Они сидели в пикапе Марка, глядя на темный дом и пытаясь набраться смелости, чтобы войти внутрь.

— Слушай, — сказал Марк, — мы просто заходим, хватаем его, выносим во двор и бросаем на гриль.

— Именно, — согласилась Луиза. — Туда и обратно.

— Я изрешетил его в хлам, когда стрелял, — сказал Марк. — От него почти ничего не осталось.

— Ошметки одни, — согласилась Луиза.

Но никто из них не двигался. Они продолжали смотреть на дом. Мимо пробежал трусцой какой-то мужчина, и Луиза подумала, как они выглядят со стороны: двое грязных, изможденных людей, явно не спавших всю ночь, сидят в пикапе и пялятся на темные окна.

— И Папкин — единственный, кто шевелился? — спросил Марк. — Точно? Ты ничего от меня не скрываешь?

— Еще куклы Марк и Луиза, — ответила Луиза. — И, возможно, Рождественский вертеп с белками. Они втроем напали на меня тогда. Прости.

— Черт! — выдохнул Марк, откидываясь на спинку сиденья.

— Но мне кажется, я их прикончила.

Луиза слушала, как пощелкивает, остывая, двигатель пикапа. Она смотрела на простой кирпичный фасад дома, на крашеные ставни, на темные окна. Все это казалось маской, которую ее семья носила поверх своего настоящего лица.

— Как думаешь, это все? — спросила она.

— Без понятия, — ответил Марк. — Но я захвачу свой уравнитель.

Он приподнял пистолет, лежавший у него на бедре. Луизе хотелось велеть ему убрать оружие, пока кто-нибудь не вызвал полицию, но ведь именно этим пистолетом он спас ей жизнь. Ее левый глаз все еще ныл после того, как Папкин ткнул в него иглой.

— План такой, — сказал Марк. — Сначала Папкин. Хватаем его, сжигаем, а потом беремся за куклы Марк и Луиза — чисто для верности. И за Рождественский вертеп с белками.

— Все куклы должны быть уничтожены, — сказала Луиза. — Ради нашей безопасности.

— Черт, — вздохнул Марк. — Но их же там прорва.

— Пошли, — сказала Луиза и, прежде чем успела передумать, выскочила из пикапа. Она зашагала по заиндевевшей траве, придерживая спадающие спортивные штаны одной рукой. В тени кусты казались расплывчатыми силуэтами. От холодного воздуха по коже побежали мурашки. Шагов Марка позади слышно не было, но она не смела обернуться, чтобы проверить: обернись она хоть раз — и вся ее смелость испарится, и тогда уже ничто в мире не заставит ее снова переступить порог этого дома.

Сердце у нее отлегло, когда она услышала тяжелые шаги Марка по траве позади. Он держал пистолет в руке, стараясь прятать его за бедром. Ну, по крайней мере, он пытался не привлекать внимания. Марк приоткрыл сетчатую дверь, Луиза взялась за ручку, повернула ее, и они бесшумно скользнули внутрь.

Луиза замерла у самого входа, прислушиваясь. Марк тихо притворил за ними дверь, обошел сестру и двинулся по центру коридора, держа пистолет обеими руками. Она покрепче перехватила сползающие штаны на талии и пошла следом.

Она настигла его в своей спальне. Марк стоял посреди комнаты и тупо смотрел на обгоревший ковер. Сквозь занавески просачивался серый утренний свет, обнажая очевидное: Папкина здесь не было. Повсюду валялись клочья его набивки. У Луизы все тело покрылось гусиной кожей от дурного предчувствия.

— Черт, — прошептал Марк.

Он принялся обыскивать комнату: заглянул под кровать, проверил шкаф. Затем вышел в коридор и резко замер.

— Лулу, — позвал он шепотом.

Он указывал на вентиляционную решетку в стене. На остром краю металлического воздуховода зацепился лоскут ярко-желтой ткани Папкина. Луиза достала телефон и опустилась на корточки перед вентиляцией. Она посветила фонариком вглубь шахты. Чуть дальше, на изогнутом металлическом стыке воздуховода, от сквозняка слабо колыхались несколько желтых нитей.

