Луиза стояла в столовой. Слышно было лишь гудение вентилятора в ванной на коридоре. От запаха остывшей китайской еды и пиццы её уже тошнило, поэтому она взяла контейнеры и начала соскребать остатки в раковину. Хранить эту еду не имело смысла.

Она смыла китайскую еду в канализацию и включила измельчитель, затем выбросила коробки из-под пиццы в чёрный мешок для мусора, а следом — ракушки. Завязав мешок, она отнесла его в гараж и оставила рядом с мусорным баком, где лежал Рождественский вертеп с белками. Ей пришло в голову открыть крышку и проверить, на месте ли он, но она так и не смогла себя заставить. Вместо этого она подняла тяжёлый мешок и положила сверху. На всякий случай. Вернувшись в дом, она отмыла кухонные столы хлоркой. Отмыла раковину. Отмыла плиту. Отмыла пластиковую скатерть.

Она потеряла контроль и всё испортила. Не представляла, как теперь убедит Марка выставить дом на продажу. Они наговорили друг другу слишком много ужасных вещей. Она позволила дому снова превратить себя в ребёнка. А ведь Марк даже не знал самой страшной части истории.

Она ещё сильнее потерла стол — тот самый, за которым делала уроки в первом классе, пока мама готовила ужин с запахом печени. Луиза прошла в свою спальню за журналами, нужными для семейного коллажа, и по дороге миновала открытую дверь родительской спальни. На подушках сидел Папкин, широко улыбаясь в лучах позднего послеполуденного солнца; глаза его косили в сторону.

Всё замерло, пока Луиза смотрела. Как он выбрался из ямы, где она его закопала? Как оказался на кровати? Луиза подумала, что, может быть, ей просто мерещится, и поэтому осторожными шагами приблизилась, понимая, что не должна находиться в комнате родителей, но остановиться не могла. Дойдя до изножья кровати, она так и не смогла заставить себя подойти ближе.

Папкин выглядел как новенький. Жёлтый живот казался золотым, капюшон отливал цветом хрустящего конфетного яблока, лицо сияло чистотой. Луиза узнала потёртости на чёрных линиях вокруг глаз и рта, а также на кончике носа, и потому знала, что это тот же самый Папкин, но на нём не было ни единого разрыва от того, как он выкапывался из могилы, ни царапин на лице от прорывания сквозь землю, и нигде не осталось ни следа грязи.

Что-то щёлкнуло в мозгу у Луизы, и она увидела себя разделённой на двух девочек, стоящих в двух одинаковых спальнях, обе в одинаковых джинсовых платьях с божьими коровками. В одной спальне Папкин вернулся с того света. Вернулся и был зол, потому что она закопала его и бросила одного. Его гнев ощущался как жар.

В другой комнате Папкин сидел целый и невредимый, без единой пылинки на теле, и это было невозможно, ведь она его закопала, а значит, никогда и не хоронила с самого начала. Она никогда не хоронила его с самого начала, потому что он никогда не заставлял её делать плохие вещи. Она никогда не делала плохих вещей, потому что никогда не просила Марка выйти на лёд. Она никогда не просила Марка выйти на лёд, потому что любила брата и не хотела причинить ему вред, а куклы не разговаривают и не могут заставлять тебя что-то делать.

Луиза посмотрела на двух маленьких девочек, стоящих в своих спальнях, каждая в своём мире, и сделала выбор: здоровая Луиза повернулась и вышла из родительской спальни в мир, имеющий смысл, где куклы не живые, никто не причиняет вреда своим братьям, а воспоминания порой кажутся немного забавными. Другую девочку она оставила позади, стоящую в одиночестве в родительской спальне. И закрыла дверь перед этой маленькой девочкой, больше никогда о ней не вспоминая. До сегодняшней ночи.

После того случая в первом классе Луиза навсегда потеряла интерес к маминым байкам о куклах. Её потянуло к вещам реальным — понятным, очевидным и признанным всеми: к числам, математике, самосвалам и строительным кранам. Она рисовала лишь то, что действительно существовало: схемы, чертежи, архитектурные планы. В колледже она не баловалась ни грибами, ни марками с кислотой, а алкоголь позволяла себе лишь изредка — полбокала вина. Если же на улице ей попадался человек в состоянии психоза, она держалась подальше, а в следующий раз старалась обходить эту улицу стороной.

