Каждому ребенку на протяжении жизни достается немало мягких игрушек, но основной их состав обычно формируется годам к пяти. Луиза получила Красного Кролика — жесткого, тяжелого, сшитого из темно-красной мешковины — на свою первую Пасху в подарок от тёти Хани. Буффало Джонс, огромный белый бизон с воротником из мягкого пушистого меха, приехал вместе с папой с конференции по денежно-кредитной политике в Оклахоме. Дамбо, бледно-голубую копилку из твердой резины со съемной головой в форме диснеевской звездочки, Луиза приметила в комиссионном магазине и объявила «своей», когда ей было всего три года. Хеджи-Хогги, плюшевый ежик, приготовленный кому-то на Рождество, достался ей от кассирши в супермаркете: Луиза так влюбилась в игрушку, стоя в очереди, что заново заговаривала с ней при каждом походе за продуктами.

Но вожаком среди них был Папкин.

Папкин полюбился Луизе из-за того особого внимания, которым его одаряла мама. Мама не расставалась с ним с тех пор, как была в возрасте Луизы, и искренне обрадовалась, когда дочь выбрала его в качестве нового лучшего друга. Стоило Луизе просунуть руку внутрь Папкина, и кукла оживала. Она брала его с собой на автомобильные прогулки, где он высматривал всё в окно и восхищался миром; они сидели на полу в гостиной и рассказывали друг другу истории; он ходил с ней в библиотеку и помогал выбирать книги. Мама вплетала Папкина едва ли не в любой разговор.

— Чем сегодня занимался Папкин? — спрашивала она и внимательно слушала ответ Луизы.

— Как думает Папкин, это будет весело? — интересовалась мама каждый раз, когда папа объявлял о поездке на пляж или в Альгамбра-Холл.

Луиза лишь истолковывала мысли Папкина, переводя их для взрослых, но это всегда были именно его мысли. Она никогда не притворялась Папкиным, никогда не говорила от его лица — его мысли возникали в ее голове уже готовыми, и если она что-то улавливала неверно, Папкин сам ее поправлял.

В одну дождливую субботу всё пошло наперекосяк.

Дождь лил не переставая уже целую неделю, и воздух в доме казался тяжелым и сырым. Папа весь день пытался работать, пока мама давала урок музыки в гостиной. Луиза изо всех сил трясла кофейной банкой с монетами, точно маракасом, и вопила «Паук!» во всё горло, а Марк остервенело колотил деревянной ложкой по перевернутой кастрюле — и всё это вряд ли помогало папе высчитывать запасы зерна в Советском Союзе.

Ужинали рано. Люстра над обеденным столом едва разгоняла густеющие тени, и Марк впервые ел вместе со всеми, а не заранее, как обычно. Луизе это нововведение не нравилось: из-за него родители постоянно ссорились. Марк выплюнул на пол кусок курицы, и взрослые сцепились из-за правила пяти секунд. Потом папа спросил, почему Луиза должна давиться кесадильей, которая ей явно не по вкусу, вместо того чтобы поесть куриных наггетсов за компанию с Марком. Мама с папой пререкались без конца, пока у Луизы не раскололась голова.

Позже, когда ее уложили в постель, Папкин произнес:

«Папкину это не нравится. Нет, нет, нет. Этот мелкий никуда не годится. Он всё меняет. Папкин очень злится».

— Перестань, — прошептала Луиза в темноту: ей строго запрещалось говорить, что она не любит младшего брата.

«Папкин так сильно злится», — сказал Папкин.

— Ты меня пугаешь, — призналась Луиза.

«Иногда Папкин так злится, что хочет сделать что-нибудь очень плохое».

— Не говори так, Папкин, — попросила Луиза. Она почувствовала, как слезы выкатываются из глаз и стекают по вискам. — Я люблю тебя, Папкин. Я не хочу, чтобы ты злился. Марк уже большой, вот и сидит за столом со всеми. Мама сказала, так и надо.

Папкин молчал до самого утра, но Луиза знала: он затаил злобу.

