Луиза стояла в дверном проёме своей спальни и смотрела на Буффало Джонса, сидевшего на кровати, и на Ред Раббита, Хеджи Хогги и Дамбо, устроившихся полкой выше. Она поняла, что это единственные вещи из старой комнаты, которые ей хотелось оставить себе. Поппи полюбила бы их. Они дали бы поводы рассказывать Поппи истории из детства, о её бабушке, и, возможно, помогли бы снова попытаться объяснить смерть — только на этот раз лучше.

Она сгребла игрушки в охапку и вышла на залитый солнцем передний двор.

— Эй! — окликнул её Марк со своего раскладного кресла. — Ты куда собралась?

— Они мои, Марк, — откликнулась Луиза, не останавливаясь на пути к своей «Киа».

— Нет, — отрезал он, — они мои.

— Это для Поппи, — сказала она.

— Ты за них платила или родители? — спросил он, поднимаясь с кресла и заковыляв ей навстречу. — Ты можешь забрать только мамины картины и то, за что платила сама. Если чека нет, боюсь, они принадлежат наследству. А наследство принадлежит мне.

Лицо Луизы вспыхнуло от гнева. Она повернулась, шагнула обратно в дом, швырнула игрушки на диван, вытащила из сумочки двадцать долларов и снова вышла. Смяв купюру, она бросила её в Марка. Купюра отскочила от его груди и упала в траву.

— Этого что, мало? — спросила она.

— Этого едва на пиво хватит, — ухмыльнулся он. — Я рассчитывал скорее сотни по три за штуку.

— Четыреста долларов? — ахнула она. — За мои детские плюшевые игрушки?

— Ну, я бы столько не дал, — пожал он плечами. — Но слушай, здорово, что они тебе не так уж и нужны. Ты же всё равно просто держала их на полке.

Она нагнулась и подняла свою двадцатку.

— Мамины куклы — это её искусство, — чеканно произнесла она. — И их я тоже заберу.

Ей не нужны были эти игрушки. Ей вообще ничего из этого не было нужно. Зачем она спорила с Марком из-за барахла?

«Потому что нельзя давать ему побеждать во всём».

— Ладно, — сказал Марк. — Меньше дерьма, с которым мне придётся возиться.

От гнева у неё зазвенело в ушах.

— Почему ты так себя ведёшь?! — выплюнула она ему в лицо.

— А ты почему? — огрызнулся он.

«Потому что я хочу, чтобы хоть раз всё было по-честному! Потому что ты всегда побеждаешь!»

— Из-за маминого завещания, — сказала она. — Я исполняю её волю.

— Вот и я тоже, — сказал Марк.

Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Луиза понимала: что бы она ни сказала, он найдёт способ вернуть ей её же слова. Она повернулась и пошла к дому.

— Приятно было поболтать! — крикнул ей вслед Марк.

Она остановилась перед дверью маминой мастерской. Больше, чем любое другое место в доме, эта комната казалась личным пространством матери. И хотя Луиза всё ещё не была готова переступить порог, после своих слов о куклах она почувствовала, что обязана туда заглянуть.

Луиза толкнула дверь. Та открылась всего дюймов на восемнадцать — упёрлась в мягкую стену из кукол. Луиза боком протиснулась в щель. Куклы покрывали все четыре стены: они висели на самодельных вешалках из швабр, сидели на колышках; куклы были набиты в ящики из-под молока и сложены почти до самого потолка на мамином рабочем столе. Там, где не было кукол, лежали материалы для их создания. Стопки пожелтевших картонных коробок, забитых обрезками фетра, искусственного меха, резиновыми прокладками, ярко-розовым тюлем и неоновой рыболовной сеткой. За рабочим столом, где мама выкраивала детали и подравнивала мех, стояла её швейная машинка, а рядом — металлический органайзер с мелкими выдвижными ящичками, полными стеклянных глаз, ресниц, искусственных волос, пуговиц, перьев, пайеток и наклеек.

Каким-то образом в мастерской помещалось больше вещей, чем во всём остальном доме. Луизе стало трудно дышать: комната была забита плодами сорокалетнего труда, втиснутыми в одну маленькую каморку, закрывавшими стены и подпиравшими потолок. Здесь было слишком тепло, слишком душно и клаустрофобно. От всего разило синтетикой.

Эта мастерская была маминым святилищем. Её убежищем. Местом, где она провела сотни часов своей жизни, создавая вещи.

«Которые совсем скоро отправятся на свалку».

— Ну что, ребятишки, давайте вас пересчитаем, — сказала Луиза вслух. Мягкие слои кукол, выстилавшие стены, мгновенно поглотили эхо, глуша её голос.

