Меня разбудило одиннадцатое сентября.

До того как самолеты врезались во Всемирный торговый центр, я был на самом пике. Все ведь начинают с детских спектаклей вроде «Белоснежки и семи гномов» или «Заводных мышек», потом я играл в церковных постановках для Мамы, а затем перешел во «взрослые» пьесы, где требовались дети, — например, «Оптом дешевле». А дальше пошли сплошные мюзиклы, бесконечной чередой, и ты просто взрослеешь на этой карусели: «Оливер!», «Музыкант», «Иосиф и его удивительный плащ снов». Начинаешь с роли младшего брата, а заканчиваешь героем-любовником.

А потом наступило то утро. В каждом классе, где стоял телевизор, его включили, и мы смотрели, как башни рушатся в гигантских клубах дыма, словно какой-то дешевский фокус. Нас распустили по домам, потому что взрослые просто не знали, что нам сказать. Мы с тобой созванивались той ночью, помнишь? А когда положили трубку, я пролежал до самого рассвета, думая: «Теперь все будет по-другому».

Ни черта подобного. Вскоре все снова начали притворяться, будто эта новая война — просто повторение Второй мировой: мы — хорошие парни, они — плохие, и мы будем бомбить их до тех пор, пока мир не перестанет меняться. Позже позвонили из театра на Док-стрит и сказали, что ставят мюзикл «1776» в дань уважения нашим солдатам. Я ответил: «Да, конечно, приду на прослушивание», но так и не явился.

В жизни не осталось никакого смысла, так что мы с Маркусом и Леаной Бэнкс начали ставить спектакли, в которых тоже не было смысла. Они всех бесили. Мы поставили «Басовый зверинец» и «Брейк-данс взрыв». Потом школьный театральный конкурс отстранил нас от участия, потому что в «Брейк-данс взрыве» появлялся клоун Бонзо, делающий аборты, поэтому мы сыграли спектакль прямо у входа в отель «Марриотт», где остановились участники. В итоге только о нас все и говорили. Нам даже вручили за это специальный приз.

Мы с Папой страшно ругались из-за Бостонского университета, но мне нужно было поступить именно туда: это было единственное место с комплексной программой, где учили сразу всему — актерскому мастерству, режиссуре, драматургии и сценографии. Всё это требовалось мне, чтобы создать собственную труппу, потому что я рвался из Чарльстона туда, где реально мог на что-то повлиять. Я знал, что Папа в конце концов уступит — он терпеть не мог конфликты. Мне нужно было лишь продержаться дольше него.

Поначалу Бостонский университет казался мне мечтой. В первые недели колледжа заводить друзей непросто, но только не на театральном факультете. К началу занятий мы уже оккупировали целые столы в столовой и постоянно зависали в комнатах друг у друга. Мы читали одни и те же книги, смотрели одни и те же фильмы, играли одних и тех же персонажей и сплошь были экстравертами.

Я нас ненавидел.

Деррик Эндрюс преподавал у нас драматургию. Это был мелочный рыжий коротышка, который только и ждал повода заговорить с шекспировским пафосом и продемонстрировать, как «правильно» играть сцену. Деррику было невдомёк задаться вопросом: а что вообще значит стоять на помосте в углу комнаты и изображать Макбета, когда всем и так очевидно, что ты просто стоишь на помосте в углу комнаты и изображаешь Макбета? Он не желал подвергать сомнению язык или превратить «Смерть коммивояжёра» в фарсовую комедию. Для него театр был обычной офисной рутиной, просто перенесенной на подмостки. Грустно, но все на курсе мечтали стать такими, как он.

Я нашел единомышленников — в основном среди драматургов. Мы создали свою независимую труппу, и первой нашей постановкой стал «Кукурузный дом» — частично импровизированная мыльная опера о жизни в элитном особняке крупнейших кукурузных магнатов Канзаса. И неважно, что никто из нас не смог бы показать Канзас на карте. Мы выпускали по серии в неделю. На первый показ пришло двенадцать человек, а к шестому выпуску в зале сидело уже почти четыре сотни. Преподаватели от нашей стряпни бесились, зато зрители кайфовали. У нас были откровенные сцены, драки, трюки, море крови — всё казалось настоящим, живым.

