Адаптация к новой, столичной жизни давалась мне куда тяжелее, чем я думал.

И дело было вовсе не в быте. Метро, эскалаторы, толчея, дефицит, хитрая система в магазинах — всё это меня не трогало ни секунды. Я, человек из будущего, повидал города и побольше, и в московской подземке ориентировался лучше иного коренного жителя. Тут проблемы не было.

И связи мне были ни к чему .

Любой нормальный провинциал на моём месте землю бы рыл, чтобы обрасти в столице нужными знакомствами. Втереться к детям профессуры, набиться в приятели к отпрыскам номенклатуры, зацепиться за полезных людей. Связи в этом городе — всё. Ключи от всех дверей.

А мне это было не нужно. Совершенно. Потому что я-то знал: через четыре года вся эта столичная иерархия полетит вверх тормашками. Академики-отцы пойдут читать лекции за копейки, замминистры-папаши окажутся не у дел, а лощёные мальчики с их фирменными джинсами растеряются в новой жизни, как слепые котята. Все эти драгоценные связи, за которые тут держались зубами, через несколько лет не будут стоить ломаного гроша. Так на кой чёрт тратить силы, чтобы их выстраивать?

Нет. Мне нужно было совсем другое.

Мне нужен был просто живой человек рядом.

Вот в чём была настоящая беда. Я был один. Абсолютно, тотально один в огромном чужом городе.

В Хабаровске у меня были свои. Родители ,Марина, к которой можно приехать. Руслан, тусовками, куда всегда можно завалиться. Даже Лена — далёкая, чужая, но связанная со мной тысячей ниточек с самого детства. Там меня знали. Там я кому-то был нужен.

А здесь — никого.

Утром я шёл в институт, где меня вежливо не замечали. Сидел на лекциях среди чужих спин, на переменах стоял в стороне, пока вокруг гудели чужие компании — обсуждали чужие дачи, чужие дни рождения, чужие романы. Со мной были приветливы, корректны — и абсолютно равнодушны. Чужак, пришедший в середине пути. Инородное тело, которое коллектив обтекал, как вода обтекает камень.

А вечером я возвращался в пустую чужую квартиру. Квартиру внука Петра Васильевича, где всё было не моё: чужие книги на полках, чужие фотографии на стенах, чужой запах. Включал свет, грел чайник, садился к столу — и на меня наваливалась мёртвая, гулкая тишина жилья, в котором, кроме меня, не было ни единой живой души.

Вот это и убивало. Не отсутствие связей — отсутствие простого, тёплого, человеческого. Того, чтобы было с кем перекинуться словом вечером. Чтобы кто-то спросил: «Ну как ты? Как день?» Чтобы хоть одному человеку в этом миллионном городе было не всё равно, жив ты или нет.

За две жизни я, кажется, никогда ещё не чувствовал себя таким одиноким.

Я — который так гордился своей самодостаточностью. Который любил повторять, что человеку никто не нужен, что привязанности — слабость, а осколки потом слишком дорого обходятся. Циник, волк-одиночка. И вот этот волк сидел вечерами в чужой квартире, пялился в стену и ловил себя на том, что готов заговорить с чайником, лишь бы услышать в ответ хоть чей-то голос.

Смешно. И горько.

Оказывается, можно прожить семьдесят лет, схоронить полмира, разувериться во всём — а всё равно человеку нужен человек. Простая, детская истина, которую я всю жизнь пытался отменить. И которая раз за разом настигала меня и била под дых.

Я говорил себе: терпи. Привыкнешь, обживёшься, найдёшь своих. Не может быть, чтобы в целом городе не нашлось ни одной родственной души.

Но пока их не было. И вечерами, в чужой звенящей тишине, слова про «потом» звучали не очень-то убедительно.

Оставалось одно — глушить это работой. Я садился за стол, включал лампу и уходил с головой в анатомию, в латынь, в свои записи о будущем. Считал дни. Писал схемы. Заполнял пустоту хоть чем-нибудь, лишь бы не слышать тишину.

Работа не лечила одиночество. Но хотя бы не давала о нём думать.

А за окном мела чужая московская метель. Огромный город жил, шумел, гудел миллионами голосов — и ни один из этих голосов не был моим.

В один из вечеров, когда голова уже трещала от учебников, а я, кажется, был готов заговорить даже с несуществующим котом, лишь бы услышать чей-то голос, — зазвонил телефон.

Я аж вздрогнул. Метнулся в прихожую, сорвал трубку.

— Игорь? Ты как там? — раздался спокойный, чуть насмешливый голос Петра Васильевича.

— Нормально, — попытался я ответить бодро.

— Ну-ну, — хмыкнул он. — Серёга говорит, выглядишь не очень.

Я мысленно чертыхнулся. И как он ухитрился? За два-то раза, что заезжал за рукописями, — успел не только конверты забрать, но и разглядеть, что я тут сохну от тоски. Глазастый чёрт. Впрочем, чему удивляться — их этому и учат.

— Да нормально всё, — буркнул я.

— Раз нормально — тем более собирайся, — отрезал старик. — Аркаша ждёт нас в «Праге». Через час.

— Э-э… — замялся я. — Пётр Васильевич, я это… на халяву как-то неловко идти. А своих денег у меня не то чтобы…

— Так, — оборвал он. — Во-первых, угощает Аркадий. А во-вторых — ты вообще соображаешь, кто мы с тобой такие, чтобы сказать Аркадию Львовичу «нет»?

— Такие и никто, — на автомате ответил я.

— Молодец, — усмехнулся он в трубке. — Быстро учишься. Серёга будет у входа. Тебе десять минут ходу.

