому что ты — Папкин, и тебе не нужно ни за что отвечать, кроме как веселиться без остановки. Я проводил бесконечные летние дни в Костяном саду или ходил на пляж «А ну-ка, в путь!», чтобы посмотреть на спящих пиратских кур, плывущих на своём корабле. Свет был золотисто-оранжевым, воздух пах сосной. Я гонялся за Сахарными Летучими Мышами. Разговаривал с Девочкой-Воробьём. Прятался от Человека-Наизнанку, жившего на деревьях. Той зимой я жил не в убогой неотапливаемой съёмной квартире в Уорчестере. Я жил в Тикиту-Вудс и никогда не хотел оттуда уходить.

Бодрствование стало походить на сон, а Тикиту-Вудс начал казаться реальностью. Пробуждение было уродливым и неловким; мы не знали, что сказать друг другу, поэтому в конце концов трое из нас большую часть времени оставались Папкиными. Так было просто легче.

Мы потеряли счёт времени. Теряли целые дни. Помню, как Кларк говорил: «Этот материал потрясающий». Помню Папкина на его руке, наблюдающего за мной неотрывно. Помню холод, который охватывал меня, когда я не был в Тикиту-Вудс. Помню обрывки, прерывавшие сон, который мне хотелось продолжать вечно.

Помню, как звонил маме из телефона-автомата, пока Кларк наблюдал за мной из машины. Сказал ей, что останусь на Рождество с семьёй Эшли. Эшли был моим воображаемым партнёром по сцене в моём воображаемом шекспировском кружке. Я описал его дом как нормандский рай с потрескивающими каминами и снежным аристократическим шармом. Мама, конечно же, поверила.

— Не забудь взять Папкина, — сказала она. — Ты же знаешь, он не любит оставаться один на праздники.

Когда декабрь сменился январём, я начал находить на кухонном столе маленькие жирные косточки. Сначала подумал, что, будучи Папкиными, мы охотились на енотов, кроликов, может быть, даже на белок. Но прошло несколько поездок в магазин за припасами, прежде чем я заметил повсюду объявления о пропавших домашних животных.

Я подошёл к Кларку.

— Что мы делаем? — спросил я.

Я чувствовал себя простуженным и больным, как всегда, когда не был Папкиным, но теперь к этому добавилась тошнота, будто в животе залёг тяжёлый шар.

— Мы получаем отличный материал, — ответил Кларк.

— Почему кости? — спросил я. — Что мы едим?

— Не забивай голову, — сказал он.

Но я не мог не думать об этом. Инстинкт требовал снова стать Папкиным и сбежать в Тикиту-Вудс, но я заставил себя выйти на улицу босиком и поискать костёр, который мы сложили накануне из кухонного стола и стульев. Я просеял пепел. Нашёл собачий ошейник.

Мне следовало уйти тогда. Но мы зашли слишком далеко, и я не мог столкнуться с тем, что мы натворили. Что я натворил. Я нашёл свою маску и снова спрятался в Тикиту-Вудс. Думал, хуже уже некуда.

Помню лишь обрывки того, что случилось дальше. Шум и хаос, крики и бьющаяся посуда. Видел Папкина в темноте и тарелки, разлетающиеся о яркий кафельный пол. Видел женщину, которая одновременно плакала и кричала. Видел, как моя рука выдёргивает телефонный шнур из розетки. Видел, как Папкин пинает дверь; женщина отшатнулась, затем снова побежала, преследуемая другим Папкиным. Женщина цеплялась за маленького мальчика, кричащего от ужаса. Папкин впечатал телевизор в стену. Видел Папкина, держащего дверцу холодильника открытой и сметающего содержимое на пол. Яйца стекали с потолка; молоко, апельсиновый сок и обезжиренная сметана растекались по дорогому полу. Видел женщину, сползающую по стене, рыдающую, прижимающую к груди обмякшего сына; они сидели в потоке холодного воздуха из открытой входной двери, и глаза их были пусты, как у кукол.