И вот наутро после финального показа меня осенило ужасное осознание: я уперся в тупик. Папа вбухивал кучу денег в мою учебу, но единственной действительно живой постановкой оказалась та, которую я сам написал и поставил. С таким же успехом я мог сделать это в Колледже Чарльстона за полцены.

Я понятия не имел, как сказать Маме и Папе, что спустя всего два месяца то, за что я так отчаянно дрался, о чем орал целый год, превратилось в пустышку. Я не знал, как объяснить им: бросить университет — значит проявить куда большую верность своему призванию, чем если бы я остался. В их глазах я навсегда остался бы пустозвоном и неудачником.

В колледже всем плевать, забиваешь ли ты на пары, пока вовремя поступают чеки за учебу. Так что я пару дней просидел у себя в комнате, а в субботу перебрался через реку на Гарвард-сквер, чтобы сменить обстановку, но там оказалось так же уныло, как и во всем Бостоне. И тут я услышал барабанную дробь. Это было единственное, что прорезало серую, пасмурную муть того дня.

Я пошел на звук и увидал их на мощеной площади неподалеку от Американского репертуарного театра: двух уличных артистов в твидовых пиджаках и черных водолазках, с барабанами на шее. Они выбивали чеканную, раскатистую дробь. Но к тротуару меня пригвоздили их маски. Вылепленные из папье-маше, без ртов, с пустыми прорезями для глаз, они полностью стирали в артистах всё человеческое, делая их похожими на нечто большее, чем просто люди. Они стояли по обе стороны от небольшого кукольного ширмового театра в белую и желтую полоску. Перед неизменным пластиковым ведерком для денег стояла табличка: «Театр "Орган" представляет: Человек, который умел летать».

Барабанщики не обращали внимания ни на меня, ни на редких прохожих, сбавлявших шаг. Они стояли навытяжку и вдруг в абсолютной синхронности обрубили дробь. Одномоментно замерли, повернулись и промаршировали за ширму. Через секунду занавес раздвинулся, открыв крошечную гостиную с марионеткой внутри. Один из артистов в маске вышел к краю сцены с аккордеоном и извлек из него что-то жеманно-французское. Под эту музыку марионетка замахала руками, медленно поднялась с дивана и взмыла в воздух. Она порхала по сценке, опускаясь и взлетая грациозно, словно бабочка.

Поглазеть собралось человек пятнадцать, родители указывали на марионетку своим малышам.

— Видишь, как дядя летает? — спрашивала мама своего карапуза. — Смотри, как он летает!

Марионетка была совсем крошечной, но ярко-красной, так что отлично просматривалась и казалась по-настоящему живой. Вдруг аккордеон визгливо оборвался. Артист достал ножницы и перерезал нити, управлявшие ногами куклы.

Она обрушилась на пол. Родители в толпе почуяли неладное и занервничали. А меня зацепило.

Аккордеон заиграл снова, словно подбадривая марионетку встать и лететь. Это немного успокоило взрослых, и они не стали уходить. Кукла билась, дергалась, копошилась, а потом снова поднялась в воздух — пусть ноги беспомощно болтались, но она летала! И уже через минуту ты забывал про эти болтающиеся ноги.

Пока аккордеон не умолк снова. Актер в маске достал ножницы и перерезал нить, державшую одну из рук. На этот раз жизнерадостный мотивчик звучал как глумление над куклой, которая корчилась на полу, пытаясь подняться. По небольшой толпе пробежал ропот, родители с детьми начали поспешно уходить. Марионетка билась, словно выпотрошенная рыба, сухо и глухо стуча о картонный пол. Наконец она рванулась вверх, жалко протягивая к небу единственную целую руку, и тут же опять свалилась.

