Первое сентября. Красный день календаря, будь он неладен.

Осень — пожалуй, самое лучшее время в Хабаровске. В начале сентября город начинает стремительно примерять золото. Спадает удушливая летняя жара, муссонные дожди наконец перестают заливать разбитые дороги, а тайга за Амуром прекращает тлеть. Природа, уставшая от липкой влажности, гнуса и вездесущей мошкары, начинает потихоньку готовиться к зиме. А зима в наших краях — дама бесцеремонная, она вполне может засыпать город сугробами уже в первых числах октября.

Но у меня на душе было далеко не золотая осень, а скорее промозглый ноябрь. И причин тому было ровно две.

Первая — Лена.

Она со мной не разговаривала. Точнее, разговаривала, но так холодно и отстранённо, что от этого тона веяло ледниками похлеще саянских. Я просчитывал два варианта. Первый — она банально обиделась, что я не звонил ей два месяца. Но как, скажите на милость, я мог позвонить из глухой тайги в верховьях Енисея? Да, у нас в отряде была армейская радиостанция. И я, как самый молодой и зелёный, задолбался таскать на своём горбу тяжеленные щелочные батареи к ней. Но только с рации нельзя набрать обычный гражданский телефон в Хабаровске, даже если бы я очень захотел нарушить все инструкции секретности КГБ.

Второй вариант был прозаичнее и больнее — меня просто забыли. Два месяца для шестнадцатилетней девчонки, особенно летом, — это целая вечность. Пока я там гнул спину и отбивался от мошки, здесь кипела своя жизнь: дискотеки, прогулки под гитару, новые лица.

Сказать, что у меня душа прямо-таки разрывается на части, а сердце плачет кровавыми слезами? Да нет, пожалуй. Я в очередной раз ловил себя на циничной мысли взрослого мужика: «женский вопрос» в пятнадцать-шестнадцать лет абсолютно бесполезен. В плане плотских утех толку никакого — у нас ведь в СССР, как известно, секса нет. В плане личностного развития — тем более. Всё то, что в моей первой, настоящей юности казалось таким волнующим, трепетным и безумно важным, сейчас вызывало лишь снисходительную улыбку. Держание за руки, вздохи под луной, робкие прикосновения... Что я там не видел?

Но, видит бог, всё равно было чертовски обидно. Мужское самолюбие никто не отменял.

Эти два месяца в тайге знатно обрубили во мне остатки пацанства. Процесс взросления моего нового тела шёл ускоренными темпами. Малой ещё не стал до конца зрелым мужчиной внешне, но свой первый суровый университет — свою первую жизненную высоту — он прошёл. Тайга доходчиво объяснила простую истину: этот мир тяжёл, суров и глубоко к тебе равнодушен. И кроме собственных родителей, ты в нём на самом деле никому не интересен и не нужен.

Второй причиной моего личного «промозглого ноября» было чёткое осознание старой истины: играть в кошки-мышки с Конторой — себе дороже. Даже если с юридической точки зрения прижать тебя напрямую они вроде как не могут.

Подтверждение этой мысли прилетело незамедлительно. Утром первого сентября в нашем почтовом ящике уже лежал казённый серый конверт со штампом. Меня вызывали в полицейский... тьфу ты, в милицейский участок. Ровно на 19:00, для встречи с «куратором». Причём официально всё обставили максимально невинно — встреча должна была состояться в кабинете инспекции по делам несовершеннолетних.

Дядя Серёжа всё-таки исполнил своё обещание. Крючок он мне оставил знатный, и соскакивать с него не получится. Кто бы сомневался.

Формулировка этого самого «крючка» была проста и цинична, как весь советский строй. Дядя Серёжа во время нашей последней беседы высказался предельно ясно:

— Ты, Пахомов, гусь ещё тот. Хитрый, изворотливый. Официальный договор о сотрудничестве с КГБ мы с тобой подписывать не будем — слишком ты скользкий, да и неизвестно, не завалялось ли у тебя в роду евреев. С такими связываться — себе дороже, вдруг по сионистским каналам рванёшь. Поэтому сделаем проще: до твоего совершеннолетия ты будешь ходить под плотным надзором милиции. Будешь вести себя тихо, выполнять что скажут — когда всё уляжется, дело закроем и карточку уничтожим. Выйдешь чистым. А вот если начнёшь вилять... Что ж, папочка твоя останется лежать где надо. И дорога в приличный институт тебе будет закрыта раз и навсегда. Сам понимаешь, какие перспективы у судимого валютчика в нашей стране.

Я тогда молча кивал, изображая лёгкий испуг. А про себя думал: «Ладно, суки. Потерплю. Лет через пять вы сами, орлы ободранные, будете искать, кому бы продать свои погоны и секреты за пачку импортных сигарет и банку растворимого кофе. Сами хозяина искать будете».

Но пока приходилось играть по их правилам. И, как говорится, с паршивой овцы — хоть шерсти клок.

