Матвей проснулся от того, что кто-то смотрит на него.

Это было странное чувство — сквозь сон, сквозь тяжёлую пелену усталости, которая так и не отпускала до конца после последней вылазки. Он ещё не открыл глаза, но уже знал: рядом кто-то есть.

Потом пришли звуки.

Вера Павловна возилась у печки. Узнаваемый, привычный до боли звук: лязг заслонки, шорох щепок, которые она подбрасывала в жадное жерло, тихое шипение — закипала вода в кастрюле. Этот звук был таким же постоянным, как тиканье дозиметра в «жёлтой». Звук жизни.

Матвей открыл глаза.

Ирка сидела рядом на корточках, подобрав под себя ноги, и смотрела на него в упор. Серьёзно, без улыбки, своими большими серыми глазами, в которых всегда было чуть больше понимания, чем положено ребёнку её возраста. Она не шевелилась, только пальцы теребили край старого одеяла, которым он укрывался.

Он моргнул, прогоняя остатки сна. Ирка качнулась вперёд, поймала его взгляд и медленно, чётко, одними губами, беззвучно спросила:

«Пойдёшь сегодня на улицу?»

Она умела читать не только по губам — она умела читать по лицам. По глазам. По тому, как человек дышит. Но вопрос был задан, и Матвей понял его без слов. Она спрашивала не про вылазку. Она спрашивала про другое: «Ты вернёшься?»

Матвей кивнул.

Коротко. Один раз. Твёрдо.

Одним движением дал два ответа. И оба — «Да».

Ирка улыбнулась. Тихо, беззвучно, одними уголками губ, но в этой улыбке было столько света, сколько не давали все их самодельные лампы вместе взятые. Она тут же отвернулась и засеменила к печке, к Вере Павловне, будто получила всё, что хотела.

Матвей смотрел ей вслед и вдруг поймал себя на мысли, от которой внутри всё сжалось.

Он привык.

Привык к этому подвалу. К запаху сырости и дыма, который въелся в одежду. К вечному гулу вентиляции. К тому, как Вера Павловна возится у печки, как Семён кашляет в своём углу, как Валера бормочет над очередной железкой. К теплу, которое даёт буржуйка, и к холоду за занавеской. К Иркиным беззвучным вопросам.

Привык. Как к дому.

А домом это место становиться не должно. Дом — это там, где можно выйти на улицу и не бояться, что ветер сдерёт кожу. Где светит солнце, а не красные и синие диоды. Где пахнет травой, а не хлоркой и кипячёными бинтами.

Но другого дома не было. И не будет. И привыкать придётся. Чтобы выжить.

Прежде чем встать, он подвигал пальцами ног. Ноющая боль в стопе стала отступать. Он подвигал стопой. Боль затерялась, растворившись в проснувшемся теле.

Он сел на койке, спустил ноги на холодный бетон. Тело отозвалось привычной ломотой в плече — память о той драке, когда Жора ещё был жив. Он потёр плечо ладонью, и это движение тоже стало привычным. Ритуалом.

За занавеской уже слышались голоса. Валера ворчал на что-то, Семён кашлянул и выругался сквозь зубы. Петрович молчал — его голос включался только когда надо было решать.

Матвей встал, натянул свитер — толстый, шерстяной, с дырой на локте, которую Вера Павловна заштопала так аккуратно, что дыра стала почти незаметной. Ещё один штрих её войны за нормальность.

Он отодвинул занавеску и вышел в гостиную.

Яркий свет резанул по глазам — Вера Павловна зажгла верхнюю лампу. Обычно она экономила, но сегодня, видимо, был особый случай. Или просто она знала, что мужикам предстоит тяжёлый день, и хотела, чтобы они начали его не в темноте.

Петрович сидел за столом и смотрел на клочок бумаги, который держал в руках.

