— Да меня там даже не было! — сказала Луиза, обращая всё в шутку, в очередную забавную байку о брате. — Ты всё неправильно помнишь.

«Ты мерзкая!» — завопил у неё в голове Папкин. «Ты мерзкая, мерзкая, мерзкая, и никто больше никогда не захочет с тобой играть!»

— И как же, по-твоему, всё было? — спросил Марк.

Они сидели друг напротив друга под резким, слепящим светом настольной лампы. Воздух в доме казался сырым и быстро остужал еду: пицца выглядела засохшей и черствой, китайская лапша застыла в картонных коробочках.

— Мы играли у них во дворе с сосульками на поливалке, — ответила Луиза, судорожно цепляясь за свою версию. — А ты ушёл к пруду и провалился. Я даже не знала, где ты.

— Всё было вообще не так, — отрезал Марк.

«Ты мерзкая, мерзкая, мерзкая...»

— Тебе было два года, — сказала Луиза. — Я и не думала, что ты вообще это помнишь.

— А ты и не спрашивала, — ответил он. — Конечно, тебе было бы удобнее, если бы я всё забыл. Никто в семье об этом не заикался, потому что всем так проще — сделать вид, будто ничего и не было.

— Мы были детьми, — сказала она. — Это был ужасный несчастный случай, а в детстве всякое бывает.

— Я всю жизнь ждал, что хоть кто-нибудь заговорит об этом, — сказал Марк. — Что хоть кто-то из вас признает, что это произошло. Но вы все молчали.

— Признает что? — перебила Луиза. — Ты ещё комиссию по установлению истины и примирению созови! Из-за того, что я сколола зуб, или из-за того, что у тебя кровь из носа пошла, потому что ты в нем расковырял? Ты ушёл к пруду и провалился под лёд. Да, это было страшно, но это просто несчастный случай!

— Я видел, как ты повернулась и ушла, — сказал Марк. — Спорим, ты и не думала, что я замечу, а я всё видел.

«Ты даже не представляешь, насколько всё хрупко, — подумала Луиза. — В один прекрасный день у тебя в голове что-то щёлкает, и вот ты уже проваливаешься под лёд, а куклы указывают тебе, как жить. И если ты свалился в эту кроличью нору, значит, твой разум сломан и назад дороги нет».

— Мне жаль, что в твоей памяти всё осталось именно так, — натянуто произнесла Луиза. — Должно быть, это ужасно. Но на самом деле всё было иначе.

— Хватит указывать мне, что я помню, а что нет! — гаркнул Марк. Его голос эхом отскочил от стен, прозвучав резко и металлически.

— Марк, — попыталась мягче начать Луиза, вкладывая в голос максимум сочувствия, — память устроена очень сложно...

— Я помню, каким тяжелым всё стало, — перебил он. — Помню, как меня затягивала вода, как было холодно — так холодно, что кожу жгло. Мне больше никогда в жизни не было так холодно! Я помню, как открыл рот, чтобы вдохнуть, а у воды был медный вкус. Помню вспышку серого неба, кромку льда и то, как ты смотришь, как я тону... А потом ты просто повернулась и ушла. Это мое самое первое воспоминание в жизни. Ты бросила меня тонуть!

— Нет, — перебила его Луиза. — Всё было не так!

Она чувствовала себя как мультяшный койот, бегущий по воздуху над пропастью: единственное, что удерживало её от падения, — это слепая уверенность в том, что под ногами всё ещё твердая земля.

— Ты думала, я ничего не помню, — сказал Марк. — Вы с мамой и папой решили: если молчать, всё само рассосется. Но я помню.

— Когда я не смогла тебя найти, я сразу побежала в дом и позвала маму с мистером Кэлвином! — ответила Луиза. В памяти всплыло, как она сидела у камина, пока с дивана доносился негромкий гул взрослых голосов. Вспомнился новенький «Спирограф», который она разложила перед собой — такой новенький, аккуратный и правильный.

«А где Марк?»

«На горшке сидит».

«Ты мерзкая, мерзкая, мерзкая...»

— Тебе было пять лет, — безжалостно чеканил Марк. — Ты сама велела мне идти на лёд, а когда я провалился, бросила меня тонуть! Тебя должны были отправить к психиатру за попытку убийства, но вместо этого все сделали вид, будто ничего не было. Потому что Луиза у нас идеальная.

От страха Луиза разозлилась.

— Ой, да неужели? Единственный рыцарь правды найдется! — огрызнулась она. — Никто не помнит событий двухлетнего возраста!

Марк сдёрнул застывший пласт сыра с куска пиццы.