Наверху, на чердаке, что-то маленькое упало и покатилось по полу. В полумраке они испуганно переглянулись, округлив глаза. Луиза указала пальцем строго вверх. Марк кивнул.

Она быстро переоделась в джинсы и обулась, чтобы двигаться свободнее, затем взяла с кухонного стола молоток и протянула его Марку. Тот взобрался на один из обеденных стульев — тех самых, которыми Папкин забаррикадировал ее, — и принялся тихонько отрывать доски, закрывавшие люк на чердак. Он передавал их Луизе по одной; из дерева торчали гнутые гвозди и обломки саморезов. Она аккуратно складывала их вдоль стены. Когда Марк оторвал последнюю доску, он вернул ей молоток, и она положила его рядом со стопкой досок. Марк ухватился пальцами за край люка и посмотрел вниз, встретившись взглядом с Луизой.

Луиза кивнула. Марк с силой потянул крышку люка вниз обеими руками. Пружины натянулись со стоном, эхом отозвавшимся в пустоте чердака. Он замер на полпути, а затем резко рванул крышку до упора, заставив пружины издать пронзительный металлический визг. После этого он спрыгнул со стула с глухим стуком, от которого задрожали картины на стенах. Луиза разложила сырые деревянные ступени лестницы, и они оба уставились вверх, в черный провал потолка.

Из проема хлынул холодный воздух, заструился вниз по ступенькам, и руки Луизы затряслись крупной дрожью. Никакого движения. Вдруг на этаже с шумом спустилась вода в унитазе, и Луиза подпрыгнула на месте. Вода пошумела секунду и смолкла. Тишина в доме сделалась оглушительной. Они напрягали слух до боли в ушах, но не улавливали ни звука.

Марк включил фонарик. Сжимая пистолет в руке, он ступил на первую перекладину, затем на вторую. Дерево под его весом жалобно заскрипело и затрещало. Луиза заставила себя полезть следом. Лестница ходила ходуном и стонала под их общим весом.

На темном чердаке пахло смолой, сырой сосной и забытыми вещами. Луиза включила фонарик на телефоне. Если внизу царил беспорядок, то здесь был настоящий хаос. Она посветила на стопки пожелтевших журналов National Geographic, которые ни у кого не поднималась рука выбросить из-за красивых фотографий; они громоздились на старых чемоданах, которыми сто лет никто не пользовался. На стропилах висела клюшка для лакросса — напоминание о трехмесячном увлечении Марка спортом, а рядом, на открытой коробке с подпорченными сыростью театральными программками со старых школьных спектаклей Марка, стояли роликовые коньки, которые Луиза когда-то обожала. Луч света выхватил тонкую паутину на колесиках роликов, окрасив ее в серебро. Вдруг что-то задело тыльную сторону ее ладони. Она испуганно отпрянула.

Марк протянул ей теннисную ракетку. Она взяла ее, взвесила в руке, и ей стало немного спокойнее. Если это помогло отбиться от белки, то и против Папкина сгодится. Они принялись шарить лучами света по горам хлама — хаотичным руинам прошлого семьи Джойнер, — высматривая Папкина.

— Давай начнем с того угла, — прошептала Луиза, указывая теннисной ракеткой в дальний конец чердака, где сквозь слуховое окно пробивался утренний свет. В полумраке этот луч казался ярким, как прожектор.

Скрестив запястья с пистолетом и фонариком, прямо как коп из дешевого сериала, Марк начал пробираться сквозь завалы. Луиза шла следом, перешагивая через детальки конструктора Playmobil и свернутые в рулоны пластиковые постеры. Она непрерывно вертела головой по сторонам, высматривая опасность впереди, сбоку и сзади.

