Я проснулся ровно в девять утра. Всё-таки многолетняя привычка вставать рано давала о себе знать, даже если спать пришлось от силы часа три.

Кое-как отодрав голову от подушки, я дополз до ванной, залез под ледяной душ, чтобы окончательно прийти в себя, и сразу после этого сварил на кухне крепкий кофе.. С чашкой в руках я вышел в зал. Надо было вспомнить, где лежат мои учебники с тетрадями. Если я оставил их в спальне, где сейчас дрыхла Настя, это становилось проблемой — заходить туда и лишний раз шуметь совсем не хотелось.

Но проблема решилась сама собой. Из спашни послышался шорох, и в коридоре явилось форменное зомби.

Народное зрелище: помятая, мертвенно-бледная, завернутая в мою простыню как в римскую тогу, Настя представляла собой жалостливую смесь бездомного щенка, брошенного под дождём, и матёрого алкаша после месячного беспробудного запоя.

— Есть что-то попить?.. — прохрипела она, едва ворочая языком.

Уходя из спальни, я оставил ей на тумбочке полный стакан воды, но она его, судя по всему, уже осушила и даже не заметила.

— Кофе будешь? — спросил я, глядя на это стихийное бедствие.

Она не ответила, только тупо кивнула и поплелась следом за мной на кухню. Села на табуретку, кутаясь в простыню, и уставилась в одну точку на скатерти.

— Где моя одежда? — Настин голос всё ещё напоминал треск сухого валежника.

— В ванной, в тазу отмокает, — спокойно ответил я. — Туда ей самое место после вчерашнего.

— Ясно... — она судорожно вздохнула и потёрла виски. — Я плохо всё помню... Это ты со мной возился всю ночь?

Я молча кивнул, наливая ей горячий чёрный кофе в массивную кружку. Настя сделала маленький глоток, блаженно зажмурилась и откинулась затылком на выбеленную стену. Я, не говоря ни слова, достал из аптечки бумажный блистер, выдавил таблетку цитрамона и протянул ей вместе со свежим стаканом холодной воды. Девчонка схватила таблетку, бросила в рот и снова стала пить — жадно, огромными глотками, пока стакан не опустел.

Немного отдышавшись, она хмуро посмотрела на меня снизу вверх.

— Я надеюсь... у нас ведь ничего не было?

Я не удержался и усмехнулся, прислонившись к кухонному притолоку:

— А ты сама как думаешь?

Настя внимательно посмотрела на моё абсолютно спокойное, даже слегка ироничное лицо, прислушалась к собственным ощущениям и уверенно качнула головой:

— Думаю, что нет.

Она покрутила головой по сторонам, оценивая обстановку, и спросила:

— Телефон там же стоит, в коридоре на тумбочке?

— Там же, — кивнул я.

Было очевидно, что в этой квартире она далеко не в первый раз. Судя по всему, жильё изначально принадлежало её брату — внуку Петра Васильевича, так что планировку Настя знала наизусть и прекрасно помнила, где здесь находится стационарный аппарат.

— Дед, привет… Да, всё нормально… Да, наверное, отравилась просто… Может быть. Дед, пожалуйста, у меня голова сейчас лопнет. Ты можешь Сергея прислать с моей сухой одеждой? Только родителям не говори, ладно? Они меня своими разговорами и нотациями просто замордуют… Нет, ничего не было… Он трупами не интересуется, а я ночью натуральным трупом была. Да, да, всё хорошо. Можно я потом у тебя отсплюсь?.. Да, хорошо.

Она повесила трубку и вернулась на кухню. Было видно, что Настю потихоньку начинает отпускать — в глазах появилась относительная осмысленность, хотя бледность никуда не ушла.

Отпив ещё глоток горячего кофе, она внимательно, словно видя меня впервые, посмотрела на меня поверх чашки:

— А ты странный.Ужинаешь с моим дедом. Возишься со мной всю ночь — причём не лапал, я это точно помню, хотя была в полуотключке. Живёшь в квартире Вадима, и у тебя везде идеальный порядок. Небрезгливый — вон, вещи мои даже замочить не поленился… Ты вообще кто такой?

Я улыбнулся, прислонившись к косяку:

— Я просто парень из провинции. Там таких много.

— Ну-ну, — хмыкнула она, недоверчиво сощурившись. — Значит, надо будет на практику обязательно туда попроситься. Где, ты говоришь, твоя провинция?

— Из Хабаровска я.

— Ого… Далеко же тебя жизнь забросила, — Настя покачала головой, откинула её на стену и устало закрыла глаза. — Ладно, ты на меня внимания не обращай. Через час Сергей приедет, шмотки привезёт, и я уеду.

Я молча пожал плечами и повернулся к кухонному столу. Раз уж выдалось свободное время, надо было заняться делами насущными. Я стал доставать из закромов все запасы еды, что у меня были. Жизненный опыт научил меня практичности, поэтому я всегда готовил себе сразу на несколько дней вперёд, чтобы среди недели не заморачиваться с готовкой.

Особого гастрономического разнообразия в моих запасах, конечно, не водилось, но для сытного мужского рациона хватало: пшённая каша, макароны по-флотски и начищенная картошка, которую я планировал зажарить по-деревенски, крупными дольками. Всё это я решил приготовить одновременно, задействовав все конфорки.

Так продолжалось минут десять. На кухне шкворчала картошка, а я методично помешивал рожки в кастрюле.

— Не, ты правда странный, — нарушила она молчание, лениво наблюдая за моими манипуляциями. — Другой бы на твоём месте уже вовсю знакомиться пытался, клинья подбивал, хвост пушил. Ты вообще хоть знаешь, кто мой дед?

— Знаю. Крутой перец, — не оборачиваясь, ответил я.

— Кто? Крутой перец? — Настя тихо засмеялась, тут же поморщившись — видимо, от смеха в виски знатно ударило. — Ну да… Мой дед — он такой.

— Я знаю, кто твой дед, — сухо оборвал я её, повернувшись. — Только ты-то здесь причём?

Настя от такой наглости даже глаза открыла и уставилась на меня. Видимо, к подобному тону в свой адрес она вообще не привыкла.

— Ну да, ну да… — ухмыльнулась она, пытаясь вернуть лицу независимое выражение. — Ладно. Девушка-то у тебя есть?

Я остановился на секунду, зависнув с ложкой над кастрюлей. Вопрос застал врасплох, но я быстро взял себя в руки и продолжил мешать макароны. Это убогое произведение советской пищевой промышленности требовало ежесекундного внимания. Серые, грубые рожки вели себя непредсказуемо: из состояния «твёрдые, как сухари» в состояние «разваренный однородный клейстер» они умудрялись превращаться буквально за одну секунду.

— Нет, расстались, — ответил я, подхватив кастрюлю и ловко отбросив рожки на дуршлаг.

— Боюсь даже спросить, из-за чего, — тихо заметила Настя.

Я закинул в кастрюлю хороший кусок сливочного масла, вернул туда макароны и потянулся за консервным ножом, чтобы открыть банку тушёнки. Вот что в это время было по-настоящему вкусным, так это советская гостовская тушёнка — сплошное кусковое мясо, а не соевый суррогат.

— Ну и правильно, что не спрашиваешь, — буркнул я. — Есть будешь?

Она вяло помотала головой.

— Так ты поэтому морду кирпичом делаешь и всех вокруг ненавидишь? — снова спросила она, возвращаясь к теме моего «снобизма».

— Да нет. Я, если честно, на это даже внимания не обращал. Просто новый город, новый институт, башка пухнет от всего сразу. Да и вы, москвичи, тоже снобы ещё те.

Настя слабо усмехнулась:

— Ну да, есть такое... «Понаехали тут», называется?

— Ага, вроде того.

В этот момент в прихожей раздался резкий звонок в дверь. Настя поднялась со стула, плотнее кутаясь в простыню, и пошла открывать.