Когда я проснулся в тот раз, на руках засохло что-то липкое. Попробовал: апельсиновый сок. В волосах запёкся желток. Голые ноги были грязными и покрытыми порезами, и я знал, кто эта женщина. Видел её раньше. Это была миссис Марстен.

Не хотелось об этом думать. Это был не я, это был Папкин. Я снова надел маску и спрятался в Тикиту-Вудс. Но рано или поздно приходится выходить.

В следующий раз, очнувшись, я оказался в подвале, в грязных джинсах, окружённый лицами Папкиных на стенах, и все они смеялись надо мной. Он был сильнее нас. Мы отдали ему слишком много. Никогда не говорили «нет». У него не было границ. То, что должно было случиться дальше, будет очень, очень плохо.

Мне нужно было что-то сделать, пока я ещё был самим собой, потому что в этот момент моё «я» выскальзывало, как кусок мыла в ванне. И хотя хотелось убежать и спрятаться, в тот единственный миг, в том холодном подвале, я понял: возможно, больше никогда не буду Марком. Не думая, схватил зажигалку. Щёлкнул колёсиком, поднёс пламя к подбородку большой маски Папкина, висящей на стене, и держал, пока большой палец не обгорел. Я был идиотом. Папье-маше горит быстро, а маска висела рядом с деревянной лестницей. В одну секунду я щёлкнул зажигалкой, а в следующую пламя метнулось по стене, от маски к маске, от Папкина к Папкину, лижу перекрытия верхнего этажа.

Натянув футболку, я кое-как доплёлся до задней двери. Жар за спиной стоял такой, будто там растопили гигантскую печь. В голове промелькнула мысль: надо выйти, предупредить Сэди, Ричарда и Кларка. Ноги распухли, порезы на них воспалились и гноились. Пока я хромал к палисаднику перед домом, до меня окончательно дошло: я влип по самые уши.

Из палисадника пламени пока не было видно — только густой дым, валивший из выбитых задних окон, да оранжевые демоны, плясавшие за стёклами. Я спотыкался на крыльце, деревянные ступени обжигали босые ступни. Я кричал Ричарду и Сэди. А Кларку? Кричал ли я Кларку? Хотелось бы верить, что да.

Нужно было что-то делать, но огонь разгорался всё сильнее, а сил у меня совсем не осталось. Я понимал: мне их не спасти. Никого из них. На себя-то едва хватало. Я пытался остановить то, что мы затеяли, но действовал наобум. Это было решение Папкина — чистые инстинкты и голые эмоции. Я сжёг собственных друзей.

Я знал, что с минуты на минуту сбегутся люди. Смотреть на дело своих рук я не мог: я был трусом, а сбежать в Тикиту-Вудс на этот раз не получалось — все маски Папкина гибли в огне. И я повернулся и поплёлся прочь по дороге в рваной футболке и грязных джинсах, хромая на окровавленных босых ногах. Оглянувшись, я увидел, как столб дыма поднимается в холодное голубое небо. Острые камни впивались в подошвы, но свежий воздух приносил облегчение. Я позволил ему омыть себя, словно реке, смыть грязь, выжечь все мысли и опустошить разум. А спустя какое-то время я услышал вопль сирен.

За спиной визгнули тормоза, и возле меня притормозил темно-синий минивэн.

— Сынок, ты ранен? — спросил здоровяк с короткой стрижкой-ёжиком.

От этого «сынок» горло сдавило слезами, но я всё же сумел прохрипеть: — Автовокзал… Пожалуйста… Мне нужно домой.

Он постелил на заднее сиденье газету — слишком уж я был грязным, — но едва минивэн набрал скорость, я почувствовал, как тот дом, Кларк, Орган, Ричард, Сэди, Папкин, пожар и все те кошмарные, непростительные вещи, которые я совершил, остаются позади, ослабляя хватку. Навстречу нам промчалась пожарная машина.