Он проснулся раньше всех. Натянул штаны, прошёл в гостиную — и увидел на столе записку. Придавленную камнем, чтобы не улетела. Своим собственным почерком, карандашом, крупными буквами он написал перед сном:

«КРОВЬ ИЗ НОСУ — ДОБЫТЬ СВЕТОДИОДЫ!»

Петрович нахмурился, вглядываясь в каракули. Потом усмехнулся — криво, одними уголками рта. Хорошо, что написал. Старость — не радость, память уже не та. Забудешь такое — и всё, пиши пропало. Страховка. Хотя забыть о таком не получится.

Вскоре собрались все. Валера уже ворчал, копаясь в своих железках:

— Опять генератор вырубало пару раз ночью. Если так пойдёт, через неделю без света сидеть будем...

Петрович сидел во главе стола и уже хлебал свой «чай». Перед ним на столе лежал смятый клочок бумаги. Матвей заметил, как Петрович машинально разгладил его, прочитал, хмыкнул и сунул в карман.

— Садись, — буркнул он, не поднимая глаз. — Ешь давай.

Вера Павловна поставила перед Матвеем миску с баландой — редкое сегодня угощение. Перловка, заправленная крошками от сухарей и каплей какой-то жирной жидкости, которую Валера называл «техническое масло», но все знали, что это просто растопленный жир. Отдельно лежали зелёные веточки укропа. Его доля.

Матвей взял ложку. Ел молча, как все.

Ирка сидела рядом с Верой Павловной, прижавшись к ней плечом, и тоже ела — медленно, стараясь растянуть удовольствие. Она подняла на Матвея глаза, улыбнулась уголками губ и снова уткнулась в миску.

Петрович доел первый, отодвинул миску, промокнул рот рукавом и посмотрел на Валеру, который всё ещё ковырялся в своей порции, что-то бормоча про «калории» и «белковый дефицит».

— Кончай химичить, — сказал Петрович. — Как доешь, давай большую карту города доставай и за стол.

Валера вздохнул, отложил ложку и полез в свой угол за картой.

Матвей допивал «чай». Химическая сладость сахарозаменителя оставила странное послевкусие — не то чтобы противное, но чужое. Он вспомнил ту квартиру, где они нашли эти пакетики. ЗОЖник, обложившийся литературой про правильное питание, протеиновыми батончиками и сухими завтраками, которые никто так и не съел. Петрович тогда ворчал: «Вот люди, твою мать, вместо того чтобы нормальную еду запасать, всякой дрянью забивали кладовки». Но всё, что было запечатано в той квартире и не «фонило», он аккуратно складывал в рюкзак.

А Жора, помнится, нашёл банку протеина, долго вертел её в руках и спросил: «Это чё, химия для мышц? Мне бы такое, я бы тогда арматурины одной левой гнул бы». Они тогда посмеялись. Недолго, но посмеялись.

Матвей мысленно поблагодарил того незнакомого чудака. И Жору — своим невероятным нюхом указавшего на квартиру ЗОЖника с богатствами.

Он отогнал воспоминание. Жора остался там, снаружи. А здесь — здесь надо было жить дальше.

Петрович уже раскладывал на столе карту города. Типографскую, а не нарисованную от руки. Исчёрканная карандашом, помеченные крестиками и кружками — на ней была запечатлена вся история их вылазок за три года.

Рядом с картой лежала маленькая рисинка — синий светодиод, тот самый, что позавчера показывал Валера.

Матвей посмотрел на него. От этого крошечного кусочка кремния и пластика теперь зависело, будет ли у них огород. Будут ли витамины. Будет ли шанс не сдохнуть от цинги через полгода.

— Значит, так, — начал Петрович, обводя взглядом сидящих. — Сегодня решаем, куда идти. Не за продуктами. А за светодиодами.

Валера тут же встрепенулся:

— И щётки, щётки для генератора не забудьте! Без них ветряк встанет, и тогда мы тут все в темноте и вони...