«Слава богу, — с облегчением подумал я. — Сейчас эта зараза наконец-то уйдёт, и мне не придётся больше отдуваться и отвечать на её расспросы».

В квартиру зашёл Сергей, держа в руках какой-то пакет.

— Собирайся, — коротко кивнул он мне, проходя на кухню. — Едем сначала в ателье, а потом сразу к Петру Васильевичу.

— В какое ещё ателье? — удивилась Настя, заглядывая ему через плечо.

— В обычное, Насть. Ты ему вчера весь костюм, извини за подробности, обрыгала. Блевала на него дальше чем видела. Ты что там вообще пила какое горючее? Я машину в гараже кое-как отмыл, до сих пор разит.

По его тону было понятно, что с Настей они знакомы давно и общаются, что называется, на короткой ноге. Девчонка мгновенно густо покраснела, виновато посмотрела на меня и тихо выдавила:

— Извини... Я вообще этого не помню.

— Да не парься ты, — отмахнулся я. — Бывает. Костюм я просто в химчистку отнесу, делов-то.

— Никаких химчисток, — отрезал Сергей, повернувшись ко мне. — Пётр Васильевич чётко приказал: в ателье, подберём новый. А этот старый, он сказал, тебе всё равно уже маловато в плечах. Так что, Пахомов, приказы у нас не обсуждаются, а выполняются. Давай, шевелись.

Я со вздохом допил остывший кофе и поплёлся в комнату переодеваться. М-да, суббота начиналась весело. Похоже, планы на спокойную учёбу и отдых снова накрылись медным тазом.

Уже после обеда, обзаведясь новым, отлично сидящим костюмом, я снова оказался в доме Петра Васильевича. Сергей высадил меня у ворот и сразу уехал по делам.

Мы сидели в просторном кабинете полковника. Он снова растопил камин, в котором уютно потрескивали дрова. Горничная бесшумно принесла на подносе два стакана крепкого чая в тяжелых серебряных подстаканниках и блюдо с очень вкусными, ещё горячими плюшками. Я мысленно усмехнулся: всё-таки очень неслабо живут некоторые полковники в этой стране. Настя нам не мешала — её я вообще больше не видел. Девчонка либо всё ещё без задних ног отсыпалась в одной из комнат, либо её уже тихо увзли домой.

Вот что полковник умел делать профессионально, так это держать гроссмейстерскую паузу. Мы молчали уже минут десять, завораженно глядя на пляшущие языки пламени и неторопливо отхлебывая горячий чай.

— Знаешь, я хотел поговорить с тобой без Аркадия, — наконец нарушил тишину Пётр Васильевич. Голос его звучал глухо и спокойно. — Он, конечно, человек нам нужный, но я всё же хотел бы прояснить некоторые детали лично с тобой.

Я продолжал смотреть на огонь, словно загипнотизированный, и поэтому просто молча кивнул в знак согласия. За окном кабинета уже начали сгущаться ранние зимние сумерки, но свет в комнате зажигать никто не торопился. Тень от кресла полковника ложилась на стену длинным причудливым силуэтом.

«М-да, — подумал я про себя. — А дед ведь ко всему прочему ещё и мастер расслаблять собеседника и незаметно вытаскивать из него нужную информацию. Так мягко стелет, что аж самому хочется всё выложить на чистоту. Остаётся только надеяться, что до спецсредств дело не дойдёт и травить меня своей гэбэшной химией ещё раз он не станет».

— Я хочу понять, откуда у тебя вся эта информация, — тихо, но веско произнёс Пётр Васильевич, не отводя взгляда от камина. — Я уже больше тридцати лет в аналитике. Я всякого на своём веку слышал и видел. Клянусь, даже двойника своего однажды в Германии встретил... Но вот чего я не могу понять: твоя информация — она ведь конкретная. Не размытая, без общих фраз. Так может рассказывать только человек, который сам всё это видел, сам слышал и лично прожил. Да и знания у тебя... уникальные. И второй вопрос: ты с Зориным так же откровенничал?

Я медленно помотал головой, отставляя стакан с чаем на столик.

— С Зориным я заговорил только тогда, когда вы меня своей химией траванули. А до этого — всё исключительно намёками да двусмысленностями, — я спокойно пожал плечами.

Полковник повернул ко мне голову, и отражение пламени блеснуло в его прищуренных глазах.

— Ну вот видишь, — глухо усмехнулся он. — Я даже не спрашиваю, почему ты именно со мной сейчас так откровенничаешь. Но вот откуда ты всё это взял — я понять не могу.

— Знаете, есть одна книга, называется «Эффект бабочки», — негромко заговорил я, глядя на затухающие угли. — Там весь сюжет основан на том, что путешественник во времени оступился, сойдя с разрешённой тропы, и случайно раздавил бабочку. Всего одну крошечную бабочку. Но это запустило такую лавину изменений, что когда он вернулся обратно, то просто не узнал свой собственный мир.

Пётр Васильевич замер. Его взгляд стал острым, как бритва.

— Значит... можно всё-таки повлиять? И сохранить СССР?

И вот тут меня окончательно накрыло. И он, судя по вспыхнувшему взгляду, это мгновенно понял.

-Вы хотите правду, товарищ полковник? -Я кожей чувствовал, как меня изнутри разрывает от его, страусиного позиция.

Ведь чего он хотел на самом деле? Он отчаянно хотел сохранить свой уютный мирок: этот домик в лесу, верного водителя Серёжу, свой высокий статус, власть и влияние. Но его же собственный мозг аналитика прямо сейчас кричал ему: если всё, что говорит этот пацан — правда, то он потеряет абсолютно всё. С исторической точки зрения грядёт не просто кризис, а глобальная смена династий. И все, кто правит страной сейчас — лишь временщики. Скоро их всех попросят «кыш с трона».

— Значит так. Одеваемся и едем.

— Куда? — спросил он, даже не шелохнувшись.

— Туда, где не пишут, — отрезал он.

— Да здесь вроде тоже не пишут... — тихо заметил полковник.

Я молча встал и подошёл к двери, в упор глядя на него.

-Без Сергея,- твердо сказал я

. Пётр Васильевич молча накинул пальто и коротко бросил:

— Поехали.

Ехали мы на «Волге» — оказывается, водить «Чайку» имел право только Сергей. Да и какая, впрочем, разница? Мы выехали из густого леса и выкатились на широкую, залитую сумерками просеку. Машина плавно остановилась, заглушив двигатель. Вокруг воцарилась глухая, звенящая тишина.

— Тут подойдёт? — спросил Пётр Васильевич, поворачиваясь ко мне.

— Да, — ответил я.

Я вышел из машины и подошёл к нему ближе.

— Пётр, сколько тебе лет? — спросил я прямо.

Он странно, тяжело посмотрел на меня. его глаза блеснули сердито и настороженно, но он всё же ответил:

— Шестьдесят четыре.

— А мне семьдесят шесть было, когда меня сюда выбросило из сорок шестого, — я в упор смотрел на него, не давая отвести взгляд. — Да плюс здесь ещё два года прожил. Значит, семьдесят восемь. Я старик, Петя. Понимаешь? Старик в теле пацана.

— Как... с сорок шестого? — он ошарашенно, с нескрываемым испугом уставился на меня, судорожно пытаясь переварить услышанное. — Сразу после войны, что ли?..

— Нет, Петя, — тихо, но отчётливо произнёс я. — Не из тысяча девятьсот сорок шестого. А из две тысячи сорок шестого…

Обратно мы ехали в полном молчании. «Волгу» вёл уже я — Пётр Васильевич после моего рассказа был не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Едва я закончил говорить, он трясущимися руками открыл бардачок, достал оттуда увесистую фляжку с коньяком и прямо из горлышка отполовинил её. Ровно половину махом заглушил, даже не поморщившись.

Я молча крутил баранку и терпеливо ждал, пока алкоголь хоть немного приведёт его в чувство.

— Так вот откуда такие знания… — хрипло произнёс полковник, когда колёса зашуршали по гравию у его дома, и я заглушил мотор. — И такое чёткое разложение фактов… И что, шансов вообще никаких?

