Матвей сидел у печки, глядя на пляшущее пламя. Огонь жил своей жизнью — вздыхал, потрескивал, бросал тени на стены. И в этом танце было что-то древнее, успокаивающее.

Щепки трещали, вспыхивали, растворялись в пламени, даруя напоследок то, что было накоплено, впитано из земли и солнца. Того солнца, ещё не скрытого вечным серым небом. Той земли, что ещё не познала хаоса многомесячных штормов новой эпохи.

«Как мало нужно человеку для счастья, — подумал он. — Тепло. Свет. Еда. Всё это есть, пока горит огонь. А огонь горит, пока есть дрова».

Перед глазами снова всплыла картинка — пещера, костёр, женщина у очага, дети, жмущиеся к теплу. Доисторический охотник, вернувшийся с добычей. Тысячи лет прошли, сменились эпохи, рухнули империи, цивилизации, а ничего не изменилось. Огонь — это жизнь. И точка.

— Витя, — раздался из коридора голос Веры Павловны.

Она вошла в гостиную, отряхивая руки от трухи. Лицо её было озабоченным.

— Надо дровами заняться. Запасы в подсобке почти на исходе.

Петрович отложил карту, посмотрел на жену.

— А что срочно? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Не то чтобы срочно, — Вера Павловна присела на краешек табурета. — Но пока есть запасы еды, можно и нужно дровами заняться. Потом будет некогда — вылазки, поиски, Штормы. А дрова всегда нужны. На них готовим, кипятим, дезинфицируем, стираем, моемся. Огород, — она кивнула в сторону теплоотвода, — тоже теплом от печки живёт. Да и Валера вечно что-то вываривает, плавит для своих железок. Аккумуляторную свою подогревает во время Шторма.

Вера говорила дело. Всегда говорила дело.

Петрович вздохнул, поднялся, разминая затёкшие плечи.

— Ладно. Схожу с молодым.

Матвей оторвался от созерцания огня, подсел к столу, вглядываясь в карту.

— Куда пойдём? Где дрова брать будем?

Вера Павловна подошла ближе.

— Если будет выбор, берите дерево натуральное. ДСП прессованное не надо — от него только чад, химия опасная.

— Знаю, — Петрович водил пальцем по карте. — Три года тут живём, не первый раз за дровами ходим.

Он остановился, поднял взгляд на Матвея.

— Помнишь детский сад, куда мы перед Штормом набрели?

Матвей помнил. Когда он тогда заглянул в выбитое окно, сердце на миг сжалось. Десятка два детских разноцветных кроваток стояли в полумраке — перевёрнутые, разбросанные, но странно целые. Как будто их сделали вчера, а не пять лет назад.

— Помню, — кивнул он. — Тот, с деревянной мебелью?

— Он самый. Там стулья, столы — всё из нормального дерева, не из этой прессованной химии, которая дымоход забивает. И полы там, кажется, дощатые были. Не имитация, а настоящие половые доски.

— Да, припоминаю, — кивнул Матвей. — И крыша там вроде целая, стены толстые. Должно быть, всё сохранилось, если кто другой не забрал.

— Вот туда и пойдём. — Петрович уверенно ткнул пальцем в карту. — Проверим.

Он отодвинул стул, поднимаясь.

— Пошли, молодой. Нет моим старым костям покоя. Дрова нужнее.

Они вышли в коридор, заглянули в кладовку. У стены стояли самодельные алюминиевые санки — лёгкие, но вместительные, с загнутыми полозьями. Петрович закинул их на плечо, закрепил верёвкой.

— Бери себе тоже и неси в «жёлтую».

Матвей взял санки, и вдруг его накрыло.

Зима. Настоящая зима, со снегом, с морозом. Он маленький, лет семь, сидит на таких же санках, а отец тащит его в горку. Снег скрипит под полозьями, мороз щиплет щёки, но ему весело. Он смеётся, размахивает варежками, а отец оборачивается и кричит: «Держись крепче! Сейчас горка будет!»

Матвей моргнул.

Вместо снега — пепел. Вместо отца — Петрович. Вместо горки — развалины мёртвого города.

— Чего застыл? — Петрович обернулся. — Идём.

— Идём, — вздохнув, отозвался Матвей и шагнул следом.

В «жёлтой» сидел Семён, уткнувшись в потрёпанную книжку. Увидев санки, он расплылся в улыбке.