— Хорошо.

— И вот ещё что, — он на секунду замялся, и в голосе мелькнуло что-то похожее на удовольствие. — Я тут дал Аркаше почитать твои выкладки. Ну, те, что ты мне пишешь. Полностью.

Я напрягся.

— И?

— И он сказал, что написано грамотно. Профессионально. — Пётр Васильевич выдержал паузу. — Только знаешь, что добавил? Говорит: если в этих бумажках поменять названия. Взять советский завод и написать, что он где-нибудь в Сан-Франциско. Убрать слово «пятилетка», вписать «квартальный отчёт». То, читая, вообще невозможно поверить, что это писал советский мальчик. Слишком уж по-ихнему мыслишь. По-западному. Будто не наш.

Он помолчал.

— Аркашу это, знаешь ли, зацепило. Крепко. Так что собирайся. Ждём.

Короткие гудки.

Я постоял секунду, глядя на трубку.

Ну вот. Хоть какая-то живая душа позвала. Пусть по делу, пусть эти двое старых лисов, у которых на уме одни опционы да ковчеги, — но всё лучше, чем ещё один вечер наедине с чайником и несуществующим котом.

Я быстро одел свой единственный костюм, глянул в зеркало — да, вид и вправду помятый, — и вышел в морозную московскую ночь.

До «Праги» и правда было минут десять пешком. Я шёл по вечернему Арбату, и город жил вокруг меня своей странной, пред перестроечной жизнью.

Несмотря на мороз, Арбат не спал. Тут уже вовсю пробивались первые ростки новой эпохи. У стен подъездов, притопывая от холода, гуляли металлисты — кожаные косухи длинные патлы , заклёпки, цепи. Кто-то бренчал на расстроенной гитаре, кто-то из чьей-то «Электроники» доносил хриплый метал.

Поодаль, на утоптанном снегу под фонарём, крутились брейкеры. В тонких куртках, в перчатках без пальцев, пар валил изо рта — а они всё равно вертелись, ходили на локтях, крутили «волну», и вокруг стояла толпа зевак. При минус пятнадцати. Молодые, дурные, счастливые.

А в тени подворотен, поодаль, кучковались любера.

Их я узнал сразу — по клетчатым штанам, по коротким стрижкам, по крепким, накачанным в подвальных «качалках» фигурам. Стояли молча, глядели на всю эту волосатую и вертлявую братию с холодной, спокойной ненавистью. Ждали своего часа.

И, как назло, дорога к сияющему входу в «Прагу» шла как раз мимо них.

— Э, слышь, — от группы отделился крепкий парень в клетчатых штанах и коротко стриженной башкой, шагнул мне наперерез. За ним лениво двинулись ещё двое. — Куда намылился такой красивый?

Я остановился. Оглядел их спокойно, без суеты. Трое. Крепкие, но не бойцы — качки. Мясо, накачанное для драки толпой, а не для настоящей стычки.

— В ресторан, — ровно ответил я. — Мимо иду. Проблемы?

— В рестора-ан, — передразнил стриженый, и его дружки заржали. — Ишь ты. А чё такой борзый? С Арбата, что ли, фраерок? Может, портфельчик почистим?

Они привыкли, что чужаки перед ними тушуются. Что достаточно надвинуться, зыркнуть, повысить голос — и человек сжимается, лепечет, отдаёт что просят.

Я не сжался.

— Слушай сюда, — сказал я тихо, спокойно, но так, что стриженый невольно осёкся. — Меня в этом ресторане ждут серьёзные люди. Из тех, к кому вас, ребят, и на порог не пустят. И если я войду туда с фингалом или задержусь — эти люди очень захотят узнать, кто именно на Арбате распускает руки. А захотят они узнать — узнают за полчаса. И тогда ваша качалка в подвале закроется на следующий же день, а вы поедете Родину защищать куда-нибудь на китайскую границу. Оно вам надо? Из-за моего портфеля, которого, кстати, у меня и нет?

Стриженый нахмурился. Он был туповат, но не настолько, чтобы не почуять: пацан не пугается, говорит ровно, и «серьёзные люди» из «Праги» — это не пустой звон. В восемьдесят седьмом слова про «серьёзных людей» из закрытого ресторана ещё имели вес.

— Да иди ты, — буркнул он наконец, отступая и делая вид, что это он так, для порядка. — Топай, фраер. Пока добрый.

— Всего доброго, — кивнул я и спокойно, не ускоряя шаг, пошёл дальше.

Спиной я чувствовал их взгляды — злые, но растерянные. Драться они не полезли. Расчёт оказался верным: любера — они хоть и звери в толпе, но пока чуют силу или власть за спиной чужака, связываться не спешат. Себе дороже.

У сияющего входа в «Прагу» уже маячила знакомая широкоплечая фигура.

Серёжа стоял, засунув руки в карманы пальто, и лениво наблюдал за всей сценой с люберами издалека. Даже не двинулся помочь — видно, оценивал, как я сам выкручусь.

— Складно ты их, — хмыкнул он, когда я подошёл. — Языком, а не кулаками. Пётр Васильевич это любит.

— А чего кулаками-то, — пожал я плечами. — Кулаками — это когда голова не работает.

Серёжа усмехнулся, окинул меня одобрительным взглядом и распахнул тяжёлую дверь.

— Проходи. Ждут.

«Прага» встретила меня сиянием неоновых букв и монументальной, почти храмовой тяжестью своих дверей. В восемьдесят седьмом году этот ресторан на углу Арбата считался вершиной кулинарного и статусного Олимпа. Попасть сюда "с улицы" простому смертному было практически нереально — суровые швейцары отсекали толпу еще на дальних подступах.