— Никаких, — отрезал я, повернувшись к нему. — СССР не спасти.

Пётр Васильевич тяжело вздохнул, глядя перед собой на лобовое стекло.

— Ну хорошо… Это меняет многое. Но и объясняет, чёрт возьми, почти всё. Мне надо подумать.

Ужин начался через час, и это было самое молчаливое застолье в моей жизни. Пётр Васильевич сидел с каменным лицом и на меня принципиально не смотрел — переваривал информацию. Зато взгляды, которые то и дело кидала на меня Настя, были более чем красноречивы. Девчонка явно решила включить «синдром спасённого котёнка» в его полном, классическом клиническом варианте: «Ты меня ночью спас, ты за меня отвечал, значит — ты меня и люби».

«Твою мать… — думал я, ковыряя вилкой в тарелке. — Вот только этого мне сейчас не хватало. Верит он мне на самом деле или не верит — неважно. И в том, и в другом случае у этого старика хватит и связей, и сил, чтобы вывернуть меня наизнанку».

Я не знал, что со мной происходит, но, глядя на это довольно симпатичное, капризное личико блондинки Насти, я почему-то упорно видел перед собой совсем другие черты. Тёмные, глубокие глаза и антрацитово-чёрные волосы Марины. Моей Марины. Я просто физически не мог представить, что на её месте, рядом со мной, может оказаться кто-то другой.

Да уж, кажется, с каждым днём я всё больше и больше действительно становился пацаном. Проклятая биология брала своё. Молодое тело, бурлящие гормоны, свежая кровь... Вместо сухих, рациональных и холодных мозгов прожившего жизнь старика я всё чаще ловил себя на том, что начинаю думать сердцем. И это чертовски пугало.

Зайдя в свою комнату, я первым делом надёжно припёр дверь стулом. Горько улыбнувшись про себя, подумал: «Ну, хотя бы на это у меня мозгов хватило». После чего завалился на кровать.

Среди ночи я сквозь сон услышал, как кто-то аккуратно пытается повернуть ручку, проверяя замок, а потом тихо постучал. Настя. Я лишь молча отвернулся на другой бок и поглубже зарылся в подушку. Нет, ну а что? Кто обещал, что жизнь в семнадцать лет будет лёгкой?

Остаток ночи прошёл спокойно. Мне снова снился родной Хабаровск, снова эти пронзительные тёмные глаза и неуловимый, родной запах тонких духов... Наверное, впервые за весь этот сумасшедший месяц я чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Утром я по привычке встал ни свет ни заря. Залез под ледяной душ, чтобы окончательно согнать остатки сна, честно отжался от пола ровно сто раз и снова натянул вчерашний новый костюм — нормальной домашней пижамы мне в этом гостеприимном доме, пардон, так и не выдали.

Я вышел в коридор. Огромный дом ещё спал, окутанный предрассветной тишиной. Но когда я проходил мимо кабинета Петра Васильевича, то заметил тонкую полоску света, пробивавшуюся снизу из-под дубовой двери.

Я тихонько постучал и аккуратно приоткрыл дверь.

— Доброе утро, — негромко сказал я.

Полковник от неожиданности едва заметно вздрогнул. Увидев меня на пороге, он резким движением захлопнул лежавшую перед ним пухлую папку, быстро убрал её в сейф и, заслонив дверцу спиной, привычным автоматическим движением крутанул диск шифратора, запирая замок.

— Доброе утро. Садись, — он устало махнул рукой в сторону кресла.

— Не спится? — спросил я, присаживаясь напротив.

Пётр Васильевич тяжело покачал седой головой:

— И так сон в последнее время не к чёрту, возраст… А тут ещё этот твой ночной рассказ на просеке. И ведь, твою мать, Пахомов, ты меня за самое живое задел… Кофе будешь?

Я кивнул. Полковник взял с подставки дымящуюся медную турку и аккуратно налил мне в маленькую чашку. Кофе был крепким, чёрным и свежезаваренным. Похоже, старик провёл за этим столом всю ночь напролёт.

— Что конкретно? — спросил я, отпивая первый глоток.

Он буравил меня тяжёлым взглядом из-под седых бровей, не спеша, словно решая, стоит ли вообще начинать этот разговор.

— Там, на просеке... Ты сказал, что всё это ерунда — родина, флаг, идеология. Что главное — это семья и дети. И если надо будет сжечь половину земли ради своего ребёнка, ты сделаешь это не задумываясь.

Я молча кивнул и коротко повёл глазами в сторону стен и потолка — мол, здесь и стены могут иметь уши, не пишут ли нас. Полковник понял без слов и качнул головой: чисто, говори спокойно.

— Получается, для тебя родина вообще ничего не стоит? — хрипло, с затаённой болью спросил полковник.

Я вздохнул, повернулся и посмотрел в окно, за которым медленно разгоралось холодное февральское утро 1987 года. Я прекрасно понимал, как для него, старого чекиста, важен этот вопрос. И понимал, что от моего ответа сейчас зависит абсолютно всё. Но врать я не мог. Не имел права.

— Понимаешь... — я незаметно для самого себя снова перешёл на «ты». — Родина — это важно. И ты не должен меня слушать. Я — другой. Мой Советский Союз умер для меня больше пятидесяти лет назад. А потом была эмиграция. В моё время таких, как я, было слишком много. Знаешь, как говорят? Я из России-то уехал, а в Израиль так и не приехал. Ментально не приехал. Он мне родиной так и не стал.

Я сделал глоток горького кофе. Пётр Васильевич слушал не шевелясь.

— Да, я воевал, — тихо продолжил я. — И воевал не раз. Но я защищал не флаг на флагштоке. Я защищал свою семью. Я шёл в бой, потому что чётко знал: если не я, то враги через час будут у меня в доме. А ещё через два часа — в Тель-Авиве, где мои внуки. Вот поэтому мы и хлестались там, на ближневосточной земле, абсолютно не по-детски. Но того чувства, понимаешь... Прошлого, юношеского... Когда в советской армии флаг поднимали под гимн, и в глазах аж щипало от гордости — его больше не было. Жизнь, она ведь вообще не чёрно-белая. Она куда сложнее.

Я замолчал на пару секунд, покрутил в пальцах чашку. Полковник не торопил — он умел ждать, и по его глазам было видно, что каждое моё слово он раскладывает по своим внутренним полочкам. Я горько усмехнулся, вспомнив один случай из своей будущей жизни.

— В Израиле история была. Один конченый местный вор, наркоман, спёр сумку на пляже. Забежал там же, в общественной раздевалке, в кабинку, стал её потрошить в поисках денег или шмоток. И увидел, что в сумке — бомба. С часовым механизмом. И знаешь, что этот вор и торчок сделал? Он не сбежал. Он забаррикадировался в этой кабинке вместе с сумкой и орал как резаный на весь пляж, чтобы вызывали сапёров.

Я пожал плечами, глядя на ошеломлённого полковника.

— Его потом, когда всё обошлось, спрашивали: «Ты зачем это сделал? Зачем рисковал? Ты же просто воришка». А он сидит, его трясёт от кумаров, и он сквозь зубы говорит: «Так там же, на пляже, в этот момент только дети были. Каникулы же школьные начались...»

В кабинете повисла тишина. Пётр Васильевич медленно опустил чашку на стол и долго молчал, глядя куда-то мимо меня, сквозь стену. Что-то в его лице дрогнуло и поплыло — на мгновение из-под маски матёрого чекиста проступил просто старый, уставший человек.

— М-да… — наконец глухо выдавил он. — Вот и у меня так же. Сына я упустил, дочь — тоже… Внук вообще растёт олухом пропащим… — Полковник коротко кивнул на стену, за которой спала внучка. — Вот только она осталась. Настя. Последняя моя любовь и радость в этой жизни. Но, пожалуй, ты прав, Пахомов. Я за них, за своих детей, любого зубами загрызу. И плевать мне на флаги.

