За час до полудня Петрович разбудил Матвея.

— Пора. Собираемся.

Матвей открыл глаза сразу — без потягиваний, без стонов. Так просыпаются те, кто давно разучился спать по-настоящему. Он сел, руками протёр глаза, натянул свитер. Кольнуло в ноге. По-быстрому помассировал стопу, встал и молча вышел в коридор, пошёл в свою комнату.

В углу ещё лежала куча вещей, накрытых его старой рубашкой. К ней ещё никто не притронулся. И сквозь ткань были видны контуры шлема Жоры. Шлем ждал. Рано или поздно его опять будут использовать. Матвей смотрел на кучку несколько секунд, а затем подошёл к умывальнику. Из зеркала на него смотрел всё тот же рано постаревший Матвей. Он моргнул ему. Тот повторил. Ему показалось, что на голове прибавилось седых волос. Присмотрелся. Действительно, показалось. В отражении он увидел угол с кучей сложенных вещей Жоры. Матвей сменил позицию, чтобы не видеть её, и принялся умываться.

Быстро умывшись, он отправился в «жёлтую». Там, облачённый в защитный костюм, уже ждал Петрович.

— Ну ка, малой, подсоби с баллоном.

Матвей помог ему с подключением, проверил герметичность, начал одевать свой костюм. Петрович помог ему с его баллоном, проверил крепления.

Зашёл Семён. Он сел на своё место у входа, обрез на коленях, и цепко осмотрел костюмы с ног до головы. Сегодня он был особенно придирчив.

— Костюмы проверили утром? — спросил он, хотя сам видел, что проверяли.

— Проверили, — ответил Петрович.

— Баллоны?

— Полные.

— Оружие?

Петрович похлопал по висящему на боку обрезу. Матвей показал наган.

Семён кивнул, но не успокоился.

— Одеть маски, подать воздух, включить рации, — скомандовал он, следя за процессом.

Он подозвал Матвея ближе и сказал, почти касаясь его шлема своим:

— Сегодня пароль такой: раздвинуть руки в стороны и повернуться вокруг себя. Понял?

Матвей кивнул.

— Покажи.

Матвей раздвинул руки и медленно повернулся.

— Запомнил, — сказал он.

Семён удовлетворённо хмыкнул и плотно закрыл дверь в «жёлтую», прошёл ко входу в «серую», посмотрел в глазок и открыл в неё дверь. Матвей и Петрович зашли внутрь. Семён прильнул к перископу. Минуту-другую он всматривался в мутное стекло, водил взглядом по пустому двору, по теням, по грудам пепла.

— Чисто, — наконец сказал он. — Приготовиться к выходу.

Петрович поднял свой обрез, Матвей снял оружие с предохранителя и тоже держал вход в подвал под прицелом.

Тяжёлая дверь со скрежетом отъехала в сторону.

Свет, хлынувший внутрь, не был солнечным. Тусклый, грязно-жёлтый, он лился сквозь плотную пелену облаков и пепла. В нём не было тепла. Не было жизни. Было только тусклое, равнодушное освещение мира, который умер.

Семён взял своё оружие, выглянул наружу, осмотрелся, — Выходите, — сказал он и отступил внутрь.

Первым вышел Петрович. Матвей сделал шаг наружу.

Знакомое ощущение тяжести — костюм, баллоны, оружие. Знакомая тишина — мёртвая, давящая, в которой каждый звук отдаётся эхом. Только лёгкий гул моторчика, прогоняющего воздух по системе очистки. Знакомый запах — пыль, пепел, химия.

Они пошли.

Улицы встретили их привычным пейзажем: пепел, руины, скелеты машин, торчащие из серой жижи, как кости поверженных чудовищ. Дома по обе стороны дороги превратились в тени. Некоторые — в оплавленные груды кирпича и бетона.

Дозиметр на запястье Матвея пощёлкивал ровно, без паники. Стрелка держалась в жёлтом секторе. Стабильно.

Петрович шёл впереди, Матвей прикрывал сзади. Так они ходили всегда. А когда они выходили втроём, Жора шёл первым.

Мысль кольнула — коротко, но больно. Сейчас их осталось двое. Матвей сглотнул и заставил себя смотреть по сторонам. Цепляться взглядом за всё подозрительное, не забывая выискивать полезное.

Они миновали разбитую остановку, где когда-то, в прошлой жизни, люди ждали автобусы. Теперь здесь только груда ржавого металла и стеклянной крошки, вперемешку с порослями редкого мха — будущей веселухи или могильного бархата.

Петрович решил идти новым маршрутом, свернул в проулок, не доходя до магазина сантехники и аптеки за ней. Они прошли минут десять. Главное здание этого квартала уже виднелось сквозь проёмы. Высотка — та самая, где они с Жорой в последний раз были вместе.