— Что? Покататься захотели с горки? Пепла-то нынче намело с подветренной стороны — до второго этажа аж.

— Ага. И с горки покатаемся, и дрова принесём.

— Ну, ну, — Семён хмыкнул и вернулся к книге. А они принялись натягивать защитные костюмы.

Путь до детского садика занял часа полтора. Он возник из пепельной мглы неожиданно — трёхэтажное здание с широкими, выбитыми окнами, но стены стояли крепко, не тронутые временем или Штормом. Когда-то здесь звенели детские голоса, бегали малыши, воспитательницы читали сказки. Теперь из окон торчали огрызки арматуры, а на пороге валялась перевёрнутая железная скамеечка, покрытая толстым слоем пепла — маленький памятник миру, который исчез навсегда.

Петрович остановился, снял санки со спины. Матвей встал рядом, ожидая, с какого блока они начнут работу. Но Петрович вдруг тихонько охнул, схватился за бок.

— Ты чего? — насторожился Матвей.

— Подожди, — Петрович прислушался к себе. Лицо его сморщилось, он пощупал грудь, потом потёр поясницу. — Что-то кости заломило ни с того ни с сего. Как бы погода не испортилась.

Матвей знал эту их с Семёном особенность. Без всяких гидрометцентров, без спутников, по поведению своих старых, битых костей они ставили прогнозы точнее любых приборов. Если Семён говорил «завтра будет ветер», значит, завтра будет ветер. Если Петрович хватался за поясницу — жди перемены.

— Может, вернёмся? — предложил Матвей.

Петрович помялся. Посмотрел на здание, на санки, на пустую, засыпанную пеплом улицу. Где-то вдалеке завыл ветер — или показалось?

— Что-то мне не по себе, — признался он. — Как будто торопит кто-то. Давай по-быстрому. Насобираем дров на одну ходку — и домой. Столько шли, с пустыми руками возвращаться... сам понимаешь.

Матвей кивнул. Понимал. Рисковать приходилось всегда, и каждый раз это был выбор между «может, пронесёт» и «а вдруг не пронесёт». Только вот цена ошибки росла с каждым Штормом.

Они вошли внутрь.

Разруха здесь была такой же, как везде. Перевёрнутые шкафы, разбросанные вещи, битое стекло под ногами. Стены в коридорах хранили следы детского творчества — выцветшие рисунки, аппликации из цветной бумаги, которая давно превратилась в труху.

Но мебель — деревянная мебель — действительно была. Стулья, столы, кроватки — всё это валялось в кучах, поломанное, расколотое, но отлично подходящее для растопки. Настоящее дерево, не то прессованное дерьмо, которое только чадит и воняет химией.

— Богато, — довольно крякнул Петрович, поднимая сломанный стул. — Тут на месяц работы, если не на два.

Он оглянулся на дверной проём, за которым клубилась пепельная мгла. Ветер усиливался — или просто казалось?

— Давай быстро. Чувствую я, надо нам отсюда убираться.

Они принялись собирать обломки, складывая в санки. Работали быстро, молча, только хруст дерева да скрежет металла нарушали мёртвую тишину.

— Гляну, чего в соседнем помещении, — сказал Петрович, закончив с загрузкой своих саней.

Он подошёл к железной двери, ведущей в глубь здания. Внимательно осмотрел косяк, проверил, нет ли растяжек. Достал из-за пояса моток тонкого троса, привязал к ручке, отошёл за угол и резко дёрнул.

Дверь распахнулась с протяжным скрипом. Никаких ловушек не сработало.

Петрович осторожно приблизился, заглянул внутрь — и замер.

— Матвей, иди сюда, — позвал он странным, приглушённым голосом.

Матвей подошёл, заглянул через плечо.

Внутри лежали игрушки. Сотни. Мягкие, резиновые, пластиковые — всех цветов и размеров. Мишки, зайцы, куклы с растрёпанными волосами, машинки, кубики, пирамидки. Всё это было свалено в огромную кучу, будто кто-то специально собрал сюда всё, чем когда-то играли дети этого сада. Игрушки смотрели на них пустыми глазницами, и в этом взгляде было что-то щемящее, почти человеческое.

— Вот бы Иринке чего-нибудь отсюда, — тихо сказал Петрович. В его голосе впервые за долгое время проскользнуло что-то тёплое, почти отеческое.

Матвей шагнул в проём, чтобы рассмотреть поближе, и в тот же миг на его запястье недовольно запищал дозиметр.