Единственным светлым пятном во всей этой истории были деньги. Мои честно заработанные на Енисейском прииске девятьсот рублей благополучно легли на сберкнижку. И, что самое удивительное для советской финансовой системы, с меня не содрали ни копейки налогов. Даже знаменитый «налог на холостяков», он же налог на бездетность, который исправно вычитали у всех молодых парней, меня обошёл стороной.

Оказывается, государственные старатели шли по совершенно отдельной тарифной сетке, и никакие стандартные поборы на них не распространялись. Об этом мне по секрету рассказал Кирилл Семёнович — начальник нашей таёжной станции. Настоящий мужик, фанат своего дела и честный геолог, а не оборотень в погонах, коих в последнее время вокруг меня развелось слишком много.

С этими девятью сотнями рублей на книжке и тяжёлым взглядом КГБ за спиной мне и предстояло начинать свой выпускной класс.

Впереди уже показалась шумная, пестрая толпа возле школы. — праздничная линейка. Еще один экзамен на прочность для моей, потрепанной психики. Стоять на плацу под палящим солнцем и слушать дежурные речи о том, как наши космические корабли бороздят просторы вселенной, а великая советская страна летит на всех парах к очередной победе коммунизма... Ну, такое себе удовольствие.

Однако, когда я подошел ближе к уже выстроившимся классам, я внезапно обнаружил в этом унылом мероприятии один жирный и неоспоримый плюс.

Наш класс поставили аккурат напротив девятиклассниц. Елки-моталки, а девчонки-то за лето какими дамами стали! Или это мне после трех месяцев в глухой тайге так кажется? Они казались невероятно прекрасными, манящими и загадочными.

Оно и немудрено. На нашей таежной базе единственной представительницей женского пола была косолапая медведица. Эта наглая морда регулярно наведывалась к нам на стоянку и без зазрения совести тырила всё, что плохо лежит. С едой-то ладно, это логично и понятно. Но зачем эта пушистая зараза утащила мои запасные штаны и брезентовый плащ? Чисто женский заскок, не иначе. Навела, понимаешь, уют в берлоге.

И вот теперь я стою и, завороженно пялюсь на голые коленки вчерашних нимфеток. Старый козел,

А вот и Лена. Она стояла в самом центре событий — так сказать, в президиуме, при полном параде. На шее алел аккуратно завязанный пионерский галстук. Ну да, всё сходится: девочка пошла по комсомольской линии, делает карьеру активистки. Теперь понятно, зачем ей сдался хулиган Пахомов со своими сомнительными делами. У нее впереди светлое номенклатурное будущее.

Но выглядела она, надо признать, потрясающе. Ослепительно белая, выглаженная рубашечка и строгая темная юбочка, которая из последних сил пыталась прикрыть ее точеные коленки. С такими ногами только комсомолом и руководить. А ее густые черные волосы, двумя вороньими крыльями, идеально контрастировали с этим ярко-красным шелковым галстуком и огромными глазами

Красивая, зараза. И такая далекая.

Надо срочно отвлечься. Нельзя вот так стоять и откровенно пялиться на Лену — это выглядит глупо, да и гордость мужская, пусть даже временно запертая в шестнадцатилетнем теле, протестует.

Я скользнул взглядом в сторону учительской шеренги. О, физрук наш стоит, подтянутый, в неизменном олимпийском костюме. И куда же этот корифей спорта так пристально смотрит? Во же.., да он же самым наглым образом гипнотизирует глазами высокую, уже вполне оформившуюся грудь Лены! Тьфу ты, зараза, опять она! Избежать этой темы сегодня, похоже, решительно невозможно.

Рядом с физруком чинно расположилась англичанка — по школьным слухам, дама его сердца. Сегодня она вырядилась так, что «ого-го» — нарядная, праздничная. На самом деле, если бы она распустила свои вечно стянутые в строгий пучок некрашеные волосы, была бы очень даже ничего. Высокая грудь, крутые бедра... Елки-моталки, да что со мной такое?! Откуда этот дикий, первобытный сброс гормонов? Я сейчас чувствую себя мудрым Каа из будущего, а каким-то приматом-гамадрилом в период весеннего гона.

Я силой заставил себя повернуть башку в сторону параллельного десятого «Б». Так, ладно, тут у нас что?

И вот здесь мой взгляд споткнулся.

В строю десятого «Б» стояла ослепительная платиновая блондинка. Она была на целую голову выше большинства своих одноклассниц и выделялась из этой серой школьной массы, как породистый скакун среди ломовых лошадей. Я замер, лихорадочно соображая. Лицо показалось мне до боли знакомым. Где я мог её видеть? В тайге? Нет. В Хабаровске? Ну конечно!