Здесь правила бал каста избранных. Пообедать в «Праге» или отовариться в чековой «Берёзке» — это были два главных ритуала, которые давали советскому человеку почувствовать: он живёт на этом свете не зря. Это было осязаемое доказательство того, что ты стоишь на голову выше тех серых, уставших людишек, которые прямо сейчас с авоськами наперевес штурмуют переполненные троллейбусы и бьются за синих кур в гастрономе. Здесь пахло заграницей. Часть дефицитных продуктов и, главное, знаменитое, легендарное чешское пиво привозили спецрейсами прямиком из Чехословакии.

Я вспомнил, как бывал в «Праге» в своей прошлой жизни, в сумасшедшем девяносто пятом. К тому времени былой советский лоск и статус «неприкасаемости» уже ушли в историю. Наступил дикий капитализм, и стареющему гиганту приходилось отчаянно бороться за выживание с сотнями новых, кричащих своей роскошью частных клубов и ресторанов. Но даже тогда, в середине девяностых, мне нравилась здешняя классическая кухня. Было в ней что-то фундаментальное, настоящее.

Но сейчас на дворе стоял февраль восемьдесят седьмого. И «Прага» была на пике своего величия.

Он проводил меня в «Зимний сад» — пожалуй, самый красивый и атмосферный зал ресторана. Это место завораживало. Между огромными деревянными кадушками с пышными, живыми пальмами были уютно спрятаны столики, создавая ощущение уединения посреди бурлящего зала. Пахло табачным дымом, жареным мясом со специями и тем самым горьковатым, ни с чем не сравнимым ароматом свежего разливного пива.

Мимо нас с подносами бесшумно, словно тени, сновали официанты в строгих классических костюмах с накрахмаленными воротничками.

За одним из угловых столиков, полускрытый раскидистой пальмовой ветвью, уже сидел Пётр Васильевич. Рядом с ним, нервно крутя в руках бокал, сидел Аркадий. На их столе уже высилась запотевшая бутылка водки, стояли тарелки с аккуратной мясной нарезкой.

— А, явился, Бонд, — заметив меня, Аркадий улыбнулся, хотя в глазах его всё ещё читалось напряжение после нашего прошлого разговора. — Садись. Мы тут как раз чешского заказали. Будешь?

Официант подскочил мгновенно, услужливо раскрывая передо мной тяжелую кожаную папку меню. Но я лишь коротко покачал головой, даже не глянув на страницы.

— Салат «Прага», чешский суп, чешские шпикачки и светлое пиво, — на автомате отчеканил я.

Аркадий, который в этот момент как раз подносил бокал к губам, так и застыл с поднятой рукой. Он уставился на меня круглыми от удивления глазами, медленно опустил бокал на скатерть и хмыкнул:

— А ты, я смотрю, неплохо ориентируешься в здешнем меню. Для приезжего-то.

Я пожал плечами, Ну не рассказывать же им, что в девяносто пятом живя в Москве я обедал здесь часто? Это было как раз то, что мне нравилось, а экспериментировать с меню сегодня совсем не хотелось.

— Водку, я так понимаю, ты не хочешь? — спросил Аркадий

Я мельком покосился на соседний столик, где пара колоритных посетителей вовсю полировала пиво водкой. «Крутые русские мэны», — мысленно усмехнулся я.

— Не, мне семнадцать, — качнул головой я.

— Во! Вот это-то меня в тебе больше всего и смущает, — хмыкнул Аркадий Чокнувшись с Петром Васильевичем, он лихо замахнул рюмку водки, ловко подхватил вилкой балык с общей тарелки и продолжил: — Итак, всё, что ты там написал, кажется мне странным и малопонятным. Вернее, в Америке такое, конечно, практикуется... Но точно не так. Совсем не то, что ты пишешь.

В этот момент официант наконец принёс мне салат, нарезку и запотевший бокал пива. Сделав первый глоток прохладной пены, я аж зажмурился — чистый гастрономический оргазм! Всё-таки дефицит обладает поразительным свойством: он чертовски быстро учит получать искреннее удовольствие от малого.

— Например? — спросил я, отправляя в рот первую вилку салата.

Несмотря на то, что Аркадий уже был заметно подшофе, говорил он связно, чётко и веско. По всему было видно, что мои заметки он прочитал далеко не один раз и буквально вгрызался в каждую строчку.

— Вот там, где ты пишешь о внедрении на первом этапе — то есть прямо сейчас — своих людей на ключевые посты. Ты указываешь: главный инженер, сбыт и снабжение. А впоследствии — и главного бухгалтера.

— Наоборот, — мягко поправил его я. — Бухгалтера — сразу, в первую очередь. А инженера — уже со временем, когда производство начнет буксовать на рельсах новой экономики.

Аркадий замер, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Вот же... Ты можешь толком объяснить, почему именно так?

Я посмотрел на него и мысленно усмехнулся. Как ему объяснить? Ведь не расскажешь же этим двоим, что в своей прошлой жизни — там, в сумасшедших девяностых (понятно, не в Москве, а далеко на периферии) — я лично, собственными руками дважды участвовал в переходе предприятий на рыночные рельсы. И оба раза мы набивали такие синяки, что память о них осталась на всю жизнь.

В первый раз всё было классически. Человек, который тогда создал нашу команду, решил зайти через реорганизацию. Мы открыли кооператив, который штамповал обычную тару — коробки, ящики, упаковку под продукцию огромного государственного завода. И продавали мы эту копеечную тару родному заводу в тридорога, фактически выкачивая из него государственные деньги в наш частный карман. Да, схема была нечестной, серой, но такие были времена. Зато рабочим в своём кооперативе мы платили шикарные по тем временам зарплаты. Мы показывали им и всем вокруг: смотрите, вот так надо работать! Это был первый, сытый и дерзкий опыт.