— Помню я про щётки, — перебил Петрович. — Не дёргайся.

Матвей снова посмотрел на светодиод. Маленький, почти незаметный. И такой нужный.

За окнами, там, наверху, уже начинался новый день. Серый, пепельный, опасный. Но здесь, внизу, пока было тепло и светло.

Пока.

Петрович разгладил карту на столе, прижал края локтями, чтобы не сворачивалась.

— Значит, так, — начал он. — Светодиоды — это приоритет. Но Валера прав, щётки тоже нужны. Без них ветряк встанет, и тогда мы тут все сгинем. Не аккумуляторы зарядить, ни кислород, ни рации использовать, ни вытяжки, ни света, — закончил он мрачно.

— Ну, с щётками проще, — вставил Матвей, потирая подбородок. — С любого электродвигателя снять можно. А вот с диодами...

Петрович молчал, водя пальцем по карте.

— Центр, — палец остановился на густо заштрихованном районе. — Соваться туда — самоубийство. «Штыки» там как у себя дома. Они там всё под себя подмяли, ещё когда армия раскололась. Помните, ракетные удары друг по другу наносили? Кто главный будет, не могли определиться. — Петрович покачал головой. — Полгорода разнесли к чёртовой матери.

Семён сзади хмыкнул:

— Там до сих пор «чёрные пятна». Пока рация работала, слышал, «штыки» своих штрафников туда посылают — фильтры менять на внешних постах. Если кто живым возвращается, его потом месяц в дезкамере держат.

Петрович кивнул и повёл палец дальше.

— Жилые дома. Теоретически, у какого-нибудь ботаника на балконе могла стоять фитолампа. — Он хмыкнул. — Люди до всего этим увлекались: цветочки там, рассада. Но искать иголку в стоге сена... нас мало, а домов много. И всё уже наверняка обшарено подчистую до нас. Мы по квартирам из своего района за три года как челноки прошлись. А по дальним районам — наверняка другие тоже не раз пробежались.

Валера вздохнул, но промолчал.

— Детский сад, — палец Петровича ткнул в очередной прямоугольник. — ЖЭК. Продуктовые магазины. — Он покачал головой. — Всё пусто. Либо разграблено в первые недели, либо сгорело. В ЖЭКе вообще одни бумаги остались, мы там были. Даже сжечь нечего.

Матвей молча следил за пальцем Петровича. Он знал эти места. Не по карте — по ногам, по усталости, по риску, которым была оплачена каждая пометка.

И тут Валера, до сих пор молчавший, подал голос:

— Петрович, а где вы те светодиоды брали? Ну, из которых я первые лампы собрал? Тогда, почти три года назад.

Петрович нахмурился, почесал щетину.

— Было дело... — Он задумался, припоминая. — Где-то на выезде из города, кажется. Я тогда ещё с Семёном ходил.

Он прищурил глаза, вспоминая подробности.

— На языке вертится название. Водой отдаёт.

Семён кивнул. Протянул руку к карте, поводил пальцем по знакомым очертаниям улиц и остановился на прямоугольнике на окраине.

— Вот, — сказал он негромко. — Торговый дом «Иволга». Там большой отдел светотехники был. Мы тогда целую витрину с лампами нашли, половину унести не смогли.

Валера оживился:

— Ну, так, может, туда сходить? Вдруг что осталось? Вдруг там ещё остались?

Семён вздохнул, покачал головой.

— Ну, туда можно не ходить, — сказал он глухо. — В прошлом году там всё разнесли.

— Как разнесли? — не понял Валера.

— Военные, — Семён махнул рукой в сторону стены, за которой был мёртвый город. — Какие-то одни там засели, то ли залётные, то ли другие, от штыков отколовшиеся. Судачили в эфире, перебежчики то ли к учёным, то ли в другой город собрались. — Он вздохнул. — А «штыки», значит, их оттуда выкуривать решили. Обложили всё здание взрывчаткой и... — Он развёл руками. — Сложился торговый центр. Теперь там братская могила для тех, кто внутри прятался. Ни выйти, ни спастись.