В этой комнате были заключены сотни часов маминой работы, сотни часов её жизни, потраченные на то, чтобы создавать эти игрушки и притворяться, будто они живые. Наверное, поэтому мама так любила «Вельветового кролика». Она занималась этим всю жизнь: оживляла неодушевлённые предметы.

«Они не живые. Это просто синтетика и пластик. Просто барахло».

Луиза осмотрела кукол. Некоторых она не узнавала, но большинство — такие как Мистер Нельзя, Космическое Сияние, Дэнни — Дракон Воображения, Пиццафейс, Судья Здравомыслов — были ей хорошо знакомы. Чтобы пересчитать их, пришлось бы пробираться сквозь толщу висящих тел к дальнему окну. Она уже приготовилась шагнуть в это море искусственного меха, но не смогла. Стало слишком тоскливо. Неужели она правда способна выбросить всё, что создала её мать? Но что ещё с этим делать?

Подавленная, Луиза закрыла дверь. Она разберётся с этим позже.

В спальнях картины считать долго не придётся, поэтому она решила скоротать время и вернуть плюшевые игрушки обратно на полку в своей комнате. Она найдёт способ забрать их позже. Выйдя в затопленную солнцем гостиную, Луиза взглянула в эркерное окно. Марк всё так же сидел в кресле, уткнувшись в телефон и будто охраняя дом от неё.

Она забрала игрушки, отнесла их в свою спальню и расставила по полке. Ей нужно было перевести дух. В маминой комнате и в спальне Марка висело всего несколько картин, вот и всё — если не считать кукол. Луиза посмотрела на часы: было уже больше половины двенадцатого. Она решила проверить, не спрятаны ли мамины работы в шкафах.

Перейдя через коридор, Луиза встала перед дверью родительской спальни — единственной дверью в доме, в которую дети всегда обязаны были стучать перед тем, как войти. Пока решимость не угасла, она взялась за ручку и повернула её. Дверь отозвалась знакомым с детства звуком — глухим металлическим щелчком с коротким звоном, — и Луиза толкнула её от себя. На пороге она помедлила. Это был первый раз, когда она входила сюда после их смерти.

Холодный дневной свет проникал сквозь окна. У самой двери стоял мамин дубовый туалетный столик; тонкий слой пыли покрывал флаконы с духами, черепаховый гребень и щётку. Кровать была заправлена. На дальней стене висело несколько маминых ярких, сочных натюрмортов с фруктами, написанных маслом. Один тёмный носок — папин — валялся в изножье кровати. В комнате царила та самая давящая, окончательная пустота, которой Луиза так боялась.

Когда они с Марком в детстве сильно болели, мама разрешала им спать в своей кровати, потому что она была больше. Луиза вспомнила те дни болезни: чёрно-белый телевизор на туалетном столике, куриный суп с лапшой из миски и тёплая газировка. Как же ей хотелось снова оказаться под чьей-то опекой! Как они с Марком докатились до такого? Дерутся во дворе из-за всякой ерунды, ненавидят друг друга, спорят из-за завещания...

Луиза скинула туфли, забралась на кровать и свернулась калачиком посередине. От подушек едва уловимо пахло папиным «Олд Спайсом» и маминой пудрой. Она не ждала, что накатит такая тяжесть. Луиза уставилась на натюрморты на стене — ярко горящие, с густыми мазками масла. Она помнила, как тяжело давалась матери живопись. Творчество вообще не давалось ей легко.

Всю жизнь Нэнси хотела, чтобы Луиза относилась к её искусству серьёзно, но Луиза упорно отказывалась. Она посмеивалась над ним, игнорировала его и — как утверждал Марк — даже доводила мать до слёз. Теперь они с Марком превратили это искусство в арену для своих старых обид. И в конце концов всё, что родители копили, берегли, покупали и создавали, отправится на помойку. Будет продано чужим людям в «Гудвилле». Всё утечёт сквозь пальцы, включая её и Марка, — ведь смогут ли они после этого хоть когда-нибудь нормально поговорить?

И ничего не останется.

— Мне так жаль, — прошептала Луиза в пустоту комнаты, всё ещё ощущая запах маминой пудры и папиного одеколона. — Мне так жаль...

Она потерпела неудачу как мать, а теперь потерпела неудачу и как дочь. Её родители превратились в пепел в яме на кладбище. Брат забрал у неё дом. А она собиралась выбросить всё, что создала её мать. Внутри образовалась звенящая пустота.

Она заснула.

Луиза открыла глаза. Свет в комнате изменился, стал более ярким — значит, перевалило за полдень. Во рту пересохло. Её выдернул из глубокого сна какой-то звук. Она прислушалась, но вокруг царила тишина. Луиза взглянула сквозь открытый проём в пустой коридор, но ничего не увидела. Кровать была такой мягкой, а воздух прохладным, но ей самой было так тепло и уютно лежать, свернувшись калачиком: руки между бёдер греют тело, шее тепло на подушке, шевелиться не хотелось вовсе.