Сначала она думала, что это её вина. Каждое утро она просыпалась и находила друзей разбросанными по полу лицом вниз, а Папкина — у себя на руке. Когда Луиза извинялась и спрашивала, что случилось, Буффало Джонс, Красный Кролик, Хеджи Хогги и Дамбо хранили молчание, но это было не спокойное, а тяжёлое молчание. Казалось, они слишком напуганы, чтобы говорить. Они боялись Папкина. И вместо того чтобы злиться на него, Луиза начала злиться на свои остальные мягкие игрушки, потому что сама тоже стала бояться Папкина.

— Почему ты позволил ему вытолкнуть тебя из кровати, глупый кролик? — спрашивала Луиза, встряхивая Красного Кролика с каждым словом. — Ты должен был оставаться под одеялом. Плохой кролик. Плохой, плохой кролик.

Затем она повернула Красного Кролика лицом к стене в наказание.

Папкин будил её посреди ночи, прижимаясь к лицу холодной влажной тряпкой, извиваясь всю ночь напролёт и тревожа сон каждым своим движением. Наконец, однажды ночью, уставшая и раздражённая, Луиза приняла меры. Папкина было труднее всего обнимать, поэтому Луиза больше всех любила Дамбо; когда же она вернулась из ванной и обнаружила слонёнка на полу с оторванной головой, а Папкина — восседающим на её подушке, по телу Луизы прокатилась волна ярости.

— Ты плохой! — прошипела она, схватила Папкина и понесла его к шкафу. — Никто другой! Ты занимаешь всё место и выталкиваешь остальных. Плохой Папкин. Тебя нужно наказать.

Она запихнула его в пластиковый контейнер внизу шкафа, захлопнула створки и изо всех сил натянула резинку через обе ручки, чтобы запереть их. Затем она приладила голову Дамбо обратно и осторожно забралась в постель, прижав игрушку к себе.

Луиза проснулась в темноте. Оранжевый отблеск уличного фонаря снаружи разлился лужей посреди пола. Она снова услышала звук, разбудивший её: глухой стук полой пластмассы, осторожное бряцание игрушек в шкафу.

Что-то мягко толкнулось в нижнюю часть дверец шкафа. Темнота затуманила зрение, и сквозь рой чёрных мушек она разглядела створки; ей показалось, будто одна из дверей начала раскачиваться взад-вперёд, проверяя резинку на прочность.

«Пожалуйста, держись, пожалуйста, держись, пожалуйста, держись», — повторяла она про себя раз за разом, потому что знала: это Папкин, и он очень зол. Его ярость ощущалась во всей комнате.

Она отвела взгляд от дверцы шкафа, бросив быстрый взгляд на друзей — единственных, кто мог ей помочь, — и тут же слизистые пересохли, а во рту стало полно песка: все они стояли лицом к стене. Повернувшись к ней спинами. Никто из них не мог противостоять Папкину. Луиза осталась одна.

На другом конце комнаты резинка лопнула, и дверца шкафа с приглушённым звуком поехала по рельсам. Она не стала смотреть. Не хотела видеть Папкина. Если она увидит Папкина, то умрёт.

«Я могу добежать до двери», — подумала она. «Я быстрее Папкина, у него нет костей, его ножки слишком мягкие».

Она сбросила одеяло и села, но было уже поздно.

В мгновение ока Папкин метнулся через чёрную щель между распахнутыми створками шкафа; его тряпичное тело пригнулось к земле, и он стремительно побежал на коротких ручках и ножках прямо к кровати. Затем он исчез, и она услышала медленный скрип у изножья; одеяло сдвинулось, сползло, стало тяжелее, и над краем кровати показалась макушка Папкина. Вот уже его мягкая маленькая рука легла ей на лодыжку, и он потащил себя вверх по её телу, не сводя чёрных глаз с её глаз.

Его тело двигалось по её телу с тошнотворной гибкостью, и казалось невыносимо тяжёлым. Она зажмурилась, когда этот вес переместился на бёдра, перевалил через колени, пополз вверх по животу и добрался до рёбер. Наконец он остановился, и она почувствовала, как он устроился прямо под подбородком, вдавливаясь в горло и затрудняя глотание.

«...пожалуйста... пожалуйста... пожалуйста...» — шептала она. «...пожалуйста... пожалуйста... пожалуйста...»