А вот во второй раз мы крупно, с треском проиграли.

Это случилось позже, когда пошла ваучерная приватизация. Мы по дешёвке скупали у рабочих ваучеры, собрали приличный пакет акций и вошли в управление заводом. Наш тогдашний босс был идеалистом — он искренне, по-настоящему хотел расширить и развить производство, поднять завод с колен. Но он проиграл. И проиграл именно из-за катастрофической некомпетентности в вопросах сбыта, маркетинга и снабжения. Я тогда был совсем зелёным пацаном, отвечал за снабжение только в части кооператива , и старые зубры меня, конечно, не слушали. В итоге нас просто сожрали. Наш пакет акций разбавили через хитрые допэмиссии, босса сместили с должности генерального директора, а сам завод новые владельцы банально распродали по частям. Распилили на металлолом всё, что могли, оставив от некогда мощного предприятия пустые, гулкие цеха.

Этот горький урок я усвоил намертво: если ты не контролируешь финансовые потоки, снабжение и сбыт — ты никто. Тебя умножат на ноль при первом же шухере, какими бы благими ни были твои намерения, а инженер это важно.но не в девяностые

Я спокойно закончил с салатом, аккуратно положил себе на тарелку пару ломтиков мясной нарезки и щедро мазнул их ядрёной, вышибающей слезу советской горчицей из соусника. Отправил кусок в рот, прожевал, дождался, пока приятная острота ударит в нос, запил глотком холодного чешского пива и только после этого откинулся на спинку стула.

— Всё просто, Аркадий, — заговорил я, понизив голос. — Если мы прямо сейчас внедрим своих людей в снабжение и сбыт, мы полностью зациклим на себе все материальные и денежные потоки. Бухгалтер сверху всё это дело прикроет и правильно проведёт по бумагам. А впоследствии, когда вся эта советская система начнёт рушиться и мы станем переводить предприятие на новые, рыночные рельсы, нам не придётся менять коней на переправе. У нас уже будет готовый, преданный костяк, который знает всю изнанку. Нам не нужно будет метаться в панике и искать надёжных людей со стороны, проверяя их на вшивость. Мы просто повернём рубильник — и система заработает на нас.

— Хорошо... — нарушил молчание Пётр Васильевич. Он медленно кивнул, и в его глазах промелькнуло одобрение профессионала, оценившего масштаб комбинации. — Логично мыслишь, Пахомов. Продолжай.

— Ну, в общем-то, по этой части всё пока, — пожал я плечами.

Аркадий, нахмурившись, повертел в руках пустую рюмку. Было видно, что алкоголь уже шумит в его голове, но мозг продолжал лихорадочно работать. Мои записи явно не давали ему покоя.

— Слушай, Пахомов, — подался он вперёд, понизив голос и бросив быстрый взгляд по сторонам. — Положим, с кадрами понятно. Но вот всё остальное в твоих бумагах... Что это вообще за хрень? Что за «ваучеры» какие-то, какая «скупка»? Кооператив — это я ещё примерно понимаю, сейчас про них на каждом углу треплются, но у тебя это выглядит как какой-то узаконенный грабёж. И главное: а где во всей этой схеме ОБХСС (отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности)? Где государство, милиция? Где закон, в конце концов? Ты пишешь так, будто огромные заводы можно будет просто забрать в карман, и никто за это не посадит. Это же расстрельные статьи!

Я снова отпил холодного чешского пива и краем глаза увидел, как к нашему столику бесшумно подходит официант. Он ловко, без единого лишнего звука поставил передо мной глубокую тарелку с исходящим ароматным паром чешским супом. Густой чесночно-мясной дух мгновенно перебил витавший над столом запах табачного дыма.

— Желаете ещё пива? — деликатно склонился официант, заметив мой пустеющий бокал.

Я молча кивнул, и парень так же бесшумно растворился в глубине Зимнего сада.

Я взял ложку, помешал суп, глядя на золотистые кружочки жира и хрустящие гренки, и повернулся к Аркадию. Надо было объяснить ему всё на пальцах, используя те параллели с западной экономикой, в которой он хоть что-то смыслил. Аркадий ведь считался спецом по заграничным рынкам, читал умные учебники, но совершенно не представлял, что произойдёт, когда эти книжные теории лоб в лоб столкнутся с дикой, голодной советской реальностью.

— Аркадий, ты ведь у нас знаток капстран, — негромко начал я. — Скажи мне, как в той же Америке покупают корпорации? Через биржу, верно? Покупают акции, следят за котировками, договариваются с советом директоров. Всё чинно, благородно, под присмотром государственных комиссий и кучи законов. Так?

Аркадий кивнул, соглашаясь.

— Так вот, забудь, — обрубил я. — В девяностые у нас будет капитализм со звериным лицом. Никакого Уолл-стрит. Представь себе, что огромный, неповоротливый государственный мастодонт — ну, скажем, завод, на котором работают десятки тысяч человек, — внезапно лишается хозяина. Государство умывает руки, потому что казна пуста, а чиновники наверху заняты дележом портфелей. И тогда это самое государство решает провести «честную приватизацию». Они напечатают миллионы бумажек — те самые ваучеры. И раздадут людям, заявив: «Вот вам ваша доля общенародной собственности. Каждый этот квиток равен доле в великой стране».