Марк резко затормозил, и она врезалась ему в спину. Луч его фонарика выхватил чистый пятачок пола в месте, где стропила сходились со стеной. Голые доски были аккуратно подметены, а в самом центре была уложена крошечная комнатка. Рядом с пластиковой бутылочкой и маленькой граненой вазочкой с увядшей розой стоял кемпинговый фонарь на батарейках. Чуть поодаль лежали резиновый попрыгунчик, открытая жестяная банка с разноцветными стеклянными шариками марблс, коробка новых восковых мелков и блокнот. Рядом примостилась обувная коробка, раскрашенная под кукольную кроватку. Внутри лежали крошечная самодельная подушка, крошечное вязаное одеяльце, а под ним — Папкин.

Они оба уставились на него. Папкин лежал на спине и улыбался в потолок. Его туловище было изорвано пулями Марка и превратилось в жалкие лохмотья, но голова осталась целой, и кукла все еще сохраняла свои очертания.

— Она устроила ему спальню, — прошептал Марк.

До Луизы дошло. Что бы ни творил Папкин, мама просто не могла бросить своего старого друга одного в темноте. Она попыталась обустроить его быт, дать ему хоть какое-то занятие, игрушки, постель. Но Папкину не хотелось сидеть впотьмах, он ненавидел одиночество, поэтому нашел лазейку в вентиляцию и спустился вниз, обозленный на то, что его заперли.

Ни один из них не шевелился.

— Хватай его, — прошептала Луиза.

— Почему я?

— Потому что пушка у тебя, — прошипела она.

Марк безумно боялся отвести взгляд от Папкина.

— А дальше что? — прошипел он.

— Г-р-и-л-ь, — прошептала она по буквам.

Они стояли и смотрели на Папкина, который продолжал пялиться в потолок.

— Ладно, — прошептал Марк, едва шевеля губами. — Я хватаю Папкина, и мы делаем ноги. Ты иди разжигай г-р-и-л-ь, а я следом.

— Марк... — начала Луиза.

— Раз... — прошептал он.

План Луизе не нравился, но она все равно напряглася, готовясь к рывку.

— Два...

Она покрепче перехватила ракетку. Приготовилась крушить белок, если те сунутся.

— Три! — заорал Марк, и Луиза рванулась вперед, перепрыгнув через свернутый ковер под ногами, перескакивая через коробки и спеша к люку.

Позади нее Марк тихо произнес:

— Нет.

Луиза остановилась, уже наполовину спустившись по чердачной лестнице, и обернулась. Марк стоял над кукольной спаленкой, направляя туда луч фонаря. Пистолет он по-прежнему держал в руке, но его плечи безвольно опустились.

— Я не хочу, — проговорил он, но обращался не к ней.

Он разговаривал с Папкиным.

— Марк? — позвала Луиза.

Он не пошевелился. Она посветила по сторонам, проверяя, нет ли поблизости белок, а затем перевела луч на брата.

— Давай же! — крикнула она.

Марк не отреагировал. Он окончательно опустил пистолет и рухнул на колени. Половицы задрожали. Луиза поморщилась от жалости.

— Я тебя не обманываю, — сказал Марк Папкину. Он словно прислушался к беззвучному ответу, а затем произнес: — Потому что ты делаешь ей больно.

«Ей», — поняла Луиза. «Он сказал „ей“, а не „нам“». Папкин не собирался вредить Марку. Он хотел причинить боль только ей.

Марк качал головой, продолжая беззвучный диалог; его руки безвольно свисали между коленями, спина ссутулилась. Он казался слабым. Раздавленным.

— Марк, — позвала Луиза, делая шаг к нему.

— Уходи отсюда, — громко сказал Марк.

— Пошли, — взмолилась она. — Давай просто уйдем, ладно? Хватай Папкина, и убираемся отсюда вместе.

Она сделала еще шаг в его сторону. Брата нужно было срочно уводить. С ним явно творилось что-то неладное.

— Все, что я натворил, — сказал Марк глухим, безжизненным голосом, — я хочу забыть. Я снова хочу быть Папкиным.

— Марк! — вскрикнула Луиза и шагнула ближе.

— Стой! — истошно завопил Марк, внезапно впадая в панику. Луиза замерла. Она не понимала, кому это адресовано — ей или Папкину, но у Марка в руке было оружие, так что она предпочла не шевелиться. — Я тебя не обманываю!