Они обходили его, но так или иначе выйдут к зданию. Петрович решил пройти вдоль внутренних домов, заодно осматривая первые этажи.

Они вышли к высотке метров за триста правее от неё.

Матвей поймал себя на том, что смотрит в сторону провала, где тогда, под бетонными плитами, оставил Жору. Это был последний раз, когда он видел его.

Когда Жору сжигали, он лежал в убежище, бредил. Просил прощения. Пытался отдать ему свой пистолет. Кричал, что он убийца. Вера Павловна успокаивала его, как могла. Она сидела рядом с ним и не давала окончательно сойти с ума. Обмакивала лоб влажной марлей. Давала пить воду из своей нормы. Наутро её сменил Петрович. Дал ей поспать несколько часов, чтобы она вновь сидела с ним.

Матвей не помнил этого. Как только он вспоминал, что произошло после того, как Семён втащил его в подвал — перед лицом всплывало окровавленное лицо Жоры в маске. Его удивлённый взгляд.

Матвей успокаивал себя, что всё, что осталось от Жоры, превратилось в пепел. Его тело не досталось «диким». Из него не проросла «веселуха». Они всё правильно сделали. По-человечески.

Но на душе всё равно скребли кошки. Он не успел проститься с Жорой.

И вдруг — голос. Чёткий, хриплый, с той самой насмешливой интонацией, которую Матвей запомнил навсегда. Он прозвучал не снаружи, не в рации — в голове. Так отчётливо, будто Жора стоял рядом и дышал в затылок:

«Ну, так в чём проблема, малой? Вон, через триста метров та яма, где меня сожгли. Подойди. Простись. Или ссышь? Даже на могилку не сходишь? Сожгли и забыли?»

Матвей вздрогнул, споткнулся, едва не упал. Петрович обернулся, бросил быстрый взгляд — всё ли в порядке? Матвей махнул рукой: мол, нормально, оступился.

Но голос не уходил. Стоял в ушах, как тот крик, который теперь сменился тишиной.

Он зажмурился на секунду, прогоняя наваждение. Хотел сказать, что не забыл. Нет, не забыл. И не забудет никогда. Но могилы нет, и не будет. Только пепел, развеянный ветром, да память, которая теперь всегда будет приходить в самые неподходящие моменты.

— Иду, Петрович, — глухо сказал он больше себе, поправляя лямку рюкзака.

И они пошли дальше. К «Светосиле». К светодиодам. К надежде, которую Жора уже никогда не увидит. Петрович свернул, оставляя позади высотку. Чем дальше они отходили от неё, тем легче себя чувствовал Матвей. Новый путь требовал повышенного внимания, полной концентрации. Времени заниматься копанием в себе и на самоедство не было.

Первый сюрприз ждал их через два с половиной часа.

Путь к намеченной в подвале первой точке смены баллонов — подземному переходу — оказался перекрыт. Стена многоэтажного дома, подточенная взрывом, штормами и временем, рухнула прямо на дорогу, завалив проход и спуск в переход грудой битого кирпича, плитами перекрытия и скрученной арматуры.

Петрович выругался сквозь фильтр. Коротко, зло, но без паники.

— Придётся сразу ко второй намеченной точке топать, — сказал он, разворачиваясь. — К гаражу, — он осмотрелся, намечая путь.

— Принято. — Матвей кивнул. Риск возрастал. Если в гараже что-то пойдёт не так — запасных вариантов останется всего два, и это требовало времени.

До гаража дошли без приключений. Спуск в подземный паркинг торчал из земли искореженным бетонным огрызком. Вход был полузавален, но пролезть можно.

Петрович полез первым, внимательно исследуя пространство, Матвей за ним.

Внутри было темно — хоть глаз выколи. Они включили фонари на шлемах, и жёлтые лучи вырвали из темноты ряды машин. Вернее, того, что от них осталось: проржавевшие остовы, покрытые слоем пепла, с выбитыми стёклами, спущенными шинами, развороченными двигательными отсеками.

В гараже пахло иначе, чем снаружи. Затхлостью, сыростью, но без химической горечи. Воздух был тяжелее, но чище, чем на улице. Для смены баллонов — приемлемо.

Работали быстро, молча. Петрович повернулся спиной к Матвею.

— Отстёгивай на счёт три, — предупредил он. — Раз, два, три! — Он втянул воздух во всю грудь, задержал дыхание.

Матвей быстро отстегнул его баллон, снял переходники, вытащил из крепления, аккуратно положил на пол и, взяв полный баллон, начал его крепить на спину Петровича. Закрепив, кратковременно нажал клапан продувки, стукнул по плечу.

— Готово!

Раскрасневшийся Петрович с шумом выдохнул и вдохнул порцию из нового баллона.