Валера сглотнул, уставился в карту.

— И никто не вышел?

— А ты бы вышел, если сверху этажи рушатся? — Петрович покачал головой. — Нет там ничего больше. И не будет. Едем дальше.

Тишина повисла над столом.

— Я бывал в «Иволге», — тихо сказал Матвей, — в кафе-пиццерии. Отличная пицца была.

Матвей смотрел на прямоугольник «Иволги» и думал о том, как быстро мир меняется. Полтора года назад они с Жорой таскали оттуда проводку, электрические автоматы для Валеры, смеялись, спорили, что взять в первую очередь. А теперь Жоры нет, и торгового дома нет, и тех людей, что прятались внутри, тоже нет.

Только пепел. И память.

— Ладно, — Петрович хлопнул ладонью по карте, возвращая всех к делу. — Было — не было. Надо искать дальше.

И его палец медленно двинулся по карте дальше, в спальный район, на окраину, куда они ещё не углублялись. Слишком далеко, слишком рискованно. Но ресурсы вокруг таяли, и радиус приходилось расширять настолько, насколько позволяли запасы кислорода в баллонах. Настолько, насколько можно было уйти и вернуться назад — пока не наступила ночь.

Магазин одежды, парикмахерские, булочные, комиссионный отдел. Заправка. Кондитерский цех. Всё не то. Там нечего было ловить. Всё разграблено, взорвано, сожжено.

И тут его палец замер. Он упёрся в прямоугольник, подписанный мелко, но разборчиво:

— Магазин электротоваров «СВЕТОСИЛА», — прочитал Петрович.

В гостиной повисла тишина.

Петрович, Матвей и Валера переглянулись. Семён подался вперёд, прищурился, пытаясь разглядеть.

Петрович перевёл взгляд на светодиод, потом снова на карту.

— Магазин электротоваров, — сказал он негромко. — Там должны быть лампы. Светильники. Всякое такое...

Валера тоже подался вперёд, в голосе его смешались надежда и страх:

— Может, уцелело что? В первые дни все за жратвой бегали, за водой. До электроники никому дела не было. — Он замялся. — Могли и не разграбить... если дверь крепкая.

— Да какие там двери. Витрины стеклянные. — остудил его Семён.

Петрович взвешивал, прикидывал, просчитывал. Он умел это делать — превращать риск в цифры, расстояния и на основе этого строить планы.

— Рискованно, — наконец сказал он. — Далеко. Надо через открытое пространство идти. Если кто заметит — снимут как мишени в тире.

Он снова уткнулся в карту, прикидывая расстояние.

— Туда и обратно — часов семь, если без задержек. Это без учёта поисков внутри. — Он поднял глаза на Валеру. — Баллоны с собой надо дополнительные брать, менять по пути туда и обратно.

Валера закивал:

— Я же говорю, кислород — это главное. Снаружи не поменяешь — пепел, радиация, чужаки, «дикие». Нужно укрытие.

Петрович уже водил карандашом по карте, обводя кружками возможные точки.

— Вот, смотрите. — Он ткнул в первую. — Подземный переход. Близко к маршруту. Но там могут быть «дикие». Или «веселуха». Если мох пошёл — значит, фон, и тогда нам туда нельзя.

Карандаш переместился.

— Разрушенный подземный гараж. Вот здесь. Если вход не завален — вариант. Надо будет проверить по пути.

Ещё одна точка.

— Подвалы пятиэтажек. Вот этой. Но он может быть занят. Кто-нибудь мог там поселиться. Или «дикие», или просто такие же, как мы.

Он обвёл кончиком карандаша четыре точки.

— Идём с расчётом на них. Если первая занята или разрушена — идём ко второй. Потом к третьей. План «Б», план «В».