Я усмехнулся, зачерпнул ложку горячего супа и продолжил:

— А теперь представь суровую реальность. Зарплаты на заводах не платят по полгода. Жрать людям нечего. В магазинах пусто. И тут появляемся мы. Приходим к работяге на проходной и говорим: «Слышь, мужик. Зачем тебе эта бумажка? Ты её на хлеб не намажешь и в суп не покрошишь. На тебе бутылку водки и мешок картошки, а бумажку отдай нам». Как думаешь, отдаст?

— Отдаст?, — тихо, как-то заворожённо спросил Аркадий, даже забыв пригубить свою рюмку.

— Ещё как отдаст. И перекрестится от радости. Мы скупим эти ваучеры миллионами за бесценок, принесём мешками на аукцион и заберём контрольный пакет акций гигантского предприятия за стоимость пары ящиков водки. Это и есть скупка.

— А закон? ОБХСС? — Аркадий всё ещё отчаянно цеплялся за советские догмы.

— А закона не будет, — отрезал я, запивая суп свежим, только что принесённым пивом. Всё-таки дефицит действительно учил получать чистый кайф от мелочей — пиво было божественным. — Вернее, закон будет писаться под тех, у кого окажутся эти самые мешки с ваучерами и деньгами. ОБХСС просто упразднят за ненадобностью, а половина их оперативников пойдёт работать в наши же частные службы безопасности, потому что на государственную зарплату в девяностые нельзя будет купить даже пачку сигарет. Милиция станет охранять тех, кто ей платит.

— Это же грабёж! — зло, с надрывом бросил Аркадий. — Мы просто пользуемся положением людей и грабим их подчистую.

— Грабим, — коротко кивнул я. — Только вопрос ведь не в этом, а в том, кто это сделает. Мы — или кто-то другой. Мы хотим сохранить завод, дать ему выжить и работать дальше. А если не мы, то придут другие ухари. Такие, которым завод самим по себе не нужен вообще — им нужно только купить его подешевле и распродать по частям. Разницы между грабежом и грабежом, выходит, всё равно нет. Есть только разница между тем, что останется живым после, и тем, что останется голым пустырём.

Я посмотрел на Петра Васильевича. Старый полковник сидел неподвижно, сложив руки в замок, и слушал меня очень внимательно. В его глазах не было ни страха, ни удивления — только холодный, прагматичный расчёт человека, который понимает, что старый мир обречён, и уже прикидывает, как встроиться в новый.

— А кооперативы, — добавил я, переводя дух, — это просто легальные насосы для первого этапа. Мы создадим маленький кооператив прямо при заводе. Завод будет производить продукцию, а продавать её мы будем через наш кооператив — втридорога. Заводу будем оставлять сущие копейки на сырьё и нищенские зарплаты, а всю чистую наличку забирать себе. Это идеальная машина по перекачке госсредств в частный карман, причём абсолютно законная уже сейчас, по вашим новым веяниям.

Я откинулся на спинку стула, глядя на притихшего Аркадия.

— Ну а дальше? — Аркадий не отставал, хотя по его глазам было видно, что информация уже укладывается в его голове с огромным трудом. — Ты же сам упомянул в записях, что третий этап — акционный. Это как?

— Акционный, — согласился я, задумчиво вертя в руках ложку. — Только когда этот этап наступит,, включится вся самая грязная изнанка мирового бизнеса. Умноженная на нашу, чисто русскую ментальность и наше специфическое понимание «правды».

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился он.

Я замолчал, обводя взглядом зал. Из-за пальмовых ветвей доносился тихий смех, звяканье хрусталя, вежливый шёпот официантов. Этот «Зимний сад» казался настоящим островком рая советского разлива — сытым, спокойным, незыблемым. И глядя на всю эту чинную роскошь, я сам на мгновение перестал верить, что весь этот мир очень скоро разлетится в щепки, уступив место кровавому хаосу.

Но маховик уже был запущен.

— Ну, про «белый», то есть относительно чистый и законный захват предприятий я вам даже рассказывать не буду, — негромко заговорил я, подавшись над столом. — А вот пару фишек «серого» захвата обрисовать могу. Представьте: должно пройти официальное собрание акционеров или директоров завода. А ваши оппоненты проводят точно такое же заседание, только параллельно — в каком-нибудь подвале или соседнем офисе. И вот на выходе из этого тумана мы имеем двух директоров, две абсолютно одинаковые круглые печати и два разных устава. Понятно, что собрание оппонентов незаконно, а их документы — липа. Но кто должен это определить?

— Ну, суд, разумеется, — пожал плечами Аркадий, как будто это было очевидно.

— Правильно, суд, — хмыкнул я. — А судья — он ведь тоже человек. Он либо хороший друг наших оппонентов, либо уже получил на лапу столько, сколько за всю жизнь в глаза не видел. И что делает этот судья? Он просто затягивает процесс. Месяцами. Тут точку в протоколе не там поставили, тут печать размыта, тут экспертизу надо назначить... А в это время второй, фальшивый директор успевает наворотить на заводе такой салат и устроить такой бардак, что концов вы потом вообще не найдёте. Всё имущество будет распродано подставным фирмам, а сам завод останется голым банкротом. И это, заметьте, ещё «серые», относительно мирные методы.

Пётр Васильевич удивленно поднял брови. На его лице отразилась глубокая задумчивость — старый чекист явно пытался примерить эту схему на советское законодательство и понимал, что против такой наглости у дряхлеющей системы просто нет противоядия.

И это серый ?

«Эх, наивные вы чукотские юноши... — подумал я, глядя на них. — Ну да ладно. Такие, как вы, в девяностые будут учиться очень быстро. А я... я ведь тоже учился у таких же зубров, только на своей шкуре».