— Фонит, — коротко сказал он, отшатываясь.

Петрович мгновенно захлопнул дверь. Писк дозиметра стих, успокаиваясь.

— Не судьба, — вздохнул он. — Всё, берём санки. Хватит их грузить — и топаем домой.

Они вышли из корпуса, каждый тащил за собой гружёные санки. За спиной остались игрушки, которые никто никогда не возьмёт.

И в это же время мощное дыхание ветра ударило им в спины. Петрович дёрнулся, глаза его расширились. Он резко обернулся. Матвей тоже повернул голову — и застыл.

Только что было тихо. Секунду назад — ни звука, только хруст пепла под ногами. А теперь ветер набирал силу прямо на глазах, за секунды превращаясь из лёгкого бриза в нечто чудовищное.

Ещё один порыв, сильнее первого. Мимо пролетел какой-то мусор — кусок фанеры, рваный полиэтилен, обломок ящика.

Вдалеке, на улице, откуда они пришли, поднималась стена.

Стена из мусора, пепла, пыли и ветра. Она неслась прямо на них, перегораживая горизонт, заполняя собой всё пространство между домами. Вал, за которым ничего не было видно.

Матвей стоял, не в силах пошевелиться. Ноги приросли к земле, санки с дровами выпали из рук. Он смотрел на приближающуюся стену как заворожённый, и в голове, холодно и отчётливо, пульсировала одна мысль: сейчас его собьёт с ног. Сейчас потащит по асфальту, поднимет вверх, начнёт рвать, скручивать, размазывать по стенам

«Эпическая сила, — прошептал голос Жоры, — беги, малой».

Рука Петровича вцепилась ему в пояс.

Рывок. Матвей, как тряпичная кукла, не сопротивляясь, полетел следом. Ноги волочились по земле, санки остались позади, но он даже не заметил.

— Туда! — крикнул Петрович, перекрывая нарастающий гул, и рванул к ближайшему дому. — Матвей, шевелись, давай!

Там, в полуподвале, чернел проём с вывороченной дверью. Единственный шанс. Укрытие.

Они влетели внутрь, спотыкаясь о битый кирпич, и тьма сомкнулась вокруг них. Петрович сразу начал действовать — не паникуя, не мешкая, как человек, который делал это сотни раз. Единственное — руки дрожали.

Он огляделся, оценивая пространство. Подвал был сырым, пахло плесенью и ржавчиной. Луч фонаря выхватил груды мусора, битые ящики, ржавые трубы вдоль стен. Путь вглубь преграждал завал из бетонных обломков. Он подошёл, осветил фонариком — не пролезть.

Петрович рванул к двери, пытаясь закрыть её. Та не поддавалась — петли были сломаны, створка перекошена.

— Матвей, помоги.

Матвей не мог оторвать взгляд от того, что творилось на улице.

— Матвей! Очнись, сучёныш!

Петрович перешёл на мат. Парень не реагировал.

«Очнись, малой!» — закричал голос Жоры в его голове.

Парень вздрогнул.

— Дверь надо закрыть. Помоги! — голос Петровича клокотал и злобой, и мольбой.

Матвей кивнул, подбежал к двери.

— На счёт три. Раз, два Три!

Они толкнули дверь вместе. Раздался скрип. Ещё рывок. И подгнившая дверь треснула. Они чуть не вывалились наружу. Петрович успел схватить Матвея за ремень на поясе и одним движением отправил его вглубь.

— Матвей, сука, приди в себя! — крикнул он, стараясь перекричать шум.

Петрович огляделся, начал метаться по подвалу, ища чем можно забаррикадировать проём. Ржавый лист железа — слишком тонкий, согнётся. Гнилая фанера — рассыплется от первого удара. Ничего подходящего не было в подвале.

Ветер снаружи выл всё громче, в проём летел пепел, мелкий мусор.

Петрович нашёл в углу толстую трубу отопления, идущую вдоль стены. Рванул Матвея за рукав, подтащил к ней. Достал из рюкзака моток троса, быстро, привычными движениями, обмотал трубу, привязал себя и Матвея к трубе.

— Держись, — прохрипел он. — Если ветер залетит сюда, не дай себя вытащить. Упрись ногами и молись всем богам, каких знаешь.

Матвей кивнул, всё ещё не до конца придя в себя. Он смотрел на дверной проём, в котором клубилась серая мгла, и слушал вой. Стены вибрировали. Где-то наверху что-то рухнуло, загремело, покатилось.