Валера сглотнул.

— А если ни одна не подойдёт?

Петрович посмотрел на него жёстко, без тени сомнения:

— Тогда будем дышать как придётся или менять там, где хотя бы от пепла укрыться можно. Другого варианта нет. На себе лишний груз далеко не утащишь.

Валера оживился, в глазах его мелькнуло что-то знакомое — тот самый огонёк, с которым он брался за новую инженерную задачу.

— А ведь я предлагал тебе, Петрович, ещё перед этим Штормом, сварганить для вас систему экстренного подключения дополнительного баллона на ходу. Помнишь? Тройник с обратным клапаном, шланг высокого давления, быстросъём...

Петрович отмахнулся, но без злости, скорее с усталой досадой:

— Ай, Валера. Та система у тебя под три кило веса вышла на брата, не считая ещё одного баллона, и чересчур требовательной к обслуживанию. Через час ходьбы в наших костюмах, с нашим обвесом под два пуда мы все взмыленные, усталые, руки трясутся. И ты ещё предлагаешь сверху веса добавить и трястись от того, а правильно ли я шланг подключил, а выдержит ли ресивер, а не зацепится всё это за выступ стены?

Он покачал головой.

— А оно вон, только сейчас понадобилось. Если так постоянно ходить придётся — помозгуй ещё, как надёжнее сделать. Чтобы и вес не критичный, и в полевых условиях можно было подключить, не глядя, на одних рефлексах.

Валера хотел что-то сказать — видно было, как у него уже крутятся на языке новые идеи, схемы, чертежи, — но только вздохнул и замолчал.

— Помозгую, — буркнул он себе под нос, но так, чтобы Петрович услышал.

Тот только хмыкнул и перевёл взгляд на Матвея.

— Всё, готовимся к выходу. Сейчас проверим костюмы, потом отбой, и ближе к полудню выдвигаемся.

Матвей молча кивнул. Надо подготовиться перед дальним походом, набраться сил. Дождаться времени, когда станет светло. Они всегда ждали света.

Потому что ночь и начало рассвета принадлежали не им.

Выходить в темноте было самоубийством — «дикие» выползали из своих нор, как крысы, и рыскали по руинам в поисках добычи. Матвей помнил их глаза — пустые, голодные. Он видел однажды, как они рвали на части человека, который не успел убежать. Видел и не мог забыть.

Но с рассветом всё менялось. По каким-то причинам «дикие» избегали даже того жалкого подобия солнца, что пробивалось сквозь пелену пепла и туч. Днём они становились вялыми, могли часами стоять на месте, уставившись в одну точку, не обращая внимания ни на кого и ни на что. Будто свет выключал в них что-то важное. Но в темноте они становились активны. Даже в тёмном помещении днём — не так, как ночью, но были опасны.

Лучшим временем для выхода считался полдень. Чем ближе к обеду — тем ниже активность «диких», тем безопаснее.

Хотя бы тут тот, кто всё это устроил, смилостивился над выжившими.

Он снова посмотрел на маленький светодиод, лежащий на краю карты. Крошечный кусочек пластика и кремния. От таких крошек теперь зависела жизнь всего подвала. Странное чувство — идти на смертельный риск ради того, что когда-то стоило копейки и было доступно любому желающему.

Он перевёл взгляд на карту, на прямоугольник с надписью «СВЕТОСИЛА».

Сегодня они пойдут туда. И могут не вернуться.

Матвей отогнал эту мысль. Не сейчас. Надо готовиться.

Они прошли в «жёлтую» вдвоём — Петрович и Матвей. Валера увязался следом, хотя обычно, когда они проверяли костюмы, его здесь не было. Семён остался у выхода, привалившись плечом к косяку, и следил за ними одним глазом.

В «жёлтой» всё так же пахло резиной, мыльным раствором и металлом. На стеллажах вдоль стен лежало их богатство: костюмы, баллоны, маски, ремни, лямки — всё потрёпанное, латаное-перелатаное, но надёжное. Проверенное смертью.