Он ещё несколько секунд сидел неподвижно, будто прощаясь с чем-то внутри себя. А потом медленно выдохнул, и я буквально увидел, как он собирает себя обратно — плечи расправились, взгляд затвердел, лицо снова закрылось. Пётр Васильевич резко, по-военному стукнул ладонью по столешнице, окончательно возвращаясь в привычную шкуру жёсткого аналитика.

— Ладно. С этим — всё. — Он произнёс это так, словно захлопнул дверь в комнату, куда только что меня ненадолго впустил. — Тогда два вопроса. Первый: я тебе верю. Но нам кровь из носу надо убедить Аркашу. Без его связей мы далеко не уедем. И второй… На, посмотри вот это.

Полковник пододвинул ко мне исписанный от руки лист бумаги. Разговор о душе кончился так же внезапно, как начался, — старик снова был на службе, и я послушно перестроился следом за ним.

— Тут заводы, которые я набросал по памяти. Предприятия, под которые мы прямо сейчас, используя мои рычаги, можем начать подминать базу и внедряться. Я разделил их на три списка. Первый лист — то, что взять легко. Второй — придётся побороться. Третий — будет очень тяжко, там зубы обломать можно.

Я взял исписанный лист, бегло пробежался глазами по названиям оборонных гигантов, нефтебаз и приисков. На пятой позиции моя рука остановилась. Я ткнул пальцем в строчку.

— Вот это, — сказал я, разворачивая лист обратно к полковнику.

Пётр Васильевич прищурился.

— Свердловский завод? «Уральские самоцветы»? Ювелирный подмять? Золотишко, бриллианты?

— Вот только не ювелирный, Пётр Васильевич, а парфюмерно-косметический, — спокойно уточнил я.

Полковник удивлённо вскинул брови:

— Почему? Я вообще-то думал про спиртовые ректификаты, водку, золото, алюминий… Это же живые, огромные деньги! Зачем нам бабские крема?

Я откинулся на спинку кресла и горько усмехнулся.

— Петя, послушай человека, который видел, как эта страна будет умирать. Спирт и водка? Да, деньги шальные. Но если ты влезешь в алкоголь, тебя сначала замучают акцизами и государственными проверками, а потом просто пристрелят. Водочные войны девяностых будут самыми кровавыми, там конкуренция пойдёт на уровне полного истребления.

Я наклонился ближе к столу, понизив голос:

— Золото? Алюминий? Редкие металлы? Да у тебя никаких танков не хватит, чтобы отстреливаться от всех желающих этот пирог оттяпать! Туда полезут все: международные синдикаты, кремлёвские олигархи, самые лютые бандитские группировки. Тебя со всеми твоими погонами КГБ просто перемелют в фарш и не заметят. Это слишком крупная добыча, на неё слетятся самые матёрые хищники.

Я снова ткнул пальцем в название фабрики.

— А вот это — идеальная маскировка. «Уральские самоцветы». Для всех вокруг это будет скучный советский заводишко, выпускающий дешёвое мыло, зубную пасту и тройной одеколон. Ни один бандит, ни один серьёзный чиновник в здравом уме не посмотрит в эту сторону. А зря. Потому что когда Союз рухнет и доллар взлетит до небес, импортная косметика станет обычным людям не по карману. А женщины, Петя, не перестанут хотеть быть красивыми даже в самый лютый кризис. Они последние копейки отдадут за крем для лица и шампунь. Маржа там будет колоссальная, сырьё копеечное, а главное — это тихие, безопасные деньги, которые не пахнут кровью. Мы отстроим империю под самым носом у хищников, и они поймут, сколько мы зарабатываем, только тогда, когда мы станем неприкасаемыми.

Полковник долго смотрел на меня, а потом медленно, одобрительно кивнул.

— Тогда второй вопрос, — Пётр Васильевич подался вперёд, понизив голос. — Нужно что-то, что докажет Аркаше твою ценность прямо сейчас. Он ведь сейчас в Первом главном управлении работает, в разведке. И ему кровь из носу нужно принести руководству «дичь» — крупную, неоспоримую добычу, колоссальный агентурный успех. Вот если ты через него такую «дичь» подкинешь, тогда он целиком и полностью будет в наших руках. И тогда, поверь, речь пойдёт уже далеко не о каких-то ста тысячах долларов. Ставки поднимутся до небес.

Я ничего не ответил. Повернулся и снова посмотрел в окно.

И вот тут холодный расчёт, которым я держался всё это утро, дал трещину. За стеклом разворачивался пронзительно красивый рассвет: морозное солнце нежной розовой поволокой медленно поднималось над чёрными, заиндевелыми верхушками подмосковных елей.

Перед глазами встал Хабаровск. Там осталась девушка, которую я любил больше жизни. И я сам, бросил её. Отрезал по живому, потому что чётко понимал: я снова ухожу в полную неизвестность. У меня опять нет ни родины, ни флага, а она — из хорошей семьи. Зачем ей ломать жизнь? Я сознательно лишил себя самого дорогого, что у меня было, ради её спасения.

И мое чутье вдруг подсказало. “Игорь вперед”

—Там осталась девушка, которую я любил больше жизни Ты мне сейчас говоришь: «Дай ему что-нибудь, чтобы Аркаше было хорошо»? — тихо спросил я. — Я вас с ним и так за руку веду по самому лезвию бритвы. Я понятия не имею, как вы оба приземлитесь после девяносто первого года, когда всё рухнет. Но с моей помощью это точно будет самая мягкая посадка из всех возможных. Я гарантирую вам жизнь и богатство. А теперь скажи мне, Пётр Васильевич, с какого перепугу я должен вам опять что-то давать просто так?

Лицо полковника мгновенно стало жёстким, взгляд заледенел:

— То есть десяти процентов от общего куша тебе мало?

— Нет, не мало, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Только вот пройдёт ещё пять лет, прежде чем я смогу этими деньгами нормально воспользоваться. А она там, в Хабаровске, за это время выйдет замуж, родит детей и напрочь забудет, кто такой этот Пахомов.

Произнося это, я почувствовал, как меня изнутри с силой полоснула самая банальная, жгучая ревность.

Пётр Васильевич прищурился, прощупывая меня взглядом:

— Так чего конкретно ты хочешь прямо сейчас?

— Мне нужна квартира в Москве, машина. И устроить её на работу в Кремлёвскую клинику.

— В счёт моей доли.За квартиру и машину могу выплатить в долларах, один к одному, сразу после двадцатого октября.-поспешно сказал я

Он смотрел на меня в упор, ожидая моей реакции, но я даже не моргнул.

Пётр Васильевич хмыкнул:

— Ну, вот тебе ещё одно доказательство, что про девятнадцатое октября ты мне не врёшь. Но сразу скажу честно. По квартире — вообще не проблема, сделаем в лучшем виде. По машине — загвоздка, тебе всего семнадцать, прав у тебя нет, сам понимаешь. А вот с третьим пунктом — действительно беда. И дело даже не в том, что это тяжело устроить. Как раз таки решаемо. Проблема в другом: сожрут её там. Устроить-то я её устрою, но без мощной номенклатурной поддержки сверху её там живьём съедят и не поперхнутся. Давай сделаем так: сейчас устроим её на практику в любое хорошее отделение, а потом, если притрётся, я обеспечу ей любую протекцию в Склифе. По рукам?

Я посмотрел на него не веря что прокатило

— Вот только я не уверен, что она сама согласится на переезд...

— Ну, тут я тебе не помощник, сам завоёвывай, — усмехнулся полковник и протянул мне руку. — Итак, по рукам. А теперь — выкладывай дальше, что там у тебя ещё за информация?

Я посмотрел на него и качнул головой:

— Я думаю, нужно, чтобы Аркадий был здесь. То, что я расскажу, он должен услышать лично. Иначе передача информации может исказиться, да и поймёт он всё быстрее и точнее. Он ведь, как я понимаю, контрик?