— А «чёрные» методы? — тихо спросил Аркадий.

Я ухмыльнулся. Всё-таки второй бокал чешского пива для моего непривычного семнадцатилетнего тела был явно лишним. Язык развязался сильнее, чем следовало, и меня уже несло по волнам памяти.

— А «чёрные» — это совсем просто. Представьте: в ваше управление или заводоуправление средь бела дня влетает человек пятнадцать-двадцать крепких, спортивных молодых людей. С горячим взором, в кожанках, вооружённые до зубов. Они мгновенно занимают все посты, выкидывают охрану на улицу и блокируют входы. И у них на руках тоже есть бумага — поддельный протокол собрания или липовое решение какого-нибудь районного суда из глухой провинции. Но главное — они пришли с полной уверенностью в своей правоте. Им внушили, что они забирают «своё», потому что вы — воры и обманщики. И пока вы будете бегать по судам и строчить жалобы в прокуратуру, эти ребята тупо разгромят ваши кабинеты, вывезут все оригиналы документов и полностью выпотрошат активы предприятия. А уж про давление на родственников я вообще молчу...

— В смысле — давление на родственников? — Аркадий даже побледнел. — Похищение, что ли? Но это же чистый криминал, рэкет! Зло в чистом виде!

— Да ладно тебе, Игорь, ты уже гонишь по пьяни, — отмахнулся он, нервно рассмеявшись. — Мы же сами, если надо, можем таких гостей в капусту покрошить. У нас возможностей побольше будет.

— Кого вы покрошите? — я посмотрел ему прямо в глаза. — Вы даже не будете знать, кто конкретно за ними стоит. А ваше официальное расследование окажется на столе у тех же людей, которые этих парней к вам прислали.

— Нет, Игорь, тут ты уже загнул, — веско вмешался Пётр Васильевич, хмурясь. — Такое только в Америке во времена Великой депрессии бывало, да и то в кино...

— Я вам говорю то, что будет здесь через десять лет, — отрезал я, отодвигая пустую тарелку из-под супа. — Всё, что накопила мировая история передела собственности и рейдерства, пойдёт в ход. Плюс наш дикий колорит. И выживет, получив своё место под солнцем, только сильный. И далеко не только тот, у кого есть капитал, а тот, у кого зубы острее.

— Да бред какой-то... — пробормотал Аркадий, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

Я просто пожал плечами и сделал очередной глоток пива.

Наступила тяжёлая, вязкая пауза. Аркадий недоверчиво и испуганно косился на меня, а Пётр Васильевич хмуро сдвинул седые брови, глядя куда-то сквозь меня.

Внутри шевельнулось неприятное чувство. Да уж, кажется, я явно переборщил с дозировкой лекарства. Вывалил на этих советских людей слишком много грязного будущего за один раз, и они теперь смотрели на меня как на сумасшедшего пророка или опасного психопата.

— А вот… — начал было Аркадий, но договорить не успел.

К нашему столику быстро подошёл Сергей. Он наклонился и что-то негромко, но быстро зашептал на ухо Петру Васильевичу. Лицо полковника мгновенно потемнело, он нахмурился, молча поднялся из-за стола и стремительно пошёл следом за Сергеем к выходу из Зимнего сада.

— Куда это он? — удивлённо спросил Аркадий. Его уже ощутимо развезло от выпитого, взгляд стал немного блуждающим.

— Понятия не имею, — я пожал плечами.

Честно говоря, мне и самому не хотелось продолжать этот разговор. Нахлынувшие воспоминания о прошлом напрочь сбили весь настрой. Сложно объяснить этим людям, что всё, рассказанное мной — это ещё так, мелкие цветочки. А на самом деле грядущая битва за передел собственности больше всего напоминала яростную драку голодных аллигаторов за кусок окровавленного мяса. Там не было правил. Вообще.

Не прошло и пары минут, как Пётр Васильевич вернулся. Но не один.

Его сопровождала невысокая симпатичная блондинка — моя ровесница. Девчонка была уже хорошенько подшофе, но изо всех сил старалась держаться ровно, изогнув спину и высоко задрав подбородок.

— Садись и жди здесь! — приглушённо, но очень зло рявкнул на неё Пётр Васильевич, указывая на свободный стул.

Девушка послушно опустилась на сиденье. Впрочем, алкоголь в её крови уже вовсю делал своё дело, начисто сбивая все внутренние барьеры и страхи перед грозным дедом.

— О, дядя Аркаша! — расплылась она в глуповатой улыбке, заметив Аркадия. — Сто лет вас не видела!

— Привет, Настенька, — растерянно моргнул Аркадий. — А ты... ты как здесь оказалась?

— А мы тут рядом, на дне рождения у Марины из параллельного, — безмятежно махнула она рукой. — А дед меня прямо из-за стола вытащил. Как гестаповец, честное слово!

— Ты себя в зеркале видела вообще? — сердито прошипел Пётр Васильевич, усаживаясь на своё место. Его скулы ходили ходуном от злости. — Вот сдам тебя завтра родителям лично с рук на руки — получишь по первое число. И на орехи, и на всё остальное.

— Во-первых, — заплетающимся языком, но с абсолютной уверенностью заявила внучка, — не сдашь. Ты меня слишком любишь. А во-вторых, им вообще наплевать. Папа весь свой нос в бумаги засунул, со своими студентиками возится, а мама только про шмотки думает да сплетни собирает. Кому я там нужна...

— Ты не заговаривайся! — Пётр Васильевич грозно сдвинул брови. Было заметно, как сильно ему неудобно и стыдно перед нами за эту семейную сцену.