— Мне было четырнадцать, когда мы поехали от церкви в горнолыжный лагерь, — сказал Марк, скручивая сыр в плотный шарик. — Мы пошли на каток, я впервые ступил на это замерзшее озеро, и меня накрыла паническая атака. И я... вспомнил. Всё. Я рассказал Аманде Фокс, потому что надо было хоть с кем-то поделиться. Она единственная, кто мне поверил. А когда вернулся домой, я спросил маму. Я ждал, что она скажет: «Мне так жаль», заставит тебя извиниться, и всё наладится. А она заявила, что ничего этого не было!

— Потому что ничего и не было! — стояла на своем Луиза.

— Папа тоже сказал, что я всё выдумал, — продолжал Марк. — Но я-то знаю! Я всё помню.

— Ты сам-то себя слышишь? — спросила Луиза с максимальной степенью скепсиса. — В лыжном лагере у тебя разблокировались травматичные вытесненные воспоминания, и это развязало тебе руки? Вот как ты оправдываешь то, что стал таким уродом? «Она первая начала»?

— Ты сама это сказала! — крикнул Марк через заваленный коробочками и коробками стол. — Есть правда, а есть ложь! И то, что помню я — это правда!

Эхо его крика долго угасало в комнатах, а потом повисла тяжелая тишина. Наконец Луиза произнесла:

— И после всего этого они отправили тебя в один из самых дорогих колледжей страны, а ты его благополучно вылетел.

Она не намерена была позволять ему строить из себя жертву.

Марк коснулся взглядом дверного проёма в гостиную.

— На первом курсе мне было тяжело, — пробормотал он.

— Ну ещё бы, от беспрерывных тусовок кто угодно устанет, — язвительно заметила Луиза.

Жестяная банка в руке Марка с хрустом смялась.

— Ты понятия не имеешь, — прорычал он, словно пёс. — Ты вообще ничего обо мне не знаешь! В нашей семье полно вещей, о которых принято молчать. Мама молчала о своем прошлом, папа — о своем, а мы с тобой молчим обо всём подряд.

«Это безумие. Полный бред. Он всё путает, он врет — Марк всегда так делает! Раздувает муху из слона, устраивает шекспировскую драму, где он главный мученик».

Луиза глубоко вдохнула густой, холодный воздух, пропахший застывшим жиром, наполняя им носоглотку, пока в груди не заныло от напряжения, и с шумом выдохнула.

— Мама и папа умерли, Марк, — ровным тоном сказала она. — Мама всю жизнь ходила подавленной, потому что родители возненавидели её после смерти дяди Фредди. Папины родители возненавидели папу за то, что он женился на маме. А мы с тобой не общаемся просто потому, что мы слишком разные люди! Нет никаких мрачных тайн, нет мировой закулисы и дома с привидениями тоже нет. Никто не пытался тебя убить...

«...на заднем дворе нет никакой куклы...»

— ...ты просто несчастен и боишься признать, что родителей больше нет и ты уже никогда не успеешь выяснить с ними отношения.

— Это у меня неразрешенные проблемы? — вскинулся Марк. — Чуть что вспыхнет, ты сразу затворяешься в своей комнате! Ты липла к папе, потому что папа чувств не проявлял. Ты сбежала на самый дальний край страны, лишь бы подальше от дома, ты со мной не разговариваешь, игнорируешь семейные праздники! Ты даже на Рождество не приезжаешь...

— Я перестала приезжать, потому что ты нажрался и заставил нас тащиться в «Пицца-Чайниз» после того, как мама целый день простояла у плиты! Ты заказал всё меню и вырубился прямо за столом!

— Тебе никто слова против не скажет, Луиза, потому что все до смерти боятся твоей мины! — отрезал Марк. — Все только и мечтают о твоем одобрении. Мама мечтала. Папа мечтал. Я с четырнадцати лет ждал, что ты извинишься за то, что пыталась меня утопить! Вся семья годами мне врала, лишь бы тебя, не дай бог, не расстроить, а ты все равно смотришь на нас как на грязь под ногами. Я вообще удивлен, что ты сподобилась на похороны приехать. Я сам всё организовывал только потому, что думал, ты даже не почешешься.

Марк с грохотом оттолкнул стул. Тот ударился о стену, и Марк грузно поднялся из-за стола.

— Пойду отлипну, — буркнул он и выскочил из кухни.

В ванной загудел вытяжной вентилятор. Луиза вдруг слишком отчетливо ощутила присутствие могилы Папкина на заднем дворе. Она не вспоминала о ней годами, но сейчас всё всплыло перед глазами. Она увидела, как копает яму, как заталкивает туда вопящую тушку Папкина; почувствовала царапины на предплечьях и острую боль от укуса на кончике пальца.

— Луиза! — крикнул Марк из ванной.