На автовокзале я вылез из фургона, даже не попрощавшись. Нужно было двигаться дальше, пока оставались силы. Подошёл к первой попавшейся кассирше и выдавил: — У меня нет денег, но мне очень нужно домой, в Бостон. Мне нужно к маме.

Женщина поджала губы и оглядела зал.

— Сильно вляпался? — спросила она.

— Очень, — ответил я.

Она покликала мышкой и протолкнула билет через щель внизу окошка кассы.

— Автобус через сорок пять минут, — сказала она.

Вот тут я и разрыдался.

Когда подошёл автобус, кассирша о чём-то пошепталась с водителем, и тот впустил меня первым, разрешив пройти в самый хвост салона. Кроме меня, там ехало от силы человек двенадцать. Едва мы выехали на шоссе, мне стало тесно в собственной коже. Стоило закрыть глаза, как перед глазами вставало вопящее лицо миссис Марстен, а в ушах ревел огонь. Я содрогался и просыпался, но через пару минут ровный гул двигателя снова убаюкивал меня, и я опять слышал пламя и вздрагивал.

Я больше не хотел быть собой. Я бросил их умирать. Я не мог с этим жить. Мне хотелось снова стать Папкиным — ведь тогда я вернулся бы в Тикиту-Вудс, где нет никакой ответственности. Кости казались слишком большими для моего тела, они будто распирали кожу изнутри. Увидев указатель «Бостон — 15 миль», я разрыдался, потому что понял: мне предстоит до конца дней быть Марком.

Я вышел на Южном вокзале, отыскал на карте Бостонский университет и пошёл пешком. Путь был неблизкий, но выбора у меня не оставалось. Около полуночи улицы стали казаться знакомыми. Через час я миновал охранника и прошёл в общежитие. Студенческий никто не спросил, и слава богу — мой остался где-то в другом штате. Я забрал запасной ключ из дежурки, вошёл в свою комнату и встал под долгие струи горячего душа.

Стоило закрыть глаза, как в ушах снова раздавались крики: кричала миссис Марстен, кричал огонь, кричали Сэди и Ричард.

Я рухнул на кровать и отключился.

Следующие несколько дней в памяти сохранились отрывками: сосед по комнате то приходил, то уходил, в комнате то светлело, то темнело, я то оставался один, то кто-то находился рядом.

Помню, как пил холодную воду из-под крана. Помню, как подобрал с пола рассыпанную мелочь и купил в автомате чипсы со вкусом барбекю.

Снова темнело, снова светлело, чувства голода у меня уже не было — я просто лежал и позволял миру кружиться самому по себе.

В какой-то момент я открыл глаза и увидел маму, сидящую на краю кровати.

— Я так волновалась, — сказала она.

Я соврал, что подхватил мононуклеоз. И сказал, что хочу домой. Думаю, она понимала: дело не только в болезни, но не стала расспрашивать, а я ничего не объяснял.

Так нам обоим было куда проще.

Она накормила меня супом-пюре и собрала вещи.

На следующий день я официально отчислился из Бостонского университета.

И вот тогда она наконец задала вопрос:

— Где Папкин?

Именно этого я и боялся. Что я мог ей сказать? Что он сгорел в Вустере, когда я погубил людей из своей радикальной кукольной труппы?

Я сделал единственное, что мне оставалось. Соврал.

— Я оставил его у своего партнёра по сцене, — сказал я. — Он пришлёт его по почте.

Это давало хотя бы какую-то передышку. Но мама не поверила.

— Позвони ему и спроси, не может ли он привезти куклу в отель, — сказала она. — Мы не можем уехать без Папкина.

Я ответил, что позвоню, но делать этого не стал.

Позже я сказал маме, будто никто не взял трубку, но я оставил сообщение и они отправят Папкина посылкой.

Мы выехали из отеля в шесть вечера, хотя самолёт улетал только в десять — чисто в папином духе, тот тоже всегда приезжал в аэропорт спозаранку.

Когда мы сели в такси, она спросила адрес моего партнёра.