А они сидели, прижавшись к трубе, и ждали. Это был не их подвал. Не их крепость. Просто дыра, в которую они забились, надеясь пережить зарождающийся Шторм.

Матвей сидел, прижавшись спиной к трубе, и смотрел на дверной проём, в котором мельтешили, пролетая мимо них, какие-то предметы. Вой ветра нарастал, и в этом вое ему слышались голоса. Тысячи, миллионы, миллиарды голосов тех, кого Шторм уже забрал.

Именно здесь, в этой сырой, вонючей дыре, он в который раз по-настоящему осознал, что такое Шторм. Не абстрактная угроза, о которой говорят в подвале. Не страшная сказка, которой пугают друг друга. А живая, дышащая, неумолимая смерть. Она была здесь, за порогом. Она дышала им в лицо, бросала пригоршни пепла, мусора, заставляла стены дрожать, землю гудеть, а людей трястись от страха.

Ветер врывался внутрь всё сильнее. Вместе с ним летел пепел — мелкий, колючий, он забивался в щели, оседал на одежде, на лице. Матвею показалось, что он почувствовал его на губах — сухой, безвкусный, но от этого не менее страшный.

Дозиметр на запястье запищал. Тонко, тревожно, как раненая птица. Стрелка дрогнула и поползла вправо. В красную зону.

— Отвернись от проёма! — голос Петровича ворвался в шлем сквозь треск помех, перекрывая вой ветра. — Не смотри на него! Повернись спиной, там свинец! Он защитит, а маска — нет! Согнись! Вцепись в трубу! Вспомни, чему тебя учил Семён

Он кричал что-то ещё, но Матвей уже не разбирал голос среди шума помех.

Он дёрнулся, лихорадочно вспоминая. Петрович и Семён несколько раз читали ему лекции. Как вести себя, если Шторм застанет в незнакомом месте. Что делать, если нет убежища. Куда прятаться, чем прикрываться. Всё вылетело. Всё до единого слова.

Он согнулся, как мог, уткнувшись лицом в холодную бетонную стену. Закрыл глаза. Спиной к двери, чтобы свинцовые пластины в костюме — единственная защита — прикрывали как можно большую часть тела. Руками прикрыл маску, хотя знал, что это бесполезно.

Ветер крепчал. Порывы врывались внутрь, били по нему, пытались повалить набок, оторвать от трубы, вышвырнуть обратно в серую мглу. Трос натягивался, впивался в тело, но держал. Петрович рядом что-то кричал, но слова тонули в вое.

Матвей сидел, вжавшись в стену, и чувствовал, как вибрирует бетон под щекой. Как дрожит сама земля. Как мир вокруг превращается в ад.

А потом всё стихло.

Не сразу. Медленно, нехотя, будто зверь, который нажрался и решил отдохнуть. Вой сменился гулом, гул — свистом, свист — тишиной.

Матвей не сразу понял, что Шторм кончился. Он ещё долго сидел, прижавшись к стене, боясь пошевелиться. Петрович тронул его за плечо — он вздрогнул, дёрнулся, чуть не закричал.

— Тихо, — голос старика был хриплым. — Отбой. Выжили.

Они ещё долго сидели в этом подвале, привязанные к трубе, боясь выходить. Дозиметры всё ещё щёлкали, но стрелка медленно ползла обратно, в жёлтую зону. За порогом было тихо. Подозрительно тихо.

Петрович поднялся первым, отвязал трос. Подошёл к дверному проёму, выглянул наружу. Матвей смотрел на его спину и думал о том, как мало нужно человеку для счастья. Для начала, чтобы за порогом не выла смерть.

Они вышли наружу и замерли.

Знакомый пейзаж изменился до неузнаваемости. Улица, по которой они пришли, исчезла — её перекрыли груды обломков, принесённых ветром. Везде, куда ни глянь, валялись искореженные куски металла, битый шифер, обрывки того, что когда-то было чьими-то домами, чьей-то жизнью.

Санок с дровами не было. Вернее, они были — то, что от них осталось, лежало неподалёку. Искореженные, смятые в гармошку, они валялись в десяти метрах от входа, придавленные грудой мусора. Дрова рассыпало по всей улице, перемешало с пеплом, стеклом, ржавыми железяками. Собирать было бесполезно.

Матвей смотрел на это и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Они рисковали, шли, работали — и всё впустую.