Опустив веки, Луиза лениво уставилась на тёмный папин носок в изножье кровати.

Носок шевелился.

В одно мгновение сон с Луизы как рукой сняло. Это был не папин носок — из-за края кровати выглядывала маленькая пушистая чёрная головка, заострённая, как у грызуна, как у мыши, как у крысы...

...как у белки.

Тёмно-серая белка сделала ещё два шага по покрывалу и задрала нос, принюхиваясь. На чердаке наверняка водились белки; должно быть, именно поэтому люк заколотили досками, а эта тварь спустилась через открытую вентиляцию в коридоре и забралась сюда в поисках еды. Разве белки не переносчики бешенства?

Белка выглядела обшарпанной, на макушке не хватало клока шерсти, а уши казались обгрызенными. Одна сторона её кожаной губы задралась, обнажая краешек пожелтевших зубов, а глаза... её глаза были зашиты нитками.

Это был Рождественский вертеп с белками.

Внутренности Луизы оледенели. Тихий всхлип вырвался из её груди, и белка тут же дёрнула головой в её сторону. Луиза поняла: она слушает. Чучело сделало ещё один медленный, осторожный, подкрадывающийся шаг. Оно искало её рот, чтобы пропихнуть своё длинное, изъеденное тело ей в глотку и вкрутиться глубоко во внутренности.

Луиза замерла, стараясь не качнуть матрас. Она напрягла мышцы левой ноги, готовясь брыкаться. Она пнёт эту дрянь, накроет её одеялом и выскочит из комнаты. Мёртвая белка склонила голову набок, прислушиваясь. Луиза напрягла бедро — и вдруг мягкая подушка под её шеей зашевелилась, ожила, и белка, извиваясь вокруг её шеи, юркнула под воротник кофты и суматошно побежала вниз по груди.

Луиза закричала, выскочила с кровати, уже не думая о белке в изножье, с единственной мыслью — содрать с себя эту тварь. Она визжала и царапала себя, переступая с ноги на ногу: «А-а-а! А-а-а! А-а-а!» — в отчаянной попытке вытряхнуть её.

Сухие, острые лапки впились ей в живот. Луиза с ужасом поняла, что тушка спускается ниже, по заправленной в джинсы кофте, и если она проберётся дальше, то залезет прямо в штаны. Луизу охватила паника.

Тварь под одеждой казалась сухой, лёгкой и острой, как какой-то пустотелый ракообразный или краб. Луиза снова почувствовала, как её когти защипнули мягкую кожу на животе, а маленькая треугольная морда просунулась под пояс. Луиза изо всех сил ударила себя ладонью по животу, прижимая белку к телу, и что-то невероятно острое глубоко вонзилось ей в кожу. Но Луиза продолжала давить, не обращая внимания на то, как глубоко зубы впиваются в тело.

Белка билась, извивалась и пыталась пролезть в штаны. Луиза судорожно рванула пуговицы на кофте, расстёгивая их, выдернула подол из-за пояса джинсов, нащупала твёрдую, костлявую тушку, выдрала её из-под одежды и швырнула прочь. Чучело оказалось неожиданно лёгким — оно пролетело через всю комнату и с тихим стуком ударилось о дальнюю стену.

Луиза повернулась, чтобы бежать, но тут же замерла и от неожиданности потеряла равновесие, шлёпнувшись на пол. В дверях сидела белка — Младенец Иисус из Рождественского вертепа с белками. Плешивый обрубок его хвоста подрагивал. На середине очередного взмаха мумифицированный хвост отломился и бессильно упал на ковёр. Огрызок продолжал дёргаться из стороны в сторону, пока слепое чучело наклоняло голову, прислушиваясь.

Стараясь не издать ни звука, Луиза поднялась и сделала один длинный, осторожный шаг вправо, к двери ванной. Белка — Младенец Иисус приподнялась на задних лапках, ловя вибрации воздуха. На другом конце комнаты белка — Дева Мария, которую Луиза швырнула в стену, перевернулась. Одна из её передних лап висела под прямым углом. Белка — Иосиф всё ещё сидел на покрывале и, как и та тварь в дверях, поднялся на задние лапы, выжидая.

Луиза замерла.

Дверь ванной была слишком далеко — как минимум три больших шага, а белки двигались быстрее. Но это был единственный шанс. Она сделала ещё один медленный шаг. Под ковром скрипнула половица.