Вымыв руки в раковине средством для мытья посуды, она вытерла их бумажным полотенцем и выключила настольную лампу. По углам тут же сгустились тени. Затем Луиза выключила подсветку над вытяжкой на кухне, зажгла свет в коридоре и, пересилив себя, подошла к двери ванной, чтобы включить там свет и вентилятор. Плотно прикрыла дверь. Что бы там ни затаилось, она разберется с этим утром. После этого прошла в свою спальню и закрыла дверь за собой.

Она выдохнула. «Теперь я в безопасности». Сняв джинсы, она аккуратно сложила их и положила на отцовское офисное кресло, а самим креслом подперла дверную ручку. Выключив свет, Луиза в темноте метнулась к кровати; от ледяного воздуха её голые ноги мгновенно покрылись мурашками. В доме стоял настоящий дубак. Забравшись под одеяло, она поставила будильник на шесть утра. Чем скорее она уснет, тем скорее наступит утро. Ей нужно было взять зубную щетку. Ей нужно было принять душ.

Ей нужно было вернуться в отель.

Луиза вынырнула из сна, но тут же снова провалилась в небытие, словно её качало на волнах во время шторма. Одной ноге стало холодно; очнувшись чуть сильнее, Луиза поняла, что нога свешивается с края кровати. Едва соображая спросонья, она поджала её под одеяло. Посреди спальни, в пятне света от уличного фонаря, на полу сидела Поппи и играла с Папкиным.

«Нет, Поппи, это грязное, это нечистое, положи на место. Поппи, отдай маме».

Из дыры в кукольном рукаве Папкина капал ломейн с белым рисом, но рис пульсировал — и Луиза ужаснулась, поняв, что это личинки, а длинные коричневые макаронины шевелились и извивались. Ей нужно было крикнуть Поппи «нельзя», но тело не слушалось, пока её дочь медленно заталкивала ручонку в склизкое, гнилое кукольное нутро... И Луиза в ужасе рывком села на кровати. Вокруг была темнота, а в ушах всё ещё звенел её собственный крик: «Стой!»

Она сидела, откинувшись назад и упершись руками в матрас. Эхо её голоса ещё витало в спальне, губы дрожали, в горле пересохло. В первую секунду её охватила паника — тени вокруг казались чужими, но потом Луиза вспомнила, что находится в своей старой детской комнате. Всё в порядке. Она в безопасности. Ей ничто не угрожает. Это был просто кошмар.

Дверь в спальню была распахнута.

Каждая мышца в её теле напряглась. Луиза замлела. Она въелась взглядом в темноту, всматриваясь в тени до тех пор, пока перед глазами не поплыли чёрные мушки. На противоположной стороне комнаты что-то припало к полу и тихо, влажно и тяжело дышало.

В комнате вместе с ней находилось что-то живое.

«Я же придавила мешком мусорное ведро, белки не могли выбраться... Я закрыла дверь в ванную... Я же подперла ручку креслом...»

Луиза медленно опустилась обратно на подушку, судорожно лихорадочно соображая. Ей нужны штаны и телефон. Потом забрать ключи — и к машине. Обувь не нужна. Главное — выскочить из этого дома. Ей нельзя оставаться здесь одной. Как можно тише она протянула руку к тумбочке за телефоном, и тут что-то вцепилось ей в запястье.

— А-ах! — вскрикнула Луиза и рванулась назад, но эта дрянь держала крепко. Холодное, мокрое и живое, оно облепило её запястье и стиснуло с такой силой, что в кончиках пальцев больно запульсировала кровь.

Луиза слетела с кровати, но что бы это ни было, оно потянулось за ней — тяжелый, содрогающийся, живой комок, мертвой хваткой вцепившийся в её руку. Тварь сократилась всем своим мускулистым телом и проползла на несколько сантиметров выше по предплечью. Луиза изо всех сил взмахнула рукой и резко стряхнула её. Тяжесть спала, что-то со свистом пролетело через всю комнату, с грохотом врезалось в стену и отскочило прямо в пятно уличного света посреди пола.