Матвей снял со стены свой костюм. Свою франкенштейн-сборку с пластинами от бронежилета и авиационной маской со сколотым стеклом. Начал проверять: лямки, стяжки, герметичность швов. Пальцы делали это сами, на автомате, пока мысли были заняты другим.

Петрович возился рядом с баллонами. Проверял давление — вкручивал манометр, щёлкал клапанами, слушал шипение.

— Норма, — буркнул он. — На четыре часа хватит, если не бежать марафон и дышать не часто. Затем приступил к проверке следующих баллонов. Один баллон он забраковал. — Валера. Тебе работа. Баллон сифонит.

Валера засуетился, взял баллон, поставил на пол, вытащил маркер из нагрудного кармана, что-то написал на пузатом боку.

— Посмотрю, пока вы будете на вылазке, — прокряхтел он, закатывая неисправный баллон в угол.

Осмелев, он начал ходить вокруг них, как наседка. Подходил то к одному, то к другому, заглядывал в глаза, трогал снаряжение дрожащими пальцами.

— Смотрите, — затараторил он, — там, в «Светосиле», разъёмы могут быть разные. Вы не стесняйтесь, если что — плату целиком берите. Целиком! Там и диоды, и резисторы, всё пригодится. — Он перевёл дыхание. — И щётки! Щётки — графитовые, длиной сантиметра три. Не перепутайте с медными! Медные не подойдут, там искрение будет, а графит — самое то...

— Валера, — Петрович обернулся к нему, и голос его был тяжёлым, как тот самый баллон. — Будь добр, отстань.

Валера замер.

— Сами разберёмся, что брать. — Петрович не злился, просто устал от этого писка над ухом. — Иди, лучше займись чем-нибудь. Почини что-нибудь. Не капай на нервы. Дай мыслями собраться. Не в магазин за хлебом идём. Без обид только.

Валера открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал. Вздохнул, махнул рукой и поплёлся в свой угол, к проводам и паяльнику. Затем вернулся, взял баллон и ушёл.

Матвей проводил его взглядом и вернулся к проверке «нагана». Пять патронов в барабане. Он покрутил его, проверяя ход, щёлкнул курком. Сухо. Надёжно.

Краем глаза он заметил движение.

Вера Павловна стояла в проёме двери, ведущей из «жёлтой» в коридор. Она не входила, просто стояла, сложив руки на фартуке, и смотрела на него.

Потом шагнула внутрь, подошла близко, почти вплотную. Молча протянула небольшой свёрток — тряпица, завязанная узлом. Матвей взял, почувствовал вес: сухой паёк. Подушечки кошачьего корма, маленькая фляжка с водой — всё, что она могла выделить.

Он хотел сказать, что у них не будет возможности для перекуса. Не предусмотрено планом. Он поднял глаза. Вера Павловна смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В нём не было слов — только тревога с мольбой, которую она никогда не произнесёт вслух.

«Вернитесь».

Матвей решил промолчать, кивнул.

Коротко. Один раз. Отчётливо.

Она чуть заметно улыбнулась уголками губ и вышла так же бесшумно, как появилась.

Матвей сунул свёрток в рюкзак, к лентам и запасным патронам. Весит немного, а пригодиться может. Да и Вере Павловне спокойнее будет.

И тут он почувствовал, как кто-то трогает его за рукав. Опустил взгляд. Ирка.

Она стояла рядом, задрав голову, и смотрела на него своими большими серьёзными глазами. Потом подняла руку и начала показывать жестами, медленно, чтобы он понял.

Ладонь, приложенная к щеке — «спать». Потом указала на дверь, ведущую наружу. Потом на него, на Петровича, и вопросительно подняла брови.

«Вы уходите надолго?»