— Кто? — переспросил Пётр Васильевич, вскинув бровь.

— Ну, контрразведчик. Разведка, контрразведка — его профиль.

— А, да... Понял, — полковник помедлил. Было видно, что ему не терпится получить эту интригующую «дичь» прямо сейчас, но спорить со мной он не стал. — Хорошо, я позвоню ему. Ладно, давай пока перерыв, мне надо сделать пару звонков.

Я поднялся, вышел из кабинета и поплёлся к себе. Похоже, я застревал в этом правительственном особняке на неопределённое время.

Делать в комнате было решительно нечего. На тумбочке у кровати я отыскал том Дюма — «Графиня де Монсоро». От безысходности уселся в кресло и начал читать, погружаясь в приключения де Бюсси.

День прошёл как-то сумбурно, тягуче и странно. Настя весь день дулась, ходила с колючим взглядом и демонстративно со мной не разговаривала — видимо, ночью в мою запертую дверь действительно стучалась она, и моё игнорирование больно ударило по её девичьему самолюбию.

Из доступных развлечений оставались только завтрак, обед и цветной телевизор в гостиной. «Грундиг» — он, конечно, крутой телевизор, но самым интересным зрелищем по телеку оказалась детская передача «Будильник». Я с горькой иронией подумал, что если просижу в этом золотом заточении ещё пару дней, то с нетерпением буду ждать передачу «В гостях у сказки».

Скука стояла страшная. Мой мозг человека из двадцать первого века начал просто задыхаться в этом стерильном информационном вакууме.

Так что когда к вечеру наконец появился Аркадий, я был готов выложить им всё что угодно, лишь бы меня вырвали из этого золотого заточения. Клянусь, лучше днями напролёт зубрить формулы по химии, чем неприкаянно бродить по этому огромному дому от телевизора к книге и обратно.

Когда от безысходности и скуки я уже собирался завалиться спать, пришла горничная и передала, что меня просят пройти, так сказать, на «совет старейшин».

В кабинете вовсю шла «подготовка». Старые друзья сидели в креслах у камина и от души разминались дорогим коньяком. Лица у обоих уже заметно покраснели, а глаза по-мальчишески блестели. Глядя на них, я вдруг отчётливо понял: а ведь друзья совсем не дураки выпить! В будущем это не очень хорошо для серьёзного дела… Хотя, с другой стороны, нам с ними всё равно не по пути. Им направо, мне налево. Но мне до чесотки хотелось, чтобы разработанная мною финансовая схема выстрелила и заработала как часы. И дело было даже не в моём эго. Просто хотелось принести и оставить в этом мире хоть что-то работающее, толковое и стоящее.

Я, конечно, не тешил себя иллюзиями фаталистов о том, что попал в этот 1987 год «со специальной высшей миссией». Нет, это была просто слепая, чистая случайность. Но глупая юношеская мечта — свалить за «лужу», в Америку, чтобы просто сладко жрать и сладко пить до конца дней, — меня почему-то больше абсолютно не прельщала.

Несмотря на почти пустую бутылку, Аркадий, как всегда, говорил чётко и ясно. Вот и сейчас он легко поднялся из кресла и, совершенно не шатаясь, уверенно подал мне руку, кивком указывая на стол: мол, присаживайся, присоединяйся.

А стол, помимо коньяка, вовсе не был беден. Там стояли сразу три тарелки с пышущими жаром котлетами по-киевски, румяная картошечка, оливье, аккуратная нарезка красной рыбы, домашняя буженина и хрустящие малосольные огурчики. Вместо обычного советского хлеба эти сибариты вкушали свежий багет, густо намазывая его сливочным маслом и выкладывая сверху ложками икру.

И пока я смотрел на эту ярмарку дефицита, внутри поднялась волна глухого злобного раздражения. Что-то они начинали меня откровенно бесить своим неприкрытым, сытым номенклатурным барством…

Есть не хотелось совершенно. Поэтому, набулькав себе полный стакан ледяного «Дюшеса» и про себя в который раз отмечая, что этот советский лимонад выходит стократ вкуснее и натуральнее хвалёной кока-колы, я молча уставился на парочку, сидевшую напротив меня.

Аркадий сегодня явно перехватил инициативу и играл главную скрипку.

— Ну что, Игорёк, — весело хмыкнул он, покачивая коньяк в тяжёлом хрустальном бокале. — Давай, так сказать, жги! Нам же с Петром Васильевичем умереть от любопытства невтерпёж.

Отпив ещё глоток сладкой газировки, я аккуратно отставил стакан на резной деревянный стол и посмотрел ему прямо в глаза. От него веяло сытым, слегка размягчённым алкоголем превосходством человека, привыкшего вершить судьбы из уютных кабинетов.

— Скажи-ка мне, Аркадий... А как у тебя вообще с экономикой? В целом и в Советском Союзе в частности?

— Ну как... — Аркадий слегка вскинул брови, явно не ожидая такого захода от пацана. Он мельком глянул на молчаливого полковника, словно ища поддержки, но тот лишь прищурился. — Высшее юридическое, вся жизнь в органах КГБ. Финансовую систему в деталях изучил, ещё когда сидел нелегалом за границей. Ну а сейчас, так сказать, отсюда рулю валютными потоками... Чем богаты, как говорится.

— Отлично, — кивнул я. — Тогда что ты можешь сказать по делу Ветрова?

Имя прозвучало в уютной, пахнущей дорогой бужениной и табачным дымом комнате тихо.

Аркадий нахмурился. Весёлая расслабленность сползла с его лица. Он задумчиво покрутил бокал, глядя, как тёмная маслянистая жидкость стекает по стеклу.

— Ветрова?.. — медленно переспросил он, понизив голос. — А при чём здесь... Ветров? Дело закрыто. В прошлом году точка поставлена, расстрелян он. Да оно и было-то, так сказать... внутренним нарывом. Предательство в Первом главном управлении, урон нанесён, но нарыв вскрыли и вычистили. В чём вопрос?

И тут произошло то, ради чего я и затеял эту мизансцену.

Аркадий словно получил ощутимый пинок под зад. С него мгновенно слетел хмель. Спина выпрямилась, плечи развернулись, а в глазах погас мягкий коньячный отблеск, уступив место холодному, стальному блеску. В доли секунды передо мной сидел уже не захмелевший Аркаша, вальяжно закусивший икоркой, а матёрый, опасный волчара, почувствовавший свежий запах крови. Человек, который зубами выгрызал себе погоны и генеральские перспективы.

— Ты хочешь сказать, что было продолжение? — тихо, с ударом на каждом слове спросил он.

— Да, — спокойно ответил я, снова берясь за «Дюшес». — Но не совсем то, о котором вы думаете в Центре.

— Говори.

Я потёр переносицу. И тут же поднял ладонь, останавливая его нетерпение.

— Сразу оговорюсь, чтобы потом не было вопросов. Я не сидел в архивах Ясенева и не читал ваших досье. Дат, номеров дел и фамилий агентов я тебе не назову — их у меня попросту нет. Я знаю другое. Я знаю рисунок. Куда смотреть и что вы там найдёте. А уж накопать конкретику — это твоя работа, не моя. Так даже честнее: то, что ты добудешь сам, будет твоей заслугой, а не пересказом с чужих слов.

Аркадий медленно кивнул. Как ни странно, эта оговорка не разочаровала его, а наоборот — заострила интерес. Профессионал сразу оценил: мальчишка не пытается блефовать фактурой, которую легко проверить и подловить на вранье. Он даёт наводку. А наводку от источника любой разведчик ценит выше готового доклада.

— Хорошо, — процедил он. — Рисунок. Давай рисунок.

Я подался к нему через стол.

— Вы там, в Центре, что решили после того, как взяли Ветрова? Вы решили, что он просто сливал французам и американцам наши списки — что мы хотим украсть на Западе. Через Управление «Т» вы годами тащили к себе чужие патенты, чертежи, микросхемы, программы. Бесплатно. И когда Ветрова накрыли, в Ясеневе перекрестились: всё, дыру заткнули, работаем дальше по добытому. Так?