Девушка лишь капризно пожала плечами, молча потянулась к моей тарелке, стащила кусочек мясной нарезки и только тут перевела взгляд на меня. Её глаза удивлённо округлились.

— О... А тебя-то я знаю! Ты же с первого курса стомата, новенький этот.

— Да? — хмыкнул я. — Вот только я тебя что-то в институте не видел.

— Ну ещё бы! Куда уж нам, простым смертным, — фыркнула она, отправляя мясо в рот. — Ты же по коридорам ходишь с таким лицом, будто у тебя в кармане ключи от Кремля. К тебе на сраной козе не подъедешь. Знаешь, какая у тебя на потоке кличка? Сноб!

— Я? Сноб? — не выдержав, я громко расхохотался.

Смех вышел искренним, глубоким, от всей души. Назвать меня — «снобом»? Это было действительно смешно.

— Ну да, — ничуть не смутившись, закивала Настя, подпирая подбородок кулаком. — Ты бы лицо попроще носил, когда по коридорам ходишь. Глядишь, и люди бы к тебе потянулись. А то ведь мордашка у тебя симпатичная, да и фигура ничего так... — она заговорщицки, пьяно подмигнула мне, чуть не потеряв равновесие на стуле.

— Настя, твою мать! Закрой рот! — буквально прошипел Пётр Васильевич.

Его лицо налилось густой краской, а кулаки на столе сжались так, что побелели костяшки. Казалось, полковник КГБ сейчас прямо здесь, в «Праге», готов был сквозь землю провалиться от стыда за собственную внучку.

Я лишь примиряюще улыбнулся и покачал головой:

— Пётр Васильевич, да ладно вам. Всё нормально, она же просто шутит. И вообще, мне, пожалуй, уже действительно пора идти. Время позднее, да и за ужин огромное спасибо. Было очень вкусно.

Я отодвинул тарелку и начал подниматься из-за стола.

— Подожди, — властно остановил меня Пётр Васильевич, поднимая руку. — Сергей сказал, что у тебя там, на улице, конфликт какой-то намечался. С какими-то шкафами. Мало ли, караулят тебя ещё где-нибудь за углом. Так что давай без самодеятельности. Сергей сейчас отвезёт тебя. Ну и Настю заодно закинет. Настя, встала быстро! Домой едешь.

Короче говоря, спорить я не стал. После такого плотного, тяжёлого ужина, да ещё и под хмельком от чешского пива, меньше всего на свете мне улыбалось шлепать пешком по морозному московскому ветру, высматривая в темноте возможную засаду.

Сергей, бесшумно выросший за спиной полковника, молча кивнул. Мы с Настей поднялись. Дед на прощание зло бросил внучке какую-то короткую, свистящую угрозу, от которой любая другая советская школьница уже рыдала бы от страха, но Настя лишь капризно фыркнула и потащилась за мной к выходу.

На выходе из тёплого, пахнущего дорогим парфюмом и табаком Зимнего сада нас встретил резкий, холодный воздух Арбата. Настю тут же повело в сторону — алкоголь ударил ей в голову с тройной силой. Ноги у девчонки подкосились, и она едва не растянулась на обледенелых ступеньках. Мне пришлось среагировать мгновенно: я перехватил её под локоть, и в следующую секунду она уже буквально повисла на мне всем своим весом, глупо хихикая и утыкаясь носом мне в плечо.

— О-о-о... как хорошо-то... — пробормотала она, обдавая меня густым перегаром вперемешку с ароматом дорогой французских духов.

Мы дотащились до чёрной номенклатурной «Волги». Сергей молча открыл заднюю дверь, помог мне буквально затолкнуть бесформенную Настю на просторный кожаный диван, после чего я сел рядом, и машина плавно тронулась, шурша шинами по грязному московскому снегу.

Первые несколько минут мы ехали в полной тишине. Настя сидела, привалившись к моему плечу, и глухо стонала. Внезапно я почувствовал, как девчонка вся напряглась, судорожно вздохнула и побелела так, что её лицо в свете редких арбатских фонарей стало казаться абсолютно прозрачным.

— Ой... — выдавила она, зажимая рот ладонью. — Мне... мне плохо...

— Тормози! — рявкнул я Сергею, но было уже поздно.

Настю вывернуло мгновенно и с такой силой, что она даже не успела отвернуться. Салон машины тут же заполнился характерным, кислым и невыносимо едким запахом переваренной ресторанной еды и дорогого алкоголя. Самое паршивое, что досталось не только сиденьям и полу «Волги» — Настя умудрилась качественно залить мой пиджак и брюки.

Сергей резко ударил по тормозам, так что шины жалобно взвизгнули на гололёде. Он обернулся назад, и его лицо выражало смесь брезгливости, ярости и холодного ужаса перед тем, что ему теперь придётся отмывать эту правительственную машину.

— Твою мать... — процедил водитель, глядя на этот кошмар. — И куда её теперь такую везти? Домой к родителям? Да её отец с дедом с говном сожрут. Да и меня вместе с ней.

Я быстро оценил масштабы катастрофы. Везти дочку высокопоставленных родителей и внучку полковника КГБ в таком скотском виде в её элитную квартиру было чистым самоубийством для всех нас. Пётр Васильевич, может, и любил внучку, но за подобный позор на глазах у соседей и коллег спустил бы с нас шкуру без наркоза.

— Домой к ней нельзя, — твёрдо сказал я, пытаясь оттереть рукавом пиджака самые крупные брызги. — Вези ко мне. Моя квартира тут ближе. Там её отмоем, приведём в чувство, а утром решим, что делать.