Она забилась и задергалась в судорогах, а потом — вопреки всему — снова поднялась! Единственная работающая рука отчаянно гребла воздух, пока остальные конечности висели мертвым грузом, но она летала! Она все еще могла лететь!

Очередной фальшивый визг аккордеона — и ты уже понимаешь, что произойдет. Оставшиеся родители утянули детей прочь, хотя те всё оглядывались через плечо, пока актер в маске подрезал последние нити. Марионетка рухнула на пол. Аккордеон заиграл снова — ту же самую мелодию, но теперь в ней слышалась злоба. Кукла лежала без движения. Я гадал, что же будет дальше. Может, прилетит кукольная птичка и поднимет её? Или с небес спустятся нити, скрученные из Надежды, и прикрепятся к ее конечностям? Но кукла просто лежала, пока пиликал аккордеон. Наконец занавес закрылся. Зрители спешно рассеялись.

Всех остальных отпугивал этот мрачный, депрессивно-восточноевропейский дух, которым веяло от представления, но только не меня. Я просмотрел следующие пять показов. Мамины куклы всегда кричали: «Любите меня! Смотрите на меня!» А эти ребята создавали кукол, которых хотелось ненавидеть.

Когда закончился последний спектакль, я остался единственным зрителем. Разошлись даже бездомные. Высоченный лысый мужик с рыжей бородой вышел из-за ширмы и начал разбирать сцену, а его напарница, которую он звал Сэди, пошла за машиной. Сэди сложно было назвать красивой. Вьющаяся швабра волос, слишком много мелких зубок, лисьи глазки и фигура, далекая от обложек журналов. Но в ней чувствовалась какая-то тайна, и я не стыжусь признаться, что влюбился по уши в ту самую секунду, когда верзила бросил ей ключи, а она поймала их на лету одной рукой.

Я заговорил с верзилой единственным доступным мне способом: заявив, что это было лучшее зрелище в моей жизни, и выгреб ему все свои деньги. Вышло всего шесть долларов, но я вспомнил мамины науки и предложил помочь с погрузкой.

Сэди подрулила на огромном старом желтом универсале, и, не подумайте ничего плохого, но сексуальная девчонка за рулем здоровой колымаги — это самое прекрасное зрелище, созданное Богом. За эти пять минут я влюбился в нее так сильно, как не влюблялся ни в кого за всю свою жизнь.

Я помогал им таскать вещи и молол языком без остановки. Уверен, со стороны это звучало как бессвязный бред, но желание помочь, судя по всему, сработало, потому что когда я спросил, можно ли мне работать с ними, длинный ответил: «Приходи завтра к трем в Медфорд. Посмотрим, на что ты способен».

Он дал мне адрес, и они умчались, оставив меня стоять в сизом облаке выхлопных газов под вечерним дождем на Гарвард-сквер. А я стоял и чувствовал: со мной наконец-то случилось что-то настоящее.

Дом 523 по Уилер-стрит ничем не отличался от соседних зданий возле Дэвис-сквер, разве что на лужайке перед ним не стояла статуэтка Девы Марии и на заборе не висела желтая лента. Когда Сэди открыла дверь, она не улыбнулась и не поздоровалась, лишь бросила:

— Заходи. Все на заднем дворе делают члены.

Бородатого верзилу звали Ричард. Он работал в паре с парнем по имени Кларк. У Кларка было телосложение солитера — невероятно длинный, невероятно бледный, с угловатым лицом немецкой актрисы и вертикальным взрывом жестких черных волос на голове. Его туфли покрывало столько заплаток, что казались сплошь перемотанными армированным скотчем, а аура гениальности разила от него, как немытые подмышки. Если я скажу «Витгенштейн», то парень, которого вы себе вообразите, будет выглядеть вылитым Кларком.

И Сэди не соврала: они действительно делали члены. Здоровенные, фута по три-четыре в длину, и поменьше, словно облепленные вокруг рулонов кухонных полотенец. Они обмазывали их папье-маше и подвешивали к навесу на заднем дворе, точно «музыку ветра». Выглядели они как колбасы из газетной бумаги, и слава богу, потому что раскрась они их под настоящие пенисы — не уверен, что я смог бы такое переварить. Не настолько уж я был раскрепощенным.