Петрович то же самое проделал с баллоном Матвея.

Отстегнули пустые баллоны, прикрутили новые. Проверили давление, герметичность соединений. Всё в норме.

Пустые баллоны Петрович забросал хламом — ржавыми железяками, кусками пластика.

— На обратном пути заберём, — буркнул он.

И в этот момент Матвей краем глаза заметил движение. В углу, за грудами мусора, что-то шевельнулось. Матвей развернулся. Фонарь дёрнулся, выхватывая из темноты серую тень.

Крыса.

Огромная, размером с хорошую кошку, серая, с бельмом на левом глазу. Она сидела на задних лапах, принюхиваясь, и смотрела прямо на них. Смотрела долго, не мигая, будто изучала.

Потом, не спеша, развернулась и исчезла в щели между бетонными плитами.

Матвей выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле.

— Крысы встретили крысу, — усмехнулся Петрович.

Матвей посмотрел на него. Сквозь мутное стекло шлема было видно, как тот кривит рот в улыбке.

— Чем она питается? — поинтересовался Матвей.

— А пёс её знает. Судя по размерам, чем-то питательным. И где-то ещё и воду находит.

— Интересно, что она подумала о нас? — спросил Матвей.

Петрович хмыкнул, поправил лямки рюкзака.

— Когда мы сдохнем, на наших телах можно будет пировать месяц. — Он махнул рукой в сторону выхода. — Пошли. Не расслабляйся.

Матвей кивнул и двинулся следом.

Снаружи их ждал всё тот же серый, пепельный мир. Дозиметр пощёлкивал — жёлтый, стабильно. Петрович уже прокладывал путь к выходу из гаражного лабиринта.

Матвей обернулся на секунду, посмотрел на щель, где скрылась крыса. Мутировавшая тварь. Ещё одно напоминание о том, что жизнь приспосабливается. Даже здесь. Несмотря ни на что.

Он догнал Петровича, и они двинулись дальше. Выбрались из гаража и замерли, прижимаясь спинами к холодному бетону стены. Дорога впереди была за пределами их прежних вылазок.

Петрович стоял неподвижно, только голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, сканируя пространство. Глаза за мутным стеклом шлема щурились, привыкая к серому свету. Он слушал. Смотрел. Ждал.

Матвей замер у него за спиной, держа под прицелом тыл. Дозиметр на запястье пощёлкивал ровно — жёлтый, стабильно. Пока стабильно.

Петрович поднял руку, сжатую в кулак. Стоп. Матвей замер, даже дышать старался тише. Сквозь фильтр это было трудно, но он привык. За столько времени привыкаешь ко всему.

Петрович сделал шаг вперёд, всё так же прижимаясь к стене. Ещё шаг. Остановился. Осмотрелся. Потом резко, пригнувшись почти до земли, пересёк открытое пространство — пятьдесят метров до груды битого кирпича, бывшей когда-то углом дома.

Матвей следил за ним, не отрывая взгляда. Он пытался понять, откуда могла прийти опасность. Ничего. Только пепел, тишина и серые тени домов.

Он достиг укрытия, вжался в кирпичи и замер. Снова осмотрелся. Медленно, методично, как учил когда-то Миша — тот, первый, кто выводил его наружу после первого Шторма. «Штиль — это не значит безопасно“. Штиль — это значит, что теперь тебя слышно за три квартала».

Прошло полминуты. Петрович поднял руку и махнул — коротко, резко.

Матвей рванул. Он бежал, пригнувшись, стараясь ступать бесшумно, но пепел предательски хрустел под ногами. Тяжёлый рюкзак с баллонами и лентами бил по спине, сбивал ритм. Пятьдесят метров показались километром. Секунды — вечностью.

Он влетел за укрытие, едва не врезавшись в Петровича, и замер, тяжело дыша сквозь фильтр. Петрович уже смотрел в другую сторону, оценивая следующий отрезок.

Так они двигались. Медленно. Осторожно. Как звери, которые знают: один неверный шаг — и ты труп.

Перебежка. Замирание. Осмотр. Сигнал. Снова перебежка.

Город вокруг них был мёртв, но это ничего не значило. Мёртвые города опаснее живых — в них никто не крикнет, не предупредит. Только тишина, пепел и тени. И в каждой щели могла таиться опасность.

Матвей ловил себя на том, что постоянно оглядывается. Привычка, въевшаяся в кровь. Жора учил: «Смотри не только туда, где был, но и туда, где будешь через минуту. И туда, откуда никого не ждёшь».

Опять Жора. Матвей отогнал мысль. Сейчас нельзя. Сейчас надо смотреть.

Они миновали автобусную остановку. От неё осталось только два покосившихся бетонных столба с островом автобуса на месте для посадки.