— Ну, упрощённо — так, — процедил Аркадий. — Экономия миллиардов валютных рублей.

— А теперь следи за руками, — я понизил голос почти до шёпота, и оба зубра невольно наклонились ближе. — Американцы не идиоты. Когда через Ветрова к ним ушёл весь ваш архив, они поняли масштаб. Поняли, сколько и что вы у них тащите. И знаешь, что они сделали? Не стали перекрывать краны. Не стали хватать ваших людей. Они оставили краны открытыми. И начали лить в них дезу.

В комнате повисла тишина. Было слышно, как в камине потрескивает берёзовое полено.

— Что значит «дезу»? — прохрипел Пётр Васильевич- мы продолжаем это красть.

— Это значит, — повернулся я к нему, — что они начали подсовывать вам то, что вы так жадно воровали. Только с червоточиной внутри. В чертежи, в программы, в формулы, в схемы они стали вносить крохотные, незаметные дефекты. Такие, что ни одна ваша приёмка не поймает. Изделие работает. Месяц, полгода, год. А потом, на полной нагрузке или в нужный момент, — сбой. Поломка. Иногда катастрофа. А вы всё списываете на родное советское раздолбайство. На криворуких рабочих. На плохую культуру производства. Вы годами сами себя убеждаете, что это вы виноваты. А это не вы. Это закладка.

Аркадий медленно поставил бокал на стол. Его пальцы слегка сжались.

— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — тихо спросил он. — Это обвинение в адрес десятков министерств. Это... это вредительство в масштабах державы.

— Это не просто вредительство, Аркадий. Это война. Тихая, технологическая, и вы в ней прямо сейчас проигрываете всухую, сами того не зная, — я откинулся на спинку кресла. — Про Омск вы уже что-то краем уха слышали — где на химкомбинате чудом не рвануло так, что полгорода бы отравило. Так вот, Омск — это не случайность и не единичный прокол. Это одна ниточка. А их там несколько, и все растут из одного корня — из ветровского провала. По всей стране прямо сейчас тихо гниёт то, что вы с гордостью тащили с Запада. А ваши инженеры сидят и ломают головы, почему новенькое оборудование превращается в хлам.

— Называй, — потребовал Аркадий. Глаза его горели хищным, азартным огнём. Он уже просчитывал. Я видел по его лбу, как там крутятся шестерёнки: это же какие полномочия можно выбить у председателя КГБ! Какие чрезвычайные комиссии создать!

— Не назову — фамилий и адресов у меня нет, я же сказал, — я усмехнулся, глядя, как он подобрался. — Я дам тебе рисунок. Четыре направления. Ткни туда своих людей — и ниточки сами вылезут наружу. Запоминай или записывай.

Я начал загибать пальцы.

— Первое. Смотри на тракторные, на крупное сельхозмашиностроение. На Украине есть завод-гигант, который уже больше года давится с новой автоматической линией — привезли с Запада красивую автоматику, поставили, отрапортовали, ордена получили. А она сбоит, гонит брак, ломает узлы. Инженеры в тупике, уже шёпотом предлагают выкинуть эту автоматику к чёрту и вернуться к ручному труду. Вы думаете, это рабочие руки кривые? Нет. Это закладка в управляющей программе. Найди самый громкий такой случай — не ошибёшься.

Аркадий не перебивал. Только желваки заходили.

— Второе. Газ. Магистральные газопроводы, турбины, компрессорные станции. Всё то оборудование, что вы получили окольными путями через Европу под валютные контракты. Оно горит. Турбины выходят из строя одна за другой, срываются сроки, вы теряете дикие деньги на поставках газа немцам и австрийцам. А на Западе тихо радуются, глядя, как хвалёное «европейское качество» рассыпается через сотню часов работы. Проверь — это твоя епархия, ты сам всё поймёшь быстрее меня.

Аркадий тяжело сглотнул. Газовые контракты были именно его хлебом — и это его задело за живое.

— Дальше... — сухо выдохнул он.

— Третье. Военная микроэлектроника. Микросхемы, что вы получали через европейских посредников и которые прошли ваш хвалёный спецконтроль. Они уже стоят в оборудовании нескольких закрытых заводов. И там регулярно, без всякой видимой причины, встают на недели автоматические линии сборки. Причину ищут месяцами, снимают директоров, режут премии, гоняют комиссии. А причина — в самом чипе. На физическом уровне выжжена ошибка, которая срабатывает через энное число циклов. Копай под самые необъяснимые остановки на спецпроизводствах — там и лежит.

— И четвёртое. Самое дорогое и самое страшное. — Я сделал паузу, обвёл обоих взглядом. — Авиация и космос. Тут даже не станок ломается. Тут вам через каналы дезинформации годами подсовывали кривые исходные решения — по малозаметности, по перспективной авиации, по космической обороне. И ваши лучшие КБ, тысячи конструкторов, миллиарды рублей — всё это уходит в тупик. Люди годами бьются над тем, что в принципе не полетит так, как обещано в «добытых» бумагах. Это не поломка. Это украденные годы целой страны. Вот это направление проверить труднее всего — но и потерять на нём можно больше всего.

Я умолк, сделав ещё один глоток газировки. В горле пересохло.

В кабинете царила мёртвая, почти физически ощутимая тишина. Даже дрова в камине, казалось, стали прогорать бесшумно.

Пётр Васильевич сидел с открытым ртом, переводя взгляд с меня на Аркадия. А вот Аркадий... Аркадий в этот момент трансформировался окончательно. Он больше не был ни чиновником, ни «побухивающим приятелем». Он стал человеком, перед которым только что открыли карту с сокровищами... или с минным полем, что в его профессии, по сути, одно и то же.

— Я не прошу верить мне на слово, — тихо, но отчётливо договорил я, сводя сказанное воедино. — В том и вся прелесть. Вам не нужно мне доверять. Возьмите эти четыре ниточки и потяните. Тракторный на Украине. Турбины на газопроводах. Остановки на военных линиях. Тупики в авиационных КБ. Вы в Центре считаете это разными, не связанными между собой авариями — обычным советским головотяпством. А это один узор. Один корень. Ядовитые плоды «успехов» Ветрова. Дёрните — и сами увидите, как всё сойдётся в одну точку.

Аркадий поднялся из кресла. Шагнул к окну, всматриваясь в тёмный, заснеженный сад правительственной дачи. Он простоял так молча минуты две. Сложил руки за спиной, слегка покачиваясь с носков на пятки.

— Если хотя бы половина из этого правда... — медленно произнёс он, не оборачиваясь, — то мы имеем дело с крупнейшей диверсионной операцией против экономики СССР за всю его историю.

— А тебе и не надо, чтобы правдой оказалось всё, — жёстко сказал я. — Тебе хватит одной подтверждённой ниточки, чтобы прийти на Лубянку и открыть «расследование диверсионной деятельности западных спецслужб в промышленности». А под эту вывеску вы с Петром Васильевичем замкнёте на себя все внешнеторговые объединения. Получите право вето на любую импортную закупку. Сможете прийти на любой завод и сказать директору: «Товарищ, у вас тут американская закладка. Для безопасности Родины мы забираем управление технологией и внешними контрактами под свой контроль». И он вам слова поперёк не скажет.

Я сделал паузу, давая им впитать эту мысль.

— И вот когда вы заберёте этот контроль... — я ухмыльнулся, — вот тогда на сцену выйдет та самая финансовая схема, о которой мы будем говорить дальше. Схема, которая позволит не просто спасать заводы от диверсий, а крутить эти ресурсы так, как ни одному министерству и не снилось.

Аркадий резко повернулся от окна. В его глазах больше не было ни капли алкогольного тумана. Только холодный, расчётливый, сжигающий азарт крупного хищника, чующего невероятную добычу.