Выбора не было. Она открыла глаза. Маниакально улыбающееся лицо Папкина смотрело на неё с расстояния двух дюймов. Тот же маленький чёрный язычок, тот же курносый нос, то же бледное лицо, но сквозь эти чёрные глаза на неё смотрело ещё что-то. Что-то неподвластное ей, и Луиза поняла, что осталась в своей комнате один на один с чем-то по-настоящему опасным.

Лицо Папкина исказилось, сложилось изнутри, издав ужасный пустой звук, и его маленький рот раскрылся шире, чем она когда-либо видела. Луиза подняла руки к подбородку, пытаясь заслониться, но он наклонился вперёд, схватил пальцы её правой руки своими тупыми культяпками и опустил зияющую пасть на кончик одного из пальцев. Внутри его рта было холодно. Луиза попыталась отдернуть палец, но Папкин укусил. Сильно.

Края его рта давили на кончик пальца с постоянным, нарастающим усилием, превосходящим всё, что, по мнению Луизы, она могла бы вытерпеть, но она знала: если издаст звук, будет ещё хуже. Она почувствовала, как кость сдавилась, словно Папкин собирался откусить кончик, а затем он остановился.

Луиза жадно втянула воздух в опустевшие лёгкие и всхлипнула от облегчения. Папкин поднял голову, позволив пальцу выскользнуть изо рта, и тот пульсировал от боли.

«Ты будешь делать то, что скажет Папкин», — сказал он ей, «иначе Папкин сделает тебе больно».

Луиза уже ходила в детский сад и знала, что взрослые в таком тоне ожидают только одного ответа.

— Да, Папкин, — прошептала она.

Папкин дёрнулся от удовольствия и пополз по её пульсирующей руке, погружаясь в голодную дыру своего тела; она чувствовала, как он напрягается и волнообразно обвивает предплечье, хватаясь и держа намертво. Затем он снова устроился под подбородком, прижавшись к шее.

«Папкин будет так веселиться», — прошептал он.

Сначала Луиза боялась того, чего он от неё требовал, но вскоре поняла, что вещи, которые велел делать Папкин, были забавными. Она толкала Марка в спину, когда тот ковылял к машине, и он падал лицом в траву, а ей приходилось помогать ему встать. Мама с папой были довольны, когда она это делала. Говорили, что она хорошая помощница и чудесная старшая сестра. Однажды Папкин велел ей положить мамины ключи от машины в подгузник Марка. В другой день уговорил насыпать соли на пластиковый столик в столовой и сказать Марку, что это сахар. Он слизнул её, потом открыл рот, и густая жёлтая рвота потекла по подбородку и на комбинезон.

К её удивлению, чем больше забавных вещей она вытворяла с Марком, тем сильнее он хотел быть рядом с ней. Он ходил за ней повсюду. Приносил ей свои игрушки. Молча наблюдал, как она играет. Лип к ней. Возможно, она и принадлежала Папкину, зато Марк принадлежал ей.

Рождество раньше было любимым временем года Луизы. Папа пёк свой штоллен, и хотя никогда не было достаточно холодно для снега, камины горели круглосуточно, а люди сгребали листья и сжигали их кучами перед домами. Рождественские венки ярко зеленели на фоне красных входных дверей, а через окна гостиных виднелись мерцающие ёлки. Серые дни, пропахшие дымом и горелыми листьями, сменялись ясными, солнечными днями с ароматом хвои.

Луиза любила рождественские визиты. Люди зажигали красно-белые полосатые свечи и гирлянды, пекли печенье, и в их домах пахло свежей древесиной, тёплым кирпичом, сосновой хвоей и размягчённым сливочным маслом. Луизе дарили невероятные вещи: шоколадки «Hershey’s Kisses», имбирных человечков, конфеты в шуршащем целлофане и музыкальные открытки с младенцем Иисусом, исполнявшие гимн «Что за Дитя?», стоит их только открыть. Ей каждый раз не верилось, что и в следующем доме ей тоже вручат подарки, но хозяева осыпали её ими снова и снова. А Марк всё равно не понимал, что делать со своими вещами, так что ей доставалось вдвое больше.