Папкин.

«Ты оставила меня одного, ты оставила меня позади, ты пыталась забыть обо мне, ты бросила меня в темноте».

Невероятно, без всякой посторонней помощи, он наклонился вперёд и неустойчиво поднялся на свои маленькие культи. Пустая втулка от перчатки болталась позади него, словно хвост. Он выпятил грудь, повернул к ней лицо, и они посмотрели друг на друга.

Папкин вернулся. И ненавидел её.

Его маленькое пластиковое лицо исказилось, подбородок смялся и треснул, когда крошечный рот широко раскрылся, и он зашипел на неё. Затем бросился вперёд, надвигаясь на неё; тело судорожно выпрямлялось и сжималось, двигаясь быстрее белки. Он выскользнул из бликов уличного света в тень, устремляясь к её ногам.

«Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет!»

Она рухнула назад на кровать и подтянула ноги к себе, но Папкин уже карабкался по свисающему до пола одеялу. Если бы он дотянулся, она бы умерла — она не могла позволить ему прикоснуться к себе. Сердце колотилось в груди. Она увидела, как верхушка его остроконечного капюшона показалась над краем кровати, совсем как в детстве, и из горла Луизы вырвался тихий всхлип, словно у маленькой девочки.

«Я не маленькая девочка».

Эта мысль пронзила её, как молния. Она прыгнула к открытой двери.

Приземлилась тяжело на одну лодыжку, качнулась вправо, чуть не упала, но не остановилась. Услышав за спиной злое шипение и глухой удар Папкина об ковёр, она выбежала в коридор, одним плавным движением схватила офисное кресло и швырнула его назад, надеясь раздавить преследователя.

Кресло глухо ударилось о стену и затрещало на полу. Она бежала по коридору; между ней и входной дверью была лишь темнота. Мимо закрытой двери ванной, мимо кабинета... Свет из дверей на террасу падал на ковёр, и вдруг что-то полоснуло её по голеням.

Она сильно упала, выставив руки, чтобы смягчить удар; ладони ударились о деревянные планки, затем о ковёр, и она оказалась в клубке острых деревянных рёбер. Попыталась перевернуться, но ноги были зажаты. Тут она поняла: это был один из столовых стульев, лежащий на боку. Как?...

Папкин стащил его в коридор. На случай, если она побежит.

Страх придал ей сил выдернуть ноги из пут деревянных перекладин. В темноте она встала, но ушибленные ноги заставили её споткнуться. Она шагнула, чтобы удержать равновесие, и нога провалилась в другую ловушку из деревянных планок и жёстких краёв. Она снова тяжело упала, приземлившись на ягодицы. Не успев встать, услышала, как что-то тяжёлое бежит к ней по ковру коридора. Попыталась высвободить ноги из стула, затем оттолкнулась назад пятками и ладонями... Наступила тишина, и тут что-то ударило её в грудь, словно пушечное ядро.

— Уфф! — выдохнула Луиза, когда воздух вырвался из лёгких.

Левой рукой она схватила тяжёлое тело Папкина и оттолкнула от лица, но он вцепился в рубашку. Она схватила его правой рукой, и что-то укололо её в подушечку большого пальца; она дёрнула руку назад. Мышцы живота расслабились, и без поддержки вес Папкина опрокинул её на пол.

Лунный свет, проникающий через двери на террасу, осветил Папкина, стоящего у неё на груди. Он улыбался так хитро, так широко и таинственно, что мозг Луизы щёлкнул.

«Слуховые галлюцинации. Зрительные галлюцинации. Тактильные галлюцинации. Классическая Луиза».

Она протянула руку, чтобы столкнуть его с себя, но он нырнул под её руку, заполнив собой всё поле зрения. Что-то серебряное блеснуло в его кулачке, поймав свет, и мозг мгновенно зарегистрировал: швейная игла. В тот же миг он вонзил её ей в левый глаз.