— Дрова. Санки. — впервые, с начала урагана, подал голос Матвей.

— Но мы живы, — голос Петровича прозвучал неожиданно твёрдо. — Это главное. А санки и дрова — он махнул рукой, — как-нибудь добудем.

Он положил тяжёлую ладонь на плечо Матвея, чуть сжал. Коротко. По-своему.

— А вот тебя надо ещё раз отправить на обучение к Семёну. Чтобы не стоял, как столб, а знал, что делать.

Матвей кивнул. Слова были не нужны.

В «жёлтой» было тихо. Только гул вентиляции да редкие всхлипы ветра снаружи нарушали молчание.

Семён сидел на своей скамье, положив обрез на колени, и прислушивался. Каждый новый порыв ветра заставлял его желваки ходить под кожей. Валера застыл у стола, забыв про свои железки. Вера Павловна стояла в углу, сложив руки на груди, и смотрела куда-то в стену — но видели её глаза только одно. Порывы ветра, волокущие два тела по асфальту.

— Уверен, они успели занырнуть в какую-нибудь щель, — нарушил тишину Семён. Голос его звучал хрипло. — Закопаться в подвале, в подъезде... Вера, ну ты ж знаешь Петровича. Та ещё проныра. Всем Штормам фору даст. Нечего тут накручивать.

Вера качнула головой, не отрывая взгляда от стены.

— Знать-то знаю, — прошептала она. — Но всё равно от этого не легче.

Валера открыл рот, собираясь что-то сказать, но слова застряли в горле. Он только беспомощно развёл руками.

Тишина снова накрыла их, густая и липкая, как смола. Только ветер выл за толщей бетона, и этот вой теперь казался голосом самого отчаяния.

А потом раздались удары. Три. Чётких, тяжёлых.

Все трое вскочили одновременно.

Пауза. Ещё три.

Семён уже был у двери.

— Стой тут, — бросил он Вере. — Валера, смотри в глазок. Как скажу открывать дверь в «жёлтую» — откроешь.

Он натянул маску и скользнул в «серую». Дверь за ним лязгнула.

Валера прильнул к глазку, забыв дышать. Вера замерла за его спиной, вцепившись пальцами в край стола.

В «серой» Семён подошёл к перископу, прильнул к окуляру.

— Опять забило пеплом, — проворчал он, дёргая тросик очистки. Раз. Другой.

Снова приник к стеклу.

Несколько секунд он вглядывался в перископ. Ему казалось, целую вечность.

— Двое у двери, — выкрикнул он. — Пароль верный! — и, обернувшись к двери, крикнул так, что Валера в «жёлтой» подскочил:

— Вернулись!

Лязгнул засов. Дверь распахнулась.

На пороге стояли Матвей и Петрович. Уставшие, в пепле с ног до головы, но живые. Санок, с которыми они уходили, не было. Вместо них в руках у Петровича болтался конец какой-то проволоки, привязанной к трубе. А сама проволока тянулась назад, к листу ржавого железа, на котором громоздились куски детских кроваток и половицы.

Семён впустил их внутрь, захлопнул дверь, задвинул засовы. А потом, не говоря ни слова, обнял каждого — сначала Петровича, потом Матвея.

— Дезинфекция, — сказал он, отстраняясь. — И дуйте внутрь. Заждались тут вас, все нервы измотали. Дрова бросайте, я их позже продезинфицирую.

Через несколько минут, когда процедура дезинфекции была позади, дверь в «жёлтую» отворилась.

Вера Павловна стояла на пороге. Увидев мужа, она бросилась к нему, вцепилась в его плечи, прижалась лицом к груди.

— Живой! — прошептала она, и в этом шёпоте было столько боли, сколько не вместил бы целый подвал. — Живой

— Вера, — попытался возразить Петрович, но голос его предательски дрогнул. — Дай хоть костюмы снять. Зараза на них может быть, радиация

— Живой! — повторила она, не отпуская.

И Петрович замер. А потом медленно, неуклюже, словно стесняясь, обнял её в ответ.

Валера отвернулся, делая вид, что очень занят своими проводами. Семён кашлянул и уставился в потолок. Матвей стоял у входа и смотрел на них.

И в этот момент он понял: ради этого стоило рисковать. Ради этого — возвращаться через Шторм, терять санки, задыхаться в чужом подвале. Ради того, чтобы вот так стоять у порога и видеть, как любовь побеждает даже здесь, в мире, где, кажется, умерло всё.