Подарки от супругов Кэлвин были самыми лучшими. Кэлвины были совсем старенькими и бездетными, а Луизу знали с самого младенчества, поэтому всегда дарили ей вещи, которые, по мнению мамы, были «чересчур роскошными». В этом году они приехали к Кэлвинам в сочельник — это был последний визит в сезоне. Вечером они будут есть горячие бутерброды с сыром и томатный суп (мама брала перед Рождеством передышку, пока не началась целодневная готовка святков), а в полночь отправятся в церковь на службу при свечах. Потом лягут спать, заглянет Санта, наступит само Рождество, разворачивание подарков... Наедут двоюродные братья и сёстры, прогостят до самой ночи, привезут кучу домашних кушаний под крышками, и можно будет есть сколько душе угодно! Визит к Кэлвинам знаменовал собой конец официальных визитов и начало двух дней сплошного веселья.

Патриция и Мартин Кэлвин жили в бунгало в конце Пит-стрит, возле старого полуразрушенного моста, на просторном участке с длинной подъездной дорожкой. Луизе всегда казалось, будто они едут куда-то далеко за город, хотя до их дома было меньше мили. Мама припарковалась на дорожке, повернулась проверить, надеты ли шапки и варежки, застёгнуты ли куртки, а потом выставила детей из машины. Они затопали по промёрзшему газону и позвонили в дверь.

Мистер Кэлвин отворил дверь и впустил гостей. Внутри было тепло, пахло еловыми ветками, горели гирлянды и камин, наполняя всё вокруг мягким оранжевым свечением. Мистер Кэлвин достал из-под ёлки две коробки. Луиза усадила Папкина рядом с собой и осторожно сдёрнула обёрточную бумагу, под которой оказался спирограф. Она провела пальцем по большим выпуклым буквам на крышке, открыла её и замерла: внутри лежал розовый зубчатый венчик, жёлтая линейка и разноцветные колёсики, каждое в своей ячейке. У неё от перехватившего дыхание пересохло в горле.

— Спасибо, мистер Кэлвин, — произнесла она. — Спасибо, миссис Кэлвин.

— Марти, — вмешалась мама, — это уж слишком.

— Тебе нравится, милая? — спросил мистер Кэлвин.

— Это просто сокровище, — ответила Луиза.

Ей не хотелось вынимать детали, пока она не окажется дома, где сможет всё аккуратно разложить и не потерять ни единого колёсика. Поэтому Луиза просто сидела, раз за разом открывая коробку, разглядывая содержимое и поочерёдно касаясь гладких пластмассовых краёв. Марку достался детализированный игрушечный грузовичок фирмы «Hess» — из тех, что давали на заправке за пять купонов и пять долларов. Он плюхнулся на попу и принялся катать машинку по ковру. Тем временем мама заговорила с миссис Кэлвин о её здоровье.

— Врачи говорят, вырезали всё подчистую, — делилась миссис Кэлвин. — Просто хотят перестраховаться.

— А вы знали, что наш задний двор за ночь превратился в ледяное царство? — обратился мистер Кэлвин к Луизе и Марку. — Выглядит прямо как сказочная страна! Вы когда-нибудь бывали в сказочной стране?

Луиза покачала головой.

— Почему бы тебе не сходить с братиком во двор и не посмотреть? — отозвалась мама с дивана. — Только обязательно держи Марка за руку.

— Хорошо, мама, — ответила Луиза.

— А потом возвращайтесь и нарисуйте нам картинку, — добавил мистер Кэлвин.

Это означало, что они задержится здесь надолго, и Луизе нравилось чувство уюта от осознания, что они устроились в тепле и спешить больше некуда. Она поднялась, и Марк тут же бросил грузовик, подскочил на ноги и вцепился в её ладонь.

— До чего же он любит старшую сестру, — умилилась миссис Кэлвин. — Возвращайтесь, а я сварю вам настоящего какао.

Луиза не совсем понимала, что значит «настоящее какао», но звучало заманчиво — а какао плохим не бывает. Она помогла Марку влезть в его особый серебристый космический пуховик, надела свою куртку и, разумеется, взяла с собой Папкина, надев его на правую руку.

Они вышли через кухню на улицу и действительно оказались в сказочной стране.

Это уже потом Луиза узнала, что мистер Кэлвин специально оставил на ночь включённым садовый разбрызгиватель, чтобы всё застыло, но в тот момент ей казалось, будто они шагнули в иной мир. Сосульки свисали с голых ветвей, ледяная корка сковала траву. Стволы деревьев были заключены в прозрачные футляры, а хрустальная глазурь превратила листья кустарников в застывшие зелёные самоцветы.