На его шее вздулись вены, когда он заорал на куклу.

— Я этого не делаю! Я больше этого не сделаю! — надрывался он.

Луиза боялась пошевелиться, заговорить или сделать хоть что-то, что могло окончательно столкнуть его в бездну безумия.

— О нет, — застонал Марк, словно выслушав ужасный приговор. — О нет, нет, нет. Не надо. Пожалуйста, не надо.

Его голос был полон неподдельной боли.

— Марк? — позвала Луиза.

— Тебе нужно бежать, Луиза, — быстро заговорил Марк, словно у него оставался последний шанс предупредить ее. — Убирайся отсюда. У него кое-что есть. Кое-что здесь, о чем я напрочь забыл, и он пустит это в ход против тебя, если я его не надену.

— Не надевай его, Марк! — крикнула она. — Ты не обязан делать то, что он требует. Просто хватай Папкина, и уходим!

— Тебе нужно уйти прямо сейчас, — торопливо повторил Марк, не сводя глаз с Папкина. — Мне он ничего не сделает, но тебя уничтожит. Уходи, Луиза, немедленно!

— Марк! — закричала она; голос у нее дрожал, а глаза застилали слезы бессилия. — Он не может причинить нам вреда! Это всего лишь кукла!

— Дело не в нем, — произнес Марк бесцветным, ровным голосом. — Здесь Паук.

У Луизы все внутри оборвалось.

Когда Луизе было девять, а Марку шесть, она бредила собакой так сильно, что не могла представить без нее и дня. Она часами воображала, как обнимает пса за шею. Как разрешает ему спать в своей постели. Как берет его в Алхамбра-Холл и все выходные напролет бросает ему мяч. Она заразила этой мечтой Марка, и вскоре у него тоже началась настоящая собачья лихорадка.

Если в каком-нибудь фильме снималась собака, они засматривали кассету до дыр, прежде чем вернуть ее в «Блокбастер»: «Тернер и Хуч», «Бинго», «Все псы попадают в рай». Дошло до того, что отец разрешил им брать в прокате не больше одного фильма про собак в неделю.

За ужином любой разговор они умудрялись сводить к собакам.

— У Вики пес, Бо, спит прямо в доме, — заводила пластинку Луиза.

— А у Пападопулосов вообще две собаки, — поддакивал Марк.

— За столом о собаках ни слова, — выносил вердикт отец.

Но их было не остановить. Они вели осаду неустанно, веря, что родители рано или поздно сдадутся. Отец твердил, что в итоге забота о животном ляжет на его плечи, уверяя, что, как бы они сейчас ни божились, им быстро надоест выгуливать и кормить пса.

— Не надоест! — спорила Луиза.

— Это вам сейчас так кажется, — отвечал отец, помогая им загружать посудомойку. — Я на работе насмотрелся на такие истории. В итоге именно мне придется таскаться с ним на улицу каждый вечер.

— А вы не думаете, что Мью-Мью будет ревновать? — спрашивала мама, доставая своего любимого игрушечного китенка и заставляя его смущенно прятаться, когда Луиза зажимала ее в углу мастерской.

— Нет, — качала головой Луиза. — С чего ей ревновать? Она же просто кукла.

Мама заставила Мью-Мью закрыть мордочку плавниками.

— Вот, ты обидела ее, — говорила мама.

— Вовсе нет, — протестовала Луиза. — Это вы за нее кривляетесь.

— У-у-у-у, — фальшиво хныкала мама тонким голоском Мью-Мью. — Почему все обижают бедную Мью-Мью?

Луиза и Марк ретировались в детскую. Луиза плашмя упала на кровать. Марк растянулся на полу.

— Никогда нам не купят собаку, — вздохнула Луиза.

Они сидели в тишине, переваривая эту горькую правду. Из-за стены доносилось мерное стрекотание маминой швейной машинки — она шила очередных кукол.

— А как насчет паука? — спросил Марк. — Клей Эстес показывал мне одного у них в классе, он пушистый, прямо как собака. И выгуливать пауков не надо.