Белка на покрывале тут же повернула морду к ней. Луиза затаила дыхание. Белка — Младенец Иисус опустился на все четыре лапы и сделал медленный шаг к Луизе.

Она попыталась плавно оторвать ногу от ковра. Белка на кровати сползла на пол головой вперёд. Когда Луиза наконец подняла стопу, половица скрипнула снова. Белка — Иосиф застыла на полпути к полу. Её хвост дёрнулся.

И тут они рванули к ней.

Луиза заметила прислонённую к стене бадминтонную ракетку. Слыша, как когти белки — Иосифа со скорбным шуршанием царапают ковёр, настигая её, Луиза схватила ракетку, перевернула её струнами вниз и с размаху прижала белку к полу.

Тварь забилась с невероятной силой, обхватив струны мумифицированными когтями. Луиза приподняла ракетку — белка поднялась вместе с ней, — а затем снова с силой обрушила её на ковёр и наступила сверху. Что-то хрустнуло. Белка разжала лапы. Перехватив ракетку, Луиза со всей дури ударила ободом по тушке, разрубив её пополам.

Она скорее почувствовала, чем увидела, как две оставшиеся белки сорвались с места и помчались к ней по ковру. Луиза нырнула в тёмную ванную и захлопнула дверь. Раздался глухой удар — сухие тушки врезались в дерево с той стороны и заскребли когтями. Луиза защёлкнула замок как раз в тот момент, когда одна из них запрыгнула на дверную ручку.

Тень под дверной щелью зашевелилась. Луиза посмотрела вниз и увидела, как длинная острая морда просовывается в щель. Не раздумывая, Луиза вскинула босую ногу и пяткой со всей силы раздавила сухую головку.

Сквозь подошву она почувствовала, как череп хрустнул, словно ореховая скорлупа. Белка судорожно забилась, пытаясь вытащить разможжённую голову из-под её пятки, а потом замерла. Луиза отдёрнула ногу, глядя на торчащую из-под двери переднюю часть сухой пустой тушки и раздавленную голову, затем развернулась, накренилась над раковиной и судорожно зажала рот. Желудок выкрутило спазмом, но вырвалось только немного кислого воздуха и долгая изнурительная отрыжка. Перед глазами заплясали белые звёздочки. Она стояла так долго, корчась от боли в животе.

Наконец она опустилась на крышку унитаза, пытаясь перевести дыхание. Когда к ней вернулась способность двигаться, она включила свет и заметила, что тушка под дверью исчезла.

Сжимая в руке ракетку, Луиза с замирающим сердцем приоткрыла дверь. За дверью был лишь пустой ковёр. Она распахнула её шире — никого. Белки исчезли.

Луизе нужно было убедиться. Всё ещё сжимая ракетку, она вышла в коридор, и в этот момент дом прорезал оглушительный механический визг. Луиза подпрыгнула от неожиданности, но тут же поняла: это Марк пилит дерево. Она пошла на звук в сторону гаража.

Марк стоял снаружи у открытой задней двери и выпиливал циркулярной пилой заплатку из фанеры для разбитого окна. Луиза перешагнула через его удлинитель и подошла к мусорному баку. Он услышал, как она откинула крышку.

— Знаешь, — крикнул он сквозь шум, — ты можешь делать с маминым искусством всё что угодно, но за разбитое окно тебе придётся заплатить.

Луиза проигнорировала его. В баке лежал Рождественский вертеп с белками. Белки — Дева Мария и Иосиф стояли в своих молитвенных позах, как и всегда, склонившись над красными ясельками с белкой — Младенцем Иисусом. Но череп Девы Марии был раздавлен, а в боку Иосифа зияла дыра, обнажавшая пустую кожаную внутренность, и к шерсти прилипло немного жирных опилок.

— И вообще, эта бадминтонная ракетка — не твоя, — донёсся сзади голос Марка.

Они просто повредились, когда она выбросила вертеп в мусор. Это были самые обычные чучела из спальни её матери. Ей просто показалось. Она не убивала их. Белки ведь быстрые — она их просто оглушила.

«Ты бросила их в мусорку. Ты их разозлила. И Папкина ты тоже разозлила. Кстати, а где Папкин?»

— Знаешь, я всё отлично спланировал с ребятами из «Агаттер», — продолжал вещать Марк за её спиной. — Они должны были разобраться со всем этим дерьмом, потому что они люди посторонние. А потом явилась ты и всё испортила. Что ты вообще собралась делать с маминым искусством? Небось просто выбросишь всё на помойку?

Луиза больше не могла. Не могла выносить Марка. Этот дом.

Рождественский вертеп с белками. Папкина.

Она повернулась к нему.

— Твоя взяла, — сказала она. — Звони Мерси. Продавай дом. С меня хватит.