Луиза с Марком осторожно пошли по остекленевшему двору, ломая сосульки и облизывая их кончики — те отдавали металлическим привкусом водопроводной воды, бежавшей летом из поливочных шлангов. Они исследовали всю заиндевевшую лужайку, пока Папкин не произнёс:

«Хочу ещё льда».

Луиза знала, где найти ещё.

«Возьми мелюзгу», — велел Папкин. Луиза протянула руку, сжала пальчики Марка и пошла к деревьям на краю участка. Вскоре дом скрылся из виду. Они пробирались по замёрзшей, кочковатой земле между голыми стволами, пока не спустились в небольшую ложбину с высокой пожухлой травой, где ютился пруд Кэлвинов. Луиза никогда не видела целого замёрзшего пруда. Ледяное дыхание исходило от воды волнами, отчего стягивало кожу на лице. Они втроём — Луиза, Марк и Папкин — заворожённо смотрели на него.

Ледяная корка застыла буграми и волнами, а в самой середине пруд и вовсе не схватился. Там зияла рваная майна, наполненная густой, тяжёлой водой — такой же холодной и беспросветной, как открытый космос. Мутный лёд покрывал пруд сплошной пеленой, с вмёрзшими по краям ветками и сухими листьями.

«Я фигурист!» — заявила кукла, и Луиза без колебаний шагнула на лёд. Холод моментально пробился сквозь тонкие подошвы её туфель. Под ногами глухо и жалобно затрещало.

— Я фигурист, — повторила она и проскользила вперёд.

Луиза качнулась, теряя равновесие, но устояла. Чуть присела и скользнула ещё раз. Лёд повёл её за собой; хотя она продвинулась всего на пару дюймов, возникло жутковатое чувство потери контроля.

Марк наблюдал за ней, в азарте приседая и подскакивая. А потом тоже шагнул на лёд. Край тут же подломился под его весом, и пятка синего старенького кроссовка, уйдя вниз, потемнела от воды. Луиза сошла со льда на ломкую сухую траву и схватила брата за руку.

— Ставь ногу сюда, — произнесла она и помогла ему залезть повыше, на прочную корку.

Малыш пошатнулся, но Луиза удержала его одной рукой. Он выпрямился.

— Ты настоящий олимпийский фигурист! — крикнула она и разжала пальцы. Марк расплылся в такой широкой улыбке, что щёки чуть не лопнули. — Иди туда, где ровно, — подсказала она.

Марк семенящими скользящими шажками пошагал к чёрной промоине в центре пруда. Замер и повернулся к Луизе.

«Иди дальше», — велел Папкин.

— Иди дальше, Марк, — улыбнулась Луиза.

Он сделал ещё пару шагов и снова обернулся — сбивчиво, неуверенно, словно догадался, что ушёл слишком далеко.

«Ещё капельку», — шепнул Папкин.

— Ещё капельку, — повторила Луиза.

Малыш шаркающим шагом продвинулся ещё на два шага, повернулся и попытался улыбнуться. Луиза ободряюще улыбнулась ему в ответ.

«На одной ножке!» — скомандовал Папкин.

— Как настоящий фигурист: встань на одну ножку, — сказала Луиза и подняла ногу, показывая пример.

Марк приподнял левую ногу над льдом едва на пару сантиметров, и с тонким звонким треском его правая нога ухнула сквозь провалившуюся корку прямо вниз. Чёрная пасть воды мгновенно сомкнулась над ним, и Марк исчез. Луиза опустила ногу и подставила Папкина повыше, чтобы ему было лучше видно.

Голова Марка вынырнула на поверхность. Он бешено молотил руками по воде, но ледяная жижа затекла в его серебристый космический комбинезон, увлекая назад и на дно. Братик раскрыл рот в попытке закричать, но чёрная вода хлынула внутрь, затыкая ему горло. Пока Папкин, не моргая, уставился на Марка, Луиза обернулась к дому. Отсюда дом не просматривался — а значит, и они не могли видеть её.

Марк барахтался и бился в центре полыньи, словно тонущий зверёк, пытаясь удержать нос над водой. Потом по глади пошли круги, и он окончательно ушёл под воду. Луиза смотрела, не отрываясь, но он так и не всплыл. Они с Папкиным молча гипнотизировали взглядом воду, пока та снова не успокоилась.