— Пётр, — тихо скомандовал он полковнику. — Налей-ка нам ещё по одной. Кажется, наш юный друг только что подарил нам ключи от королевства.

Я посмотрел на них, на их вспыхнувшие глаза, на недоеденные котлеты по-киевски и багет с икрой, и про себя усмехнулся. Мой план сработал. Они заглотнули наживку по самые жабры. Теперь я для них был не странным пацаном с непонятно откуда взявшимися знаниями, а бесценным стратегическим ресурсом, который может вознести их на самую вершину советского Олимпа.

А главное — я не дал им ни одного факта, на котором меня можно поймать. Только направления. Всю грязную работу по добыче доказательств они сделают сами, своими руками, и сами же поверят в результат крепче, чем в любую бумагу. Потому что человек всегда вернее всего верит тому, что раскопал лично.

А Америка... Что Америка? Пусть сидят за своей «лужей». У меня здесь, намечались дела куда интереснее.

Аркадий умчался буквально через пять минут. О выпитом алкоголе напоминал только пустой бокал — сам он мгновенно собрался, мобилизовался и от бушевавшего в голове урагана мыслей даже забыл толком попрощаться. Просто встал, коротко махнул рукой и выскочил из кабинета.

Я повернулся и тут же уткнулся в сердитый, тяжёлый взгляд Петра Васильевича.

— Что за игру ты играешь, Игорь? — процедил полковник, нависая над столом. — Мне ты говоришь одно, ему — совершенно другое! Выдаёшь такую информацию, что дух захватывает, а утром на полном серьёзе втираешь мне про какой-то захудалый заводик на Урале!

Я откинулся на спинку кресла и молча посмотрел на него. И всё-таки надо было пить коньяк... Простая советская ментальность: если в такой компании человек не пьёт — значит, казачок засланный. Смешно, конечно, но ведь так оно и есть.

Я встал, взял со стола тяжёлую бутылку и налил коньяк в его бокал и в свой.

— Извини, Пётр. Я сделал это в первый и последний раз, — спокойно сказал я, пододвигая к нему хрусталь. — Но ты мне сейчас ответь: я прав или нет?

Полковник молча взял бокал, выпил его залпом и неохотно кивнул.

— Ты попросил дать ему информацию — я дал. Я дал вам настоящую бомбу, — продолжал я, глядя ему прямо в глаза. — Но ты, Пётр, не Аркадий. У тебя другой мир и другие возможности. Ты — аналитик, штабист. А он — практик, оперативник, финансист. И ты уж извини, но вам с ним скоро станет совсем не по пути.

— Да мы друзья с пятидесятого года! — грохнул кулаком по столешнице полковник, и лицо его налилось багровой краской. — Щенок! Что ты себе позволяешь?!

Я медленно отпил коньяк из своего бокала, чувствуя, как обжигает горло терпкий напиток, и продолжал спокойно смотреть на него.

— Ты когда это в следующий раз говорить будешь, ты в сторону смотри. Может, тебе это поможет понять, кому ты это говоришь, — сказал я, едва заметно кривя губы в горькой ухмылке. — Знаешь, я тебе историю расскажу, чтобы ты всё понял. Но сначала — войну... Войну вспомни! Когда друзья на фронт уходили, предавали, бросали друг друга в тылу и в окопах... Ведь было же, Пётр, скажи честно? Мы же сейчас не на коммунистическом собрании, чтобы друг другу сказки рассказывать.

— Было, — резко ответил он, и желваки на его лице заходили ходуном. — Но мы это железной рукой придавливали…

— Да хватит! — отрезал я, не дав ему договорить. — Хватит п…ь! Человек в сорок первом, человек в девяносто первом и человек в двухтысячном — это один и тот же человек, Петя. И далеко не все способны пройти испытание огнём и смертью. Но я тебе другое скажу: ещё меньше людей проходят испытание деньгами и властью. Потому что пуля убивает сразу, а большие деньги и абсолютная власть точат душу медленно, незаметно, но абсолютно верно.

— Вот куда он сейчас побежал, а? — я показал рукой в сторону закрывшейся двери и посмотрел на полковника. — В контору он поскакал! На Лубянку! Он с тобой хотя бы посоветовался? Обсудил, что именно говорить, как подавать информацию, какую выгоду из этого для нас выжать? Да чёрта с два! За новой медалью и генеральскими погонами он побежал. Поэтому я тебе и говорю: тот завод за Уралом разрабатывай сам, не надеясь на него. Хотя пока можно действовать и через него. Твоя главная цель — родных спасти, если я правильно всё понимаю. А его судьба — извини, это не моё дело. На данный момент он нам полезен хотя бы тем, что обещал с биржей помочь и деньги завести.

— Ну тебя... Я тебя вообще не знаю, — мрачно буркнул Пётр Васильевич, но опустился обратно в кресло и тяжело выпил коньяк. Покрутил в руках пустой хрустальный бокал, всматриваясь в отблески камина, и горько ухмыльнулся: — Хотя ты прав. Любит он и власть, и побрякушки... Как Лёнька Брежнев.

Я сел и отпил коньяк, глядя на Петра Васильевича поверх бокала.

— Так что за историю ты хотел рассказать? — спросил он.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Как объяснить человеку, который всю жизнь прожил в мире с понятными правилами, что скоро правил не будет вообще никаких? Он ведь сидит сейчас передо мной, полковник КГБ, и искренне уверен, что понимает, как устроено предательство. Ему кажется, что это когда враг вербует нашего или свой сдаёт своего. Что-то, что можно вскрыть, доказать, судить. Бедный. Он даже близко не представляет, что предательство скоро перестанет быть преступлением и станет нормальной деловой практикой.

— Понимаешь, Петя, — начал я, — вы тут все живёте с одним заблуждением. Вам кажется, что мир держится на слове, на чести, на том, что «мужик сказал — мужик сделал». Что если человек тебе двадцать лет друг, то он тебе друг. Так вот, я тебе сейчас расскажу две истории из своего будущего. И ты пойми главное: это не про мерзавцев. Это про совершенно обычных людей. Про таких, как ты и я.

Полковник нахмурился, но промолчал, потянувшись за бутылкой.

— История первая. Назовём её «Отеческая любовь», — я усмехнулся. — Жил-был один гениальный комбинатор. Звали его, скажем, Боря. Великий политический интриган, который на полном серьёзе считал себя королём мира, а всех остальных — фигурами на своей доске. И нашёл он себе молодого, тихого, скромного паренька. Приличного такого, вежливого, смотрящего в рот. И полюбил его, представь, почти как сына. Свёл с кем надо, выбил ему целую нефтяную империю, дал связи, за руку провёл в самые высокие кабинеты — туда, куда простой смертный и на пушечный выстрел бы не подошёл.

Я отпил коньяк.

— И вот тут, Петя, начинается самое трогательное. Они ведь не портили свою прекрасную дружбу такой пошлостью, как юристы и контракты. Зачем? Они же друзья! Они обнимались на деньгах, пили коньяк вот примерно как мы с тобой сейчас, и делили миллиарды буквально на пальцах. По-мужски. По-нашему. Старший отвечал за политическую «крышу» и связи, а младший — тихо, аккуратно, скромно — регистрировал все активы. На себя. Ну а на кого же ещё, он же почти сын.

Пётр Васильевич медленно поставил бокал. Он уже начал понимать, куда я веду.

— А потом старший поссорился с властью и убежал за кордон. И вот сидит он в Лондоне, деньги подходят к концу, и звонит своему любимому мальчику: «Слушай, сынок, отдай мою долю. Миллиардов пять, мы же так договаривались». Знаешь, что ответил «сын»? Он даже не стал прятаться и не бегать. Он спокойно пришёл в лондонский суд, посмотрел на своего благодетеля чистыми, честными, почти влюблёнными глазами и произнёс: «А ты, дорогой мой, никогда не был совладельцем. Ты был просто дорогой "крышей". Я тебе регулярно платил за услуги и защиту. Защита кончилась — оплаты больше не будет. Пошёл вон».