Это же девчонка Олега! Первая красавица его прежней школы.Мы познакомились у Феди дома , когда я был с Леной

Вот это поворот... Перевестись из элитной школы в самом центре города сюда, в наш рабочий, богом забытый Южный микрорайон, прямо перед выпускным классом? Для этого нужно было иметь либо очень безбашенных родителей, либо какие-то невероятно веские, возможно, трагические обстоятельства. Хоть убей, не мог вспомнить, как её зовут.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, блондинка повернула голову. Сначала она мазнула по мне равнодушным взором, уже собираясь отвернуться, но тут же резко вернула взгляд обратно. Узнала. На её лице промелькнуло искреннее удивление, а затем она, совершенно не обращая внимания на строгую тишину линейки, весело помахала мне рукой.

Я тоже слегка приподнял руку, вопросительно выгнув брови и разведя ладони в стороны — без слов транслируя очевидный вопрос: «Какими судьбами ты в нашей глуши?»

Она смешно скривила грустную мордочку и тоже развела руками: мол, а что делать, жизнь штука сложная.

Я ободряюще улыбнулся ей и коротко поднял вверх руку сжатую в кулак — старый добрый жест «Рот Фронт», держись, прорвемся. Девчонка улыбнулась в ответ, поправила рукой свои почти белые, отливающие платиной локоны, задорно встряхнула головой и сделала едва заметный кивок: «Справлюсь, не сомневайся». Ну вот и поговорили. Беззвучный телеграф уличных знакомств сработал безупречно.

И в этот самый момент над плацем из хрипящих динамиков разнесся торжественный голос завуча: — А сейчас слово для поздравления предоставляется лучшей учительнице нашей школы и помощнице, пионервожатой Лене Гайдиной!

Я машинально повернул голову к трибуне и... мгновенно похолодел.

На меня смотрели не просто глаза. На меня были направлены два безжалостных лазерных луча, заряженных чистой, концентрированной девичьей яростью. Лена стояла у микрофона, расправив плечи, и буквально прожигала меня взглядом насквозь.

Она видела всё. От первого до последнего жеста. И судя по тому, как побелели её пальцы, сжимающие микрофон, на душе у меня вдруг мгновенно отлегло.

Нет у тебя никого, Лена. Никакого нового хахаля, никаких прогулок под гитару и дискотек. А есть простое, глупое, чисто девичье желание «построить» своего парня — то есть меня — за то, что пропал на два месяца в глуши и ни разу не звякнул.

И от этой простой, греющей сердце мысли солнце над плацем вдруг стало сверкать ярче, осенние пожелтевшие листья на березах показались изумрудно-зелеными, а легкий прохладный ветерок с Амура ворвался в удушливое, жаркое марево нагретого асфальта.

Раз злится — значит, помнит. Раз ревнует — значит, любит. А с девичьим характером и обидами мы как-нибудь разберемся. Не впервой.

Всё-таки чертовски хорошо быть молодым.

Хорошо стоять под мягким сентябрьским солнцем, ловить лицом прохладный ветер с Амура и точно знать, что впереди у тебя ещё целый год легального, беззаботного детства. Год, когда можно не думать о курсах валют, инвестициях, КГБ и выживании. Когда можно тупо балдеть, наслаждаться моментом и просто жить...

Я замер на полуслове, мысленно отвесив себе сочный, отрезвляющий подзатыльник.

Так. Стоп. Отставить!

Это что сейчас за сопли восторженного пионера? Это кто тут собрался «тупо балдеть»?

Я глубоко выдохнул и потер виски. Похоже, «малой» — то есть настоящий, законный шестнадцатилетний хозяин этого тела — всё-таки прорвался сквозь плотную броню моего взрослого, циничного разума. И прорвался нагло, без предупреждения.

До этого момента я наивно полагал, что полностью контролирую ситуацию. Что я — умудренный опытом мужик с ментальным багажом под семьдесят лет — просто арендую этот юный организм, как послушный аватар. Но биологию не обманешь. Бурлящие гормоны, молодой мозг, чистая, еще не отравленная стрессами кровь — всё это начало медленно, но верно растворять мой старческий скепсис. Взрослый внутри меня сурово хмурил брови и требовал сосредоточиться на планах эмиграции, а шестнадцатилетний пацан просто радовался тому, что солнце светит ярче, а Лена ревнует.

И, честно говоря, этот ментальный раскол пугал сильнее, чем кураторы из КГБ. Если я расслаблюсь и позволю «малому» взять штурвал, то быстро растеряю всю свою хватку. А на этих улицах без хватки долго не живут.

Тем временем над плацем раздался финальный аккорд школьного вальса, и линейка наконец-то закончилась. Разноголосая толпа пришла в движение: классы потянулись к широким дверям школы.

Лена сошла с трибуны в окружении других комсомольских активистов. Она шла прямо, не оборачиваясь, но я буквально кожей чувствовал, что её невидимый лазерный прицел всё ещё наведен на мою многострадальную фигуру.

А чуть в стороне, выделяясь из толпы десятого «Б» своим ростом и яркими волосами, шла платиновая блондинка. Проходя мимо, она задорно прищурилась и одними губами беззвучно произнесла: «До встречи».

Да уж. Похоже, этот учебный год обещает быть очень веселым. Особенно если я сам начну забывать, сколько мне лет на самом деле.