Петрович замер у угла полуразрушенного магазина, поднял кулак. Матвей застыл, вжавшись в стену. Минута. Две.

Петрович всматривался вдаль, туда, где за пеленой пепла угадывались очертания высоток. Потом медленно, очень медленно, опустил руку и показал жест: «Всё чисто, идём».

Матвей выдохнул.

Следующий отрезок был самым опасным — открытое пространство перед площадью. Там, справа, стоял остов многоэтажки, из которой простреливалась вся территория. Если там кто-то есть — они уже мертвецы.

Петрович смотрел на эту многоэтажку долго, очень долго. Матвей знал этот взгляд — старик просчитывал риски, искал вариант.

— Строить там укрытие, точку наблюдения — опасно. Шторму на этой площади ничего не мешает, он продувает здание насквозь, — прошептал Петрович, изучая чёрные проёмы окон. — До первого Шторма, да, там, скорее всего было пулемётное гнездо, несколько снайперов. Идеальная позиция. Но сейчас — нет, — он вздохнул. — Так что, идём тут.

Матвей посмотрел на здание. Слова Петровича его успокоили.

— Бежим по очереди, малой. Я первый. Ты прикрываешь.

Матвей кивнул, вскинул «наган».

Петрович рванул. Бежал он тяжело, грузно, но быстро — звериная скорость, которую дают годы выживания. Матвей следил за ним и временами поглядывал на окна многоэтажки. Чёрные провалы смотрели на него. Ни одного движения внутри. Ни одной подозрительной тени снаружи.

Петрович достиг укрытия — груды плит за бывшим фонтаном. Замер. Осмотрелся. Махнул.

Матвей побежал. Тяжёлый рюкзак мотало из стороны в сторону. Сердце колотилось где-то в ушах. Он бежал и считал про себя: раз, два, три, четыре, руки выше, шаги тише...

Влетел за плиты, едва не упав. Петрович подхватил его за лямку, удержал.

— Тихо, — прошипел сквозь фильтр. — Следи за дыханием.

Матвей дышал. Тяжело, рвано. Через минуту дыхание выровнялось.

Петрович уже смотрел дальше, на цель. Там, через дорогу, виднелся магазин. «СВЕТОСИЛА». Вывеска покосилась, держалась неизвестно на чём и жалобно скрипела под редкими порывами ветра. Витрины, когда-то сверкавшие чистотой и светом, теперь зияли чёрными провалами. Стёкол не было — ни одного целого. Только осколки по краям рам, похожие на зубы старого, больного зверя. Но коробка здания стояла. Это уже было хорошо.

— Почти на месте, — сказал Петрович. — Ещё один рывок.

Матвей кивнул, поправляя лямки, и поймал себя на странной мысли: они дошли. Без засад, без погони, без новых трупов и без обвалов. Просто дошли. В мире, где каждый выход мог стать последним, это уже можно было считать удачей. Он покосился на дозиметр — жёлтый, стабильный. Ветер шевелил пепел, но не поднимал его в воздух смертоносной взвесью. Даже небо, вечно бурое и хмурое, казалось сегодня чуть светлее.

— Пошли, — сказал Петрович и первым шагнул из-за укрытия.

Матвей двинулся за ним, держа палец на спусковом крючке.

Впереди возвышалась цель. Здание стояло. Стены держали крышу. Значит, внутри могло что-то сохраниться.

Петрович замер у угла, прижавшись спиной к стене, и поднял руку — кулак. Стоп.

Матвей застыл за ним, тяжело дыша сквозь фильтр. Пробежка через открытое пространство вымотала, но адреналин ещё гулял в крови, не давая расслабиться.

Петрович повернул голову и показал жест: рука у шлема, пальцы растопырены, потом резко сжались в кулак и указали на Матвея.

«Осмотрись. Я прикрываю», — Матвей кивнул, хотя Петрович и не видел — только почувствовал движение.

Он отделился от стены и медленно, шаг за шагом, двинулся вдоль фасада, сканируя пространство.

Слева — пустая улица, заваленная обломками. Справа — остов вдавленного в стену грузовика, давно превратившегося в ржавый скелет. Прямо — дверной проём, чёрный, как вход в преисподнюю.

Он старался смотреть не только глазами. Он слушал. Каждый шорох, каждый скрип, каждое движение пепла под ветром. Нюхал воздух сквозь фильтр — бесполезно, химия забивала всё, но привычка осталась.

Ничего.

Ни движения. Ни звука. Ни тени в окнах. Ни «диких», ни «штыков», ни зарослей «веселухи», ни шума надвигающегося Шторма.

Матвей вернулся к Петровичу и показал жест: раскрытая ладонь, опущенная вниз — «чисто».

Петрович кивнул и первым шагнул к двери.