Голос звучал испуганно. Настолько испуганно, что она подскочила и помчалась по коридору. Марк застыл в дверном проеме, уставившись на кафельный пол. Луиза протолкнулась мимо него, и от ужаса у неё всё внутри сжалось.

Куклы, изображавшие Марка и Луизу, стояли по обе стороны от унитаза, словно одревесневшие трупы, и таращились на застывших в двери людей. А на стене между ними дрожащей рукой, ярко-красной помадой было выведено:

МАРК ВЕРНИС ДАМОЙ

Луиза сразу заметила, что ладони кукольной Луизы вымазаны помадой, откупоренный тюбик валяется на полу, а рваный край туалетной бумаги колышется под потоком воздуха из вентиляции. Блестящие мертвые глаза кукол и частое, рваное дыхание Марка заставили её вздрогнуть. В ушах стоял монотонный гул вытяжки.

— Это твоих рук дело? — спросил Марк; в его голосе мешались паника и ярость.

Ей вдруг стало неуютно от того, насколько он крупнее её. Она взглянула ему в лицо — Марк выглядел абсолютно искренним. Но тут же вспомнила о переставленных куклах, о паузе между тем, как зажглись лампочки в ванной и раздался его крик, и всё сразу поняла.

— Да пошёл ты, — выплюнула она, отступая на шаг и качая головой. — Отличный спектакль, Марк, но пошёл ты к чёрту.

Он насупился, с искренним замешательством глядя на неё, а потом до него дошло, в чём его подозревают.

— Ты думаешь, это я сделала?! — петушиным дискантом выкрикнул он.

— А кто ещё? Призраки мамы и папы? — разозлилась Луиза на то, что на секунду поддалась испугу.

Она вспомнила детский рисунок, приклеенный к зеркалу, кукол перед телевизором — все эти дурацкие выходки, которые он вечно выкидывал. И вот он стоит здесь и продолжает ломать эту комедию!

— Это не я! — крикнул Марк, шагнув к ней.

— Назад! — строго сказала она. И она не шутила: ей уже приходилось видеть Марка в бешенстве.

Пораженный её тоном, он замер, закрыл глаза и со свистом втянул носом воздух.

— Я уезжаю, — сказал он, открыв глаза. — И тебе советую убираться отсюда.

— О-о-о, прямо поджилки трясутся, — с сарказмом ответила Луиза.

— Повзрослей уже! — рявкнул Марк. — Что бы ты ни натворила в прошлом, я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь стряслось.

— О господи, опять эти шекспировские страсти! — сказала Луиза и принялась передразнивать его плаксивый тон: — «Ты пыталась меня утопить! Почему меня никто не любит? Мне приходится работать, чтобы не вылететь из колледжа! В нашем доме привидения!» Да ты точная копия мамы! Из всего надо устроить балаган с собой в главной роли. А всё потому, что ты не в силах признать: твоя жизнь — унылая пустышка. Мама умерла. Папа умер. Дом пуст. И ты совершенно один.

Марк опешил, словно получил пощечину. Но тут же расправил плечи.

— Вот, значит, как ты обо мне думаешь? — спросил он. — Что я конченый неудачник?

— Я этого не говорила... — начала Луиза.

— Да какая разница! — отмахнулся Марк. — Может, я и не такой умный, как ты, но у меня хватает мозгов понять: когда чертовы жуткие куклы начинают писать послания на стенах, пора убираться к чертовой матери.

— Поздно ты взялся играть роль заботливого брата, — отрезала Луиза. — Ты хоть раз вспомнил про день рождения моей дочери? Ты не пишешь, не звонишь, а при встрече ведешь себя как свинья и обвиняешь меня в покушении на убийство! На похоронах родителей ты злорадствовал из-за завещания. Я прекраснейше обходилась без тебя все эти годы, так что не надо тут изображать родственную любовь.

Не роняя больше ни слова, даже не предложив убрать весь этот бардак, Марк развернулся и пошагал к выходу. Луиза глазам своим не верила, но Марк оставался верен себе: чуть что — сразу в кусты.

— И что теперь, я должна бояться, что злые куклы меня придушат? — выкрикнула Луиза, идя за ним к крыльцу. — В них что, вселились духи мамы и папы?

Она спустилась за ним к пикапу.

— Мне не одиннадцать лет, — сказала она. — Меня больше не напугаешь страшилками про жуткие беличьи чучела. Номер не пройдет, я взрослый человек!

Марк остановился, повернулся к ней и вдруг улыбнулся.

— Знаешь, о чем я часом вспоминаю? — спросил он. — О том вечере, когда нам было десять и пять.

— Понятия не имею, о чем ты, — ответила Луиза.

— Это было летом, мама уехала на очередную кукольную конференцию, а с нами остался папа, — проговорил Марк. — Кажется, в июле.