Инстинктивно она моргнула, и веко сложилось вдвое так, как никогда в жизни не складывалось, — словно внутри торчала игла, мешая ему закрыться полностью. И Луиза...

«О боже, в моём глазу игла, Папкин воткнул мне в глаз иглу!»

...запаниковала и ударила его свободной рукой. Почувствовав в ладони его мягкое тело, она сжала пальцы, дёрнула, ощутила, как рвётся воротник, за который он вцепился, и перебросила его через плечо. Раздался удар о стену между столовой и гостиной, а затем глухой стук об ковёр.

Она вскочила на ноги; веко судорожно дрожало. Она ставила стулья между собой и тем местом, где, как ей послышалось, он упал. Видела его одним глазом; второй расплылся и плавал в слезах. Хотела закрыть его, но веко постоянно задевало за иглу, и она чувствовала, как тонкая серебряная заноза перекатывается внутри глазного яблока. По лицу текла жидкость.

«Пожалуйста, пусть это будут слёзы. Только не кровь. Только не студень. Пусть это будут слёзы».

Папкин стоял в пятне лунного света от дверей на террасу, раскачиваясь и перенося вес с боку на бок. Левое веко Луизы трепетало, как пойманная бабочка, и она не могла остановить эту дрожь. Почувствовав скольжение, она поняла: веко проталкивает иглу глубже в глазное яблоко.

Зрение Луизы поплыло, тёмный коридор и лунный свет смешались. Она заставила себя двумя пальцами отвести дрожащие ресницы и нащупать маленький острый шип, выступающий из гладкой влажной поверхности. Схватив его в тот момент, когда он почти полностью ушёл в глаз, она сжала его между двумя ногтями, словно щипцами, и вытащила.

Веко, наконец освободившись, щёлкнуло, закрываясь, — и именно в этот миг Папкин, выскочив из лунного света, бросился на неё. Луизе следовало перепрыгнуть через него и бежать к входной двери, следовало сделать хоть что-нибудь, но нервы сдали. Она развернулась, помчалась в свою спальню и хлопнула дверью, но Папкин ударился в неё прежде, чем та закрылась, и протиснулся внутрь. И...

«Слуховые галлюцинации. Зрительные галлюцинации. Тактильные галлюцинации».

«Честное слово, надеюсь умереть, если вру... воткнуть иглу в мой глаз...»

Папкин на полной скорости нёсся на Луизу. В блике уличного света она увидела дверцы шкафа — единственные другие двери в комнате — и побежала к ним, молясь успеть вовремя. Она буквально ввалилась в шкаф, распахнув створки; правое плечо ударилось о заднюю стенку, когда она приземлилась на ковёр. Перевернувшись, она увидела Папкина, бегущего на неё на своих культях и ножках, с выражением чистой ненависти на лице. Она попыталась закрыть дверцы, но знала: на этот раз деваться некуда.

Кончиками пальцев она скребла по жалюзийным планкам, загибая ногти, и тащила створки, пытаясь сомкнуть их как раз в тот момент, когда Папкин врезался в них, заставив двери задрожать на рельсах.

На секунду ей показалось, что она его защемитла: его культи заскребли и зацарапали по планкам. Но тут ещё одна швейная игла вонзилась ей в палец, и она отдёрнула руку. Ничто больше не сдерживало Папкина; он сдвинул дверь в сторону, шипя от ярости. Луиза услышала, как створка заскользила назад по рельсу; Папкин придвинул своё лицо к её лицу... И вдруг что-то оттащило его прочь. Он полетел от Луизы через всю комнату, в тень.

Над Папкиным нависла огромная тень. Внутри дома сверкнула молния, оглушив её и наполнив пазухи запахом металлического дыма. Молния вспыхнула снова, раздался плоский шлепок, и во второй вспышке она увидела Марка. Он стоял на другом конце её детской спальни, держа в обеих руках уродливый чёрный пистолет, целясь в Папкина на полу и нажимая на курок раз за разом, пока клочья кукольной ткани не заполнили тёмную комнату.