— Папкин замёрз, — пожаловалась кукла.

Луиза развернулась и пошла обратно сквозь деревья, через скованный льдом задний двор, прямо к дому и кухонному крыльцу. Ни разу не оглянувшись на пруд. Она отворила кухонную дверь и шагнула в уютное тепло, которое тут же обожгло онемевшее лицо.

Взрослые в гостиной всё так же обсуждали здоровье миссис Кэлвин. Луиза тихонько прошмыгнула у них за спиной и уселась у камина рядом со своим спирографом. Она снова погладила выпуклые буквы на крышке. Вскоре миссис Кэлвин обратила на неё внимание.

— Готова погреться горячим какао? — спросила она.

— Да, пожалуйста, — ответила Луиза. — А Папкину дадите чашечку?

— Отчего же не дать, — улыбнулась миссис Кэлвин. — Главное, чтобы он не пролил.

— О нет, — заверила Луиза. — Он очень аккуратный.

Мама оглянулась вокруг.

— А где Марк? — спросила она.

Папкин выручил её.

«В ванной», — сказал он.

— В ванной, — повторила Луиза.

— Один? — уточнила мама.

«Я не знаю», — шепнул Папкин.

— Я не знаю, — пожала плечами Луиза.

— Марк? — окликнула мама в сторону кухни, потом поднялась. — Марк? — позвала она уже в прихожей.

Выйдя в коридор, она снова позвала сына.

«Спроси, есть ли там маленькие зефирки», — велел Папкин Луизе.

— Миссис Кэлвин? — спросила Луиза. — А в настоящем какао будут маленькие зефирки?

Но на Луизу уже никто не обращал внимания.

Миссис Кэлвин осталась с ней, и они вместе смотрели сквозь стеклянную дверь кухни, как мистер Кэлвин бежит со двора — мокрый до пояса, неся на руках Марка, с серебристого костюмчика которого стекают струи воды. Мама бежала следом, крича прямо в лицо мальчику. Луиза никогда раньше не видела, чтобы человеческая кожа становилась синей.

Мистер Кэлвин с мамой умчались с Марком в больницу, а миссис Кэлвин осталась сидеть с Луизой. Она почти не разговаривала. Луиза напомнила про какао, но миссис Кэлвин, похоже, совсем забыла об обещании. Вскоре приехала Тётя Хани и забрала Луизу к себе, где девочка и провела следующие две ночи. Когда родители вернулись из больницы вместе с Марком, Луизе строго-настрого запретили заходить в его детскую.

В первую же ночь Луиза уселась с Папкиным на пороге своей спальни, прислушиваясь к голосам родителей за дверью их комнаты.

— На её глазах брат ушёл под лёд, — говорил папа. — Она просто в шоке.

— Но почему она соврала? — не унималась мама.

— Может, она и сама не поняла, что произошло, — успокаивал папа.

— Она что, не видит разницы между младшим братом, который пошёл в туалет, и братом, тонущим в пруду?! — вскричала мама.

Дальше слова разобрать не удавалось, лишь слышались мамины навзрыд рыдания. Зато Папкин был невероятно доволен тем, что Луиза послушалась его совета, и от этого у девочки становилось тепло на душе — пусть даже Рождество пролетело мимо.

— Мы отпразднуем в январе, — объяснил папа, — когда братику станет получше.

На следующий день её привели в комнату Марка. Мама стояла в дверях словно тюремный надзиратель — скрестив руки на груди и не сводя с неё глаз, а папа, положив ладонь ей на плечо, подвёл к кровати брата. На тумбочке пыхтел увлажнитель воздуха, извергая густое белое облако пара. В его клубах Марк казался крошечным и бледным на своих простынях с цирковыми рисунками. Едва заметным движением он выпростал одну руку из-под одеяла и положил её ладонью вверх. Папа слегка подтолкнул Луизу, и та сделала шаг к кровати, слушая, как дыхание Марка клокочет и свистит в забитом мокротой горле. Она протянула руку и коснулась его пальцев — ладошка оказалась липкой и холодной.

Луиза прислушалась к его сиплому дыханию. Затем высвободила свою руку и спросила, можно ли ей пойти поиграть к себе.