— Смутно помню, — ответила Луиза, гадая, к чему он клонит.

— Ты спросила, хочу ли я сделать кое-что крутое. А меня раньше никто не спрашивал, хочу ли я сделать что-то крутое, — сказал Марк. — Папа ушел спать, мы досмотрели «Тёрнера и Хуча», а потом ты просто встала и скомандовала: «За мной». Мы вышли через заднее крыльцо и махнули через забор. Посреди чертовой ночи! Это как раз было после той сатанинской паники, когда в Албемарле похитили девочек: у всех была паранойя, детей после заката из дома не выпускали. Я просто обалдел. Весь наш район той ночью казался совсем другим. Будто во всем мире остались только мы вдвоем.

Мы поглазели в окна Митчеллам, переставили садовых гномов у Эвереттов, а потом ты спросила, боюсь ли я призраков. Я ответил «Еще чего!», хотя мне было до смерти страшно, и ты повела меня на кладбище. Луна светила так ярко, тени казались практически черными, а надгробия будто фосфорицировали. Ты взяла меня на слабо — перебежать кладбище из конца в конец. Я ответил тем же, и мы разбежались в разные стороны, а потом встретились посреди ограды. В жизни я так не пугался! Я тебе не рассказывал, но я едва не струсил и не сбежал. Единственное, что меня удержало, — я не мог бросить тебя одну среди могил.

Где-то вдалеке залаяла собака.

— Когда мы побежали, я потерял тебя из виду, — продолжал Марк. — Подумал: вдруг тебя сцапали призраки? И когда наконец увидел тебя, у меня аж от сердца отлегло. А потом ты споткнулась о надгробие, растянулась на земле и громко пукнула! Мы потом удержаться не могли от смеха.

Луиза вспомнила. Ей явственно представилось, как они сидят на корточках, сухие ветки и желуди колют задницу, в душном ночном воздухе висит зловоние, а Марк машет ладонью перед носом и хохочет до икоты, подпрыгивая на месте. А она сама задыхается от смеха, зажимает рот рукой, от этого снова пукает, и они заходятся в новом приступе хохота.

— И сейчас я обращаюсь именно к той моей сестре: не ночуй здесь, — тихо произнёс Марк. — Что бы между нами ни было, я не хочу оставлять тебя одну в доме с призраками. Приезжай утром, заберешь вещи — и домой. Дом я продавать не буду. Во всяком случае, пока. Что бы за дрянь тут ни поселилась, уйдут годы, пока всё выветрится.

Казалось, он и правда переживает за неё. Луиза посмотрела на свой «Киа», стоявший на подъездной дорожке, и понимала: можно попросить его подождать минутку, забежать в дом, погасить свет, сгрести вещи и поехать в отель, где под горячим душем можно смыть с себя стойкий запах жареных спринг-роллов и томатного соуса.

«Нет».

Луиза не позволит превратить этот дом в комнату страха.

Она не позволит Марку разыгрывать из себя героя в этой вымышленной драме.

Кукольник не приказывал ей убивать маленького Марка.

Она не пыталась убить Марка.

Это он расставил эти дурацкие куклы в дурацкой ванной.

Существовали реальные вещи и выдумки, а призраки были чистой водой выдумкой.

— Привези мне утром зеленый чай из «Старбакса», — сказала она. — А потом ты признаешь, что никакой чертовщины в доме нет, мы наберем риелтору и выставим участок на торги.

Марк печально качнул головой и залез в кабину пикапа. Грузовик качнулся под его весом. Дверца захлопнулась с оглушительным в ночной тишине треском. Пассажирское стекло со скрипом поползло вниз.

— Я же как лучше хочу, — сказал он.

Вид у него был как у паршивого актера в очередном херовом спектакле на Док-стрит.

— Да иди ты, — ответила Луиза.

Двигатель взревел, и стекло поползло вверх. Луиза отступила на шаг.

— Чай не забудь! — крикнула она вслед, но пикап уже тронулся.

На повороте блеснули стоп-сигналы, и пикап пропал из виду; гул мотора быстро растворился в мертвой тишине. Не трещали сверчки, не стрекотали кузнечики, даже собаки больше не лаяли. В окнах соседских домов не горело ни огонька. Луиза посмотрела на свой «Киа». Было бы так просто обождать пару минут, а потом закрыть дом и уехать в отель. Принять душ и вернуться спозаранку. Марк бы даже не узнал, что она уезжала. А наутро она бы выложила ему, что все его детские бредни — сплошная ахинея, что он кругом неправ; они бы вызвали нормального, адекватного риелтора, выставили бы дом на продажу, и она со спокойной душой улетела бы в Сан-Франциско к Поппи.

Но она — не Марк. Луиза не ищет легких путей. Луиза всё делает правильно.