Матвей улыбнулся. Осторожно, чтобы она не заметила фальши, потрепал её по голове. Показал жест: раскрытая ладонь, прижатая к груди, потом вверх, к свету, потом снова к груди.

«Всё будет хорошо».

Ирка смотрела на него ещё секунду, будто проверяя, не врёт ли. Потом кивнула сама себе и убежала обратно в гостиную, к Вере Павловне.

Она не верила. Но вида не подала.

Матвей ещё несколько секунд смотрел ей вслед, потом вернулся к снаряжению. Проверил клапаны на баллонах, щёлкнул креплениями. Всё было готово.

Петрович уже заканчивал со своим костюмом. Он поднял на Матвея глаза, хотел что-то сказать, но только махнул рукой:

— Иди, отдохни. Через два часа подниму.

Матвей кивнул. Они вместе вышли из «жёлтой» в коридор.

Семён занял своё обычное место — у входа в «серую», на низкой скамье, прислонившись спиной к стене. Обрез лежал у него на коленях, рука машинально поглаживала приклад. После ампутации стопы он проводил здесь все дни и ночи, сменяясь только с самим собой.

Когда Матвей и Петрович уходили, он поднял голову. Сказал коротко, хрипло, как всегда:

— Возвращайтесь. Оба. И, чтобы без всяких, яких.

Петрович кивнул и пошёл дальше, в гостиную. А Матвей задержался на секунду. Семён смотрел на него в упор, и в этом взгляде было что-то такое, отчего внутри всё сжалось. Пауза затянулась. Семён кашлянул, отвёл глаза куда-то в сторону, в темноту коридора. Потом снова посмотрел на Матвея.

— Он бы... — голос его сел ещё сильнее, стал почти шёпотом. — Жора... он бы сказал: «Не ссы, Семён, вернёмся и ещё чего пожрать принесём».

Матвей вздрогнул.

Слова ударили наотмашь, как пощёчина. Жора. Опять Жора. Он был везде — в каждой щели этого подвала, в каждом разговоре, в каждом взгляде. И вот теперь Семён, который никогда не говорил лишнего, напомнил.

Матвей сглотнул. Кивнул.

Держать лицо. Надо держать лицо.

— Вернёмся, — сказал он, и голос прозвучал на удивление ровно. — И принесём чего-нибудь.

Семён кивнул в ответ и отвернулся к своей щели, давая понять, что разговор окончен. Матвей пошёл в общую комнату.

В гостиной было тихо. Вера Павловна была в своём уголке, за занавеской слышалось ровное дыхание Ирки. Валера что-то перебирал, разложив на столе кишки какого-то устройства. Петрович сидел у печки, глядя на огонь, и когда он вошёл, даже не обернулся.

Матвей лёг на свою койку, укрылся одеялом. Смотрел в потолок, где прыгали тени от углей.

Он не спал. Слушал. Как потрескивают дрова. Как Вера Павловна тихо вздыхает. Как Ирка дышит ровно, но слишком ровно — не спит, притворяется. Как Валера скрипит за столом.

И думал.

О Жоре. О том, что сегодня они пойдут по новому маршруту. Опять мимо высотки, где всё произошло. Там может всякое случиться с ним. Как с Жорой — оступился, и арматура прошила ногу.

«Интересно, сколько раз в меня будет стрелять Петрович? — почему-то подумалось ему. — Или будет экономить и просто раскроить голову кирпичом? А если бы Жора был жив, — пришла другая мысль. — Мы бы пошли втроём. Было бы надёжнее, веселее».

Он зажмурился, пытаясь прогнать эту мысль. Но она не уходила. Ворочалась где-то в затылке, ныла, как больной зуб.

Надо набраться сил. Надо найти эти диоды. Надо вернуться.

Он повернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. Слушал, как за стеной Семён кашлянул и затих.

Потом провалился в сон.

Тяжёлый, без снов, похожий на забытьё. Похожий на его пять лет в новом мире.