— И что суд? — хрипло спросил полковник.

— А что суд? — я развёл руками. — Английский судья — человек цивилизованный. Он посмотрел на бумаги. А на бумагах стоит подпись младшего. Везде. А у старшего есть только воспоминания о том, как они душевно обнимались и как он его любил, будто родного. И знаешь, что решил суд? Что старший был просто наёмной охраной. Понимаешь, Петя? Человеку не просто отжали миллиарды. Ему аккуратно, по всем правилам британского правосудия, стёрли пятнадцать лет жизни. Взяли всю его святую мужскую дружбу — и переквалифицировали в платные услуги по охране объекта. Как вахтёра на проходной. Вот такая, брат, отеческая любовь.

Полковник молчал. Костяшки на его пальцах побелели.

— История вторая, — продолжил я. — Называется «Братство без печати». У того же самого комбинатора был ещё один друг. И вот тут уже действительно насмерть. Двадцать лет плечом к плечу. Вместе переживали покушения — настоящие, с взрывчаткой. Вместе бегали от спецслужб. Называли друг друга братьями, и, что характерно, не врали. Они и правда были братьями.

Я усмехнулся.

— Разделение труда — то же самое, классическое. Один занимается глобальной стратегией и орёт с трибун. Второй молча тащит на себе сотни офшоров, компаний, счетов. И всё, естественно, оформлено на второго. Почему? Ну как же: «Мы же братья! Он меня никогда не предаст!» И вот тут, Петя, самое смешное. Он его действительно не предал. Ни разу. Он просто взял и умер. Здоровый мужик, богатый, в самом расцвете — инфаркт. Раз, и всё.

— И? — глухо спросил Пётр Васильевич.

— И «брат» прибегает к вдове и наследникам. Кричит: «Ребята, тут половина всего моё! Мы с ним так договаривались!» А наследники смотрят на него, как на городского сумасшедшего, и молча кладут перед ним пачку реестров: «Мужик, а ты вообще кто? В документах твоей фамилии нет нигде. А слова, извини, к делу не подошьёшь». Годы судов, публичный позор — и медленное осознание простой вещи: братство, к сожалению, не является юридическим лицом. Оно не регистрируется, не имеет уставного капитала и в суде не котируется.

Я поставил бокал на стол и посмотрел полковнику прямо в глаза. Пора было переходить к главному.

— А теперь слушай внимательно, Петя, потому что дальше — самое важное. Ты сейчас думаешь: подумаешь, деньги отжали, суды, позор. Мерзко, но переживаемо. Так вот. Это я тебе рассказал две самые чистые, самые интеллигентные, самые вегетарианские истории из всех, что я знаю. Это верхний слой. Люди в костюмах, английские адвокаты, суд, реестры. Красиво, почти прилично.

Я наклонился вперёд.

— А внизу, под этим слоем, будет твориться такое, что твоя контора со всеми её подвалами покажется детским садом. Понимаешь, вы тут привыкли, что убийство — это ЧП. Событие. Что если человека застрелили, то поднимается вся система: следствие, розыск, доклады наверх. А в девяносто третьем, Петя, директора завода будут расстреливать в подъезде из автомата, при жене и детях, и это будет проходной новостью на третьей полосе. Между прогнозом погоды и объявлением о продаже мебели. Потому что таких на неделе — с десяток по стране.

— Ты сейчас не преувеличиваешь? — тихо спросил полковник, и в его голосе впервые не было злости. Только усталость.

— Я преуменьшаю, — жёстко ответил я. — Я тебе сейчас, наоборот, смягчаю, чтобы ты не решил, что я псих. Слушай дальше. Убивать будут не только пулей. Убивать будут тем, что человека сначала полностью выпотрошат морально. Вот представь директора, который тридцать лет строил свой завод. Всю жизнь положил. У него в цехах восемь тысяч человек, у него детский сад на балансе, пионерлагерь, поликлиника. И вот приходят мальчики — молодые, вежливые, в хороших пиджаках — и объясняют ему, что завод больше не его. И он идёт в милицию, а милиция уже куплена. Идёт в прокуратуру — там разводят руками. Идёт в суд — а судья зевает и переносит заседание на три месяца. Идёт в газету — а газета принадлежит тем же мальчикам.

Я перевёл дух.

— И вот когда он обойдёт все круги и поймёт, что защиты нет вообще нигде, что вся система, которой он верил всю жизнь, просто испарилась — вот тогда его и убьют. Только уже необязательно стрелять. Он сам. Инфаркт в пятьдесят два года. Или запьёт и сгорит за полтора года. Или пойдёт и повесится в собственном кабинете, потому что рабочим полгода не платят зарплату, и он не может смотреть им в глаза. Вот это, Петя, и есть девяностые. Не бандиты с автоматами — это как раз мелочь, это декорации. А то, что у миллионов людей одновременно вынут из-под ног всё, во что они верили. Страну, работу, деньги, порядок, справедливость. Всё сразу.

Пётр Васильевич сидел неподвижно, глядя в камин.

— И знаешь, что самое поганое? — добавил я тише. — Сломаются не худшие. Сломаются как раз лучшие. Те, кто честно жил по правилам. Потому что правил не станет, а привычка играть по ним — останется. Их и съедят первыми. А выживут те, кто быстрее всех поймёт, что старых правил больше нет. Твой Аркадий, кстати, поймёт это очень быстро. Он уже сейчас всё понял, просто ещё сам себе в этом не признался.

Полковник долго молчал. Потом медленно, тяжело поднял на меня взгляд, и я увидел в нём что-то новое. Не злость и не недоверие. Что-то похожее на растерянность человека, у которого впервые за шестьдесят с лишним лет выбили из-под ног опору.

— Я ведь тебе не верю, Пахомов, — глухо сказал он наконец. — Умом не верю. Не может так быть, чтобы целая страна... — Он не договорил, махнул рукой и потянулся к бутылке. — А нутром — верю. И вот это меня и пугает.

— Правильно пугает, — кивнул я. — Бойся. Страх — это единственное, что тебя и твою семью через это протащит живыми. Все остальные будут до последнего верить, что как-нибудь обойдётся, что вот-вот наведут порядок, что государство образумится. Не обойдётся. И не образумится. Государство первое и побежит.

— Так кто это был? — устало спросил Пётр Васильевич, тяжело потирая переносицу- я его знаю?.

— Известная личность... Правда, пока только в узких академических кругах, — ответил я. — Сейчас он работает в Институте проблем управления Академии наук СССР. Руководит сектором системного проектирования. Его область — прикладная математика, теория принятия решений, автоматизированные системы и программное обеспечение. Обычный советский учёный, доцент.

Я сделал паузу, давая полковнику переварить информацию, а затем горько ухмыльнулся:

— А вот в восемьдесят девятом этот скромный математик придумает гениальную схему: брать на «АвтоВАЗе» новенькие «Жигули», продавать их за наличку, а деньги автозаводу возвращать... ровно через год. Казалось бы, ну и что? Подумаешь, отсрочка платежа,! А то, Петя, что в условиях начинающейся гиперинфляции тот миллион рублей, который он заберёт сегодня, через год превратится в копеечную тысячу. Завод получит пыль и фантики, а наш доцент — чистый, реальный капитал.

Я подался вперёд и тихо добавил:

— И поверь мне, Пётр Васильевич, это — самое безобидное и слабое из того, что он начнёт крутить дальше. И всё это случится не когда-нибудь в туманном будущем, а всего через два года. И этот учёный доцент станет вторым человеком в России, перед которым будут заискивать министры и генералы. Так что думай, Петя... Думай.

Я поднялся с кресла и, больше ничего не говоря, вышел из кабинета.

Проходя по тёмному, тихому коридору особняка к своей комнате, я чувствовал, как плечи наливаются свинцовой тяжестью.

Господи, — подумал я, отмыкая замок. — Я ведь ещё даже толком не начал всю эту бодягу, а уже устал так, будто в одиночку вагоны разгружал...