Я так увяз во лжи, что не видел из неё выхода. Мозг был слишком измучен, чтобы на ходу выдумать несуществующий адрес, поэтому я назвал единственный, который знал.

Дом пятьсот двадцать три на Уилер-стрит встретил нас тёмными окнами, и я перевёл дух. Их нет. Я постучу, никто не откроет, я скажу маме, что Папкина пришлют почтой, а потом мы улетим домой и с остальным разберёмся позже.

— Альберт и я подождём, пока ты заберёшь Папкина, — сказала она. Разумеется, она уже успела узнать, как зовут таксиста, что он инженер-химик из Нигерии и что его сестра — монахиня.

Выхода не было.

Я вышел из машины. Мама провожала меня взглядом, пока я переходил улицу; каждый шаг давался с животным ужасом.

Поднимаясь по крыльцу, я всё ждал, что вспыхнут прожекторы, из засады высыплют полицейские, скрутят меня и арестуют за поджог.

Но ничего не произошло. Я просто снова стоял у знакомой двери.

Деваться было некуда — я нажал на кнопку звонка и замер.

Внутри долго стояла тишина, и я уже решил, что пронесло, как вдруг входная дверь квартиры отворилась, выплеснув в прихожую свет.

Сквозь матовое стекло не удавалось разглядеть, кто идёт, — просто приближающаяся фигура.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Кларк и молча смотрел на меня.

Те же ботинки, те же очки, так же растрёпаны волосы... Но ни ожогов, ни повязок, ни шрамов.

Может, мы и не ездили ни в какой Вустер?

Может, всё это мне просто приснилось?

— Привет, — сказал я.

Он глянул через моё плечо на ждущее такси, и я увидел, как до него мгновенно всё дошло.

— Всё в порядке? — спросил я тихим голосом. — С домом твоих родителей всё в порядке?

— Чего ты хочешь? — спросил он.

Голос звучал так, будто мы впервые видимся.

— Кукла Папкина... Она мамина, — сказал я. — Мне нужно её забрать.

Он замер на секунду, и я подумал: вдруг Папкин сгорел?

Я ведь мог сказать маме, что куклу потеряли. Она была бы раздавлена, но я бы освободился.

Спустя миг Кларк развернулся и ушёл вглубь дома. Я мог бы пойти за ним, узнать, там ли Сэди и Ричард, выяснить всё разом, но сил еле хватало даже на то, чтобы просто стоять, и я остался ждать.

Через минуту он вернулся с Папкиным в руке.

И протянул его мне.

— Ты… — начал я, но горло перехватило. Я сглотнул и попробовал снова: — С Сэди и Ричардом всё в порядке?

Выражение его лица не изменилось. Он просто бросил Папкина на доски крыльца и захлопнул дверь у меня перед носом.

Сквозь стекло я смотрел, как он уходит обратно к себе в квартиру.

Потом повернулся и побрёл через улицу, держа Папкина в руке.

Я больше не тянулся к нему.

Я был просто Марком. Марком, который, возможно, погубил двух человек по собственной глупости и эгоизму, и с этим мне требовалось жить до конца своих дней.

В свете фонаря я посмотрел вниз на Папкина — тот улыбался мне в ответ, и на мгновение во мне вспыхнуло желание натянуть его на руку и снова исчезнуть в Тикиту-Вудс.

Но я пересилил себя, заставил ноги идти и сел обратно в такси.

— Этот человек выглядел слишком старым, чтобы быть студентом, — заметила мама, когда я закрыл дверцу.

Прежде чем я успел ответить, она забрала у меня Папкина и уложила к себе на колени.

— Привет, ты, — прошептала она.

— Он был ассистентом преподавателя, — сказал я ей.

Всю дорогу до аэропорта она болтала с Папкиным и с таксистом.

Не знаю, что она потом рассказала папе, но ни она, ни он ни разу не заговорили со мной о Бостоне. И я никому и никогда об этом не рассказывал. Словно этих шести месяцев моей жизни не было вовсе.