Они показали мне, что делать, и остаток дня я ваял эти члены вместе с ними. Они болтали между собой, а я с радостью слушал и впитывал каждое слово. До чего же приятно было чувствовать, что к тебе относятся как к равным.

Газетные члены на самом деле были ракетами в форме фаллосов. К маршу протеста против войны на этих выходных нам нужно было подготовить тридцать пять штук для активистов из группы «Радикальные феи». «Феи» зашивались с пошивом костюмов и спихнули фаллические ракеты «Органу», потому что знали Кларка. Каждый должен был нести фаллос-ракету как волшебную палочку, а пятерым выпадала честь быть «гробоносцами» для огромной двухметровой ракеты.

Мы сушили их феном и грунтовали белым, чтобы газетный текст не просвечивал сквозь розовую краску. Ричард прорисовал все шишки и вены, а Сэди шла следом за ним и выводила черной краской на боках: «ОМП» или «СКАД».

Они сказали, что не настаивают на моем приходе завтра, ведь погрузка начиналась в пять утра, а мне еще пилить и пилить на поезде до общаги. Но когда я вернулся в комнату, мой сосед со своим партнером по сцене глушили с ироничным видом дешевое пиво «Кольт 45» из полуторалитровых бутылок и деконструировали песни Бритни Спирс. Наша страна на всех парах неслась в сфабрикованную войну, где живые парни нашего возраста будут терять руки и ноги в пустыне, которую даже не найдут на карте, а мы отвечаем тем, что прячем головы в поп-культуру? Я поставил будильник на четыре утра.

Наши член-ракеты стали главным хитом парада. К концу дня ноги гудели, а горло содралось от лозунгов, зато я заслужил свое место в команде. Вернувшись на Уилер, 523, мы заказали китайскую еду, и я сидел в гостиной, слушая, как они костерят Линду — как я понял, она раньше работала с ними, но потом произошел какой-то раскол, и она откололась, основав собственный радикальный кукольный коллектив.

Я спросил, что у нас по планам дальше. Оказалось — очередной протест, на котором мы покажем уличный театр. После этого выступим в составе Большого Анархического Маршевого Оркестра Будущей Американской Войны на другой акции. А потом поставим фарсовую комедию на Копли-сквер под названием «Где-где-где мое ОМП?» — намек на Даблью, то бишь Джорджа Буша-младшего, сечешь?

Вот так я и примкнул к Движению.

Люди насмехаются над нами, потому что мы проиграли. Но мы пытались развернуть этот гигантский корабль! Миллионы людей по всему миру — полмиллиона только в Нью-Йорке! — били в барабаны, маршировали по улицам, кричали: «Опомнитесь!» Меньше двадцати процентов американцев поддерживали эту войну. Никто не хотел отправлять своих сыновей и дочерей на смерть в пустыню, но генералы собрались целыми тучами, да? И взгляните на мир, который они после себя оставили.

Двадцать лет бойни, восемь тысяч наших погибших ребят, а еще — и я знаю, у нас их считать не принято, ведь они не того цвета кожи и не из той страны, — но там погиб МИЛЛИОН человек. Миллион таких же, как ты, миллион таких же, как я, миллион отцов, миллион матерей.

И ради чего?

Я знаю, мы были просто кучкой юнцов с куклами, но я искренне верю, что мы могли это остановить, Лулу. Черт возьми, я правда верю, что у нас был шанс! И если это делает меня глупым наивняком, если ты думаешь, что я напился этой сектантской дряни, — что ж, пусть так. Но я лучше буду знать, что мы попытались и потерпели крах, чем то, что у нас вообще не было ни единого шанса.

Но знаешь, Лу, если честно? Чего я хочу на самом деле? Я отдал бы все на свете, лишь бы никогда никого из них не встречать. Я хочу повернуть время вспять. Хочу вообще во все это не влезать, потому что эти проклятые куклы сломали мне жизнь.