— Не нужен мне никакой тарантул, — отрезала Луиза. — Я хочу собаку!

Страстное желание завести собаку было почти физической, ноющей болью где-то под ложечкой, но тот долгий, отчаянный крик принес своего рода облегчение. На следующее утро она проснулась и поняла, что тоска утихла. Ей все еще хотелось собаку, но уже без прежнего фанатизма. К завтраку она и думать об этом забыла. И как раз тогда Марк явился с Пауком.

— Это мой пес, только воображаемый, — объявил он за столом. — Так что никто не обидится, и заботиться о нем буду только я.

Это был интуитивный ход гения. Мама всегда поощряла их фантазию, и раз уж Марк выдумал себе собаку, она просто обязана была подыграть. И, верная себе, она не просто смирилась с Пауком — она его обожала. Она расспрашивала Марка, чем питается Паук, выделила для него специальную миску и каждое утро на протяжении нескольких месяцев насыпала туда воображаемый корм.

Когда они всей семьей выбирались за хот-догами, отец специально открывал заднюю дверь машины, чтобы Паук мог запрыгнуть в салон. А когда дети возвращались из школы, мама подробно отчитывалась перед Марком о том, как Паук провел день.

Описание Паука постоянно менялось. Иногда он был коричневым, иногда черным, потом вдруг обзавелся синей шерстью, а какое-то время и вовсе переливался всеми цветами радуги.

Марк часами пропадал на заднем дворе, играя с Пауком в апорт. Луиза наблюдала, как брат бросает фрисби, зовет Паука, диск падает на траву, а через секунду Марк сам бежит за ним, поднимает и бросает снова. От этого зрелища ей становилось грустно. Можно притворяться сколько угодно, но воображаемый пес никогда не принесет тебе тарелку по-настоящему.

Когда пакет с кормом опустел, новый покупать не стали, а после рождественских каникул Луиза заметила, что Паука все реже берут с собой в поездки. Вскоре Марк и вовсе перестал о нем упоминать. В первое лето, когда Луиза вернулась домой из Беркли, на нее нахлынула ностальгия по детству, и она спросила повзрослевшего, вечно угрюмого Марка, куда подевался Паук. «Кто?» — удивился Марк.

Он вырос и оставил воображаемого друга в прошлом. За долгие годы они напрочь забыли о Пауке. Но Папкин — не забыл.

— Убирайся сейчас же! — закричал Марк на чердаке.

Луиза металась, не зная, что делать. Марк окончательно слетел с катушек, а в руках у него было заряженное оружие. Он мог выстрелить в себя. Мог выстрелить в нее. Ей пришла мысль броситься вперед и вырвать Папкина, но неизвестно, как бы на это отреагировал Марк.

— Марк! — крикнула она, предпринимая последнюю отчаянную попытку. — Тебе нужно уйти со мной прямо сейчас!

Он повернул к ней мокрое от пота лицо; его брови взлетели вверх, а лоб прорезали глубокие морщины отчаяния.

— О нет, — прошептал он. — Паук здесь.

У Луизы все внутри оборвалось.

— Марк, — взмолилась она. — Пожалуйста...

— Прости, — ответил он.

Она услышала это прежде, чем успела осознать: протяжное, утробное, клокочущее рычание прямо у себя за левым ухом. Звук доносился сверху, со стены, почти над самым ее плечом. Кровь застыла в жилах, а сердце сжалось в ледяной комок.

Ей потребовалось колоссальное усилие воли, чтобы медленно повернуться влево под этот непрекращающийся рык. В полумраке чердака она увидела его и вспомнила: Паук в первую очередь был плодом воображения, а собакой — лишь во вторую. Всю жизнь она мысленно представляла его псом, но на самом деле он был тем, чем его нафантазировал шестилетний Марк. А у Паука могло быть столько лап, сколько вздумается маленькому мальчику. Он мог быть зеленым, красным или даже синим. Мог ползать по стенам. Мог свисать с потолка. И у него вполне могла быть пасть, усаженная рядами острых белых зубов, с которых капала густая слизь.