Сергей коротко глянул на меня в зеркало заднего вида, взвешивая варианты, тяжело вздохнул и крутанул руль, разворачивая машину в сторону моего двора.

Через десять минут мы уже волокли мычащую и практически невменяемую Настю по тёмному подъезду. Ввалившись в мою квартиру, я первым делом потащил её в ванную. Сергей зашёл следом, брезгливо держась в стороне от этого эпицентра гастрономического бедствия.

— Помогай, чего стоишь, — скомандовал я ему, скидывая испорченную куртку прямо на пол прихожей. — Надо быстро снять с неё всё это грязное шмотьё, пока оно окончательно не пропиталось.

Действовал я исключительно на автомате, с холодной практичностью человека, который в своей прошлой жизни не раз сталкивался со всеми проявлениями человеческой физиологии. Во мне сейчас не было ни капли мужского интереса или дешёвой похоти — только голая медицинская целесообразность и дикое желание поскорее прекратить этот кошмар.

Мы быстро, не церемонясь, стянули с мычащей Насти испачканную кофту и юбку, оставив её в одном нижнем белье. Я вытащил из шкафа чистую, пахнущую свежестью простыню и плотно, как младенца, завернул в неё девчонку.

— На, держи, — я протянул ей стакан тёплой воды, в которой предварительно развёл пару кристаллов марганцовки. Слабо-розовый раствор — лучшее проверенное советское средство при жёстких отравлениях. — Пей. Всё пей, до дна, Настя. Тебе надо прочистить желудок.

Она послушно, всхлипывая и давясь, выпила тёплую воду с характерным металлическим привкусом. Практически сразу её снова скрутило. Мне пришлось крепко держать её за плечи одной рукой, а второй придерживать её волосы над унитазом, пока её организм со свистом избавлялся от остатков ресторанного ужина. Сергей всё это время молча стоял в дверях ванной, скрестив руки на груди и внимательно наблюдая за каждым моим движением. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.

Наконец Настя бессильно обмякла, тяжело и прерывисто задышала. Её кожа стала мертвенно-бледной, губы посинели

— Всё... — прошептала она, закрывая глаза. — Больше... больше не могу... спать хочу...

— Этот труп надо оставить здесь, в спальне, — спокойно сказал я Сергею, помогая Насте подняться и практически на руках перенося её на мою кровать. — Пусть отсыпается. А я в зале на диване перекантуюсь.

Сергей зашёл за мной в комнату, подождал, пока я укрою девчонку тёплым одеялом, а затем подошёл ко мне вплотную. Его лицо было каменным, а в серых глазах застыла вполне конкретная, смертельная угроза.

— Пахомов, — негромко, но очень веско процедил он, буравя меня взглядом. — Если ты с ней переспишь... Если ты хоть пальцем её тронешь, пока она в таком состоянии... Ты труп. Слышишь меня? Из-под земли достану и закопаю. Лично.

Я посмотрел на него снизу вверх. Мой взгляд был абсолютно спокойным, холодным и уверенным. Я слишком хорошо знал цену таким угрозам и слишком много повидал в своей жизни, чтобы пугаться взгляда штатного оперативника.

— Сергей, — тихо, но с железными нотками в голосе ответил я. — Запомни одну простую вещь: я никогда не гажу в ту тарелку, из которой ем. Понял меня? Настя для меня — просто пьяная глупая девчонка, которой сейчас плохо. И уж точно не объект для моих мужских интересов. Так что иди спать спокойно. Машину только свою отмыть не забудь.

Сергей долго, секунд десять, вглядывался в моё лицо, пытаясь найти в моих глазах хотя бы намёк на ложь или страх. Но не нашёл ничего, кроме усталости и абсолютной уверенности. Он едва заметно, уважительно кивнул головой, развернулся и бесшумно вышел из квартиры, закрыв за собой замок.

Я тяжело вздохнул, глядя на спящую Настю, и побрёл в ванную отмывать собственные вещи.

Но на этом весёлая ночь только начиналась.

Оказалось, что марганцовка сделала своё дело лишь наполовину. Уже через час Настя проснулась от очередного приступа тошноты и мне снова пришлось тащить её, завернутую в простыню, в туалет. Её трясло мелкой дрожью, зубы стучали, она плакала, жаловалась на дикий холод и просила пить.

— Пить... водички... пожалуйста... — шептала она, цепляясь за мою руку своими холодными, тонкими пальцами.

Я приносил ей чистую воду, отпаивал мелкими глотками, укутывал вторым одеялом, вытирал холодный пот с её лба и снова тащил в туалет, когда её организм в очередной раз взбунтовался. Эта карусель продолжалась практически всю ночь. Я чувствовал себя дежурным врачом в приёмном покое инфекционки, смывая за ней унитаз, вытирая пол и меняя испачканные полотенца. В эти моменты во мне не было никакой злости или раздражения — только глухая, привычная по прошлой жизни покорность обстоятельствам. Надо сделать — значит, делаем.

Только ближе к пяти часам утра Настя окончательно успокоилась. Её дыхание выровнялось, на щеках появился слабый, здоровый румянец, и она наконец-то погрузилась в глубокий, целительный сон без кошмаров и позывов к рвоте.

Я обессиленно побрёл в зал, буквально рухнул на старенький диван на котором медленно проступали первые лучи холодного московского рассвета. Всё тело ломило от усталости, голова гудела, а в горле пересохло.

Я повернул голову к окну, за которым медленно разгоралось блёклое зимнее утро.

«Слава богу, сегодня суббота... — подумал я, закрывая глаза и медленно проваливаясь в глубокий, тяжёлый сон. — В институт тащиться не надо. Хоть высплюсь...»