— Она просто напугана, — шепнул папа маме, когда Луиза проходила мимо них в двери.

Папкину захотелось в гостиную, и он принялся извиваться на её руке. Она не обратила на него внимания. И чем сильнее он дёргался, тем равнодушнее ей становилось.

Ей срочно потребовался Дамбо — он всегда был добрым и ласковым. Забравшись коленями на кровать, она потянулась к плюшевому слонёнку, но едва её пальцы коснулись игрушки, как голова Дамбо отвалилась и с глухим стуком покатилась по покрывалу. Луиза потянулась к Красному Кролику, но тот отвернулся к стене. Затаив дыхание, она тронула Бизона Джонса — игрушечный бизон забился в мелкой дрожи. Хеджи-Хогги свернулся в тугой клубок и тихо заскулил.

— Я просто сделала то, что велел Папкин, — прошептала она им. — Я не сделала ничего плохого.

Игрушки молчали. Луиза и представить не могла, что можно испытывать такое всепоглощающее одиночество. Она свернулась калачиком на кровати, обняв оторванную голову Дамбо.

— Отнеси меня в гостиную, — потребовал Папкин.

Луиза была плохой девочкой.

— Дурочка, — сказал Папкин. — Ничего тебе не будет.

Луиза оказалась настолько плохой, что даже её собственные плюшевые звери возненавидели её. Они больше никогда не поверят ей. Никогда с ней не заговорят. Единственным её другом останется Папкин — но он будет щипать, кусать её и заставлять делать всё, что вздумается. Она никогда больше не станет прежней Луизой. Он поработит её, подчинит своей воле, превратив в послушное продолжение Папкина.

— Мне скучно! — в голосе Папкина зазвенела злость.

Луиза встала с кровати и понесла Папкина в гостиную, где папа проверял какие-то бумаги на диване под классическую музыку по радио.

— Папкин хочет послушать музыку, — сказала она, и папа кивнул, не поднимая глаз от документов.

— Конечно, милая, — отозвался он.

Луиза усадила Папкина на диван и ушла в гараж. Там на полке она отыскала садовую лопатку. С ней она выскользнула в самый дальний угол заднего двора, куда никто никогда не заглядывал, подошла к одинокому дереву и принялась копать. Поначалу мёрзлая земля поддавалась с трудом, но девочка упрямо вгрызалась в грунт, пряча свои мысли глубоко-глубоко, чтобы Папкин ни о чём не догадался. Выкопав яму глубиной по локоть, Луиза вернулась в дом и забрала Папкина с дивана. Когда она принесла его на дальний край двора и кукла увидела яму, Папкин всё понял. Он извивался, брыкался и пытался царапаться, но она сжала его из всех сил обеими руками.

— Нет, Луиза! — заверещал он. — Ты плохая девчонка! Ты плохая, плохая, плохая! С тобой больше никто никогда не будет играть! Тебя бросят и уедут, тебя бросят и забудут!

Она не слушала. Луиза знала, что должна сделать: заставив себя онеметь изнутри, она просто выполняла задуманное. По щекам текли слёзы. Папкин визжал и кричал, пока она сбросала его в яму. Он пытался выкарабкаться наружу, но она намертво засыпала его землёй.

Осознав, что выбраться не удастся, Папкин зарыдал. Луиза ещё быстрее закидывала его землёй, пока крики не перешли в глухое хныканье. Даже когда холмик сравнялся с землей, она всё ещё слышала этот плач.

— Пожалуйста, Луиза, за что? За что? Не оставляй Папкина одного, Луиза... Пожалуйста! Здесь темно и холодно, Папкину страшно... пожалуйста...

Голос раздавался за спиной, пока она шла через двор. Она заставила себя не обращать внимания на плач, и постепенно тот стал затихать.

В гараже она аккуратно вернула лопатку на полку. Когда Луиза шагнула обратно в тёплый дом, всхлипы затихли окончательно.

Луиза уселась на диван рядом с папой и заставила себя смотреть в окно на редкие проезжавшие машины, дожидаясь ужина. Она запретила себе думать о произошедшем, полностью опустошив свой разум.

В ту ночь она расставила свои мягкие игрушки по полкам и сама улеглась спать. Больше они с ней никогда не разговаривали.