Тот, кто хоть раз пробовал вставать на горные лыжи, отлично знает: самое опасное на первых порах — это скорость. Вроде ты только слегка оттолкнулся палками, просто хотел немного покатиться, почувствовать снег, и вдруг — бац! — склон резко уходит круто вниз. И вот ты уже мчишься во весь опор, ветер свистит в ушах, а гора разгоняет тебя всё быстрее и быстрее, и остановить этот спуск уже невозможно.

Именно так события понеслись и у меня.

Однокомнатную квартиру в Москве я получил уже через месяц.район измайлово Новенькие «Жигули» замерли в выделенном гараже ещё через два. Информация по диверсионной программе Ветрова, которую я выдал на той ночной встрече, произвела в верхах эффект разорвавшейся бомбы.

Пётр Васильевич и Аркадий после того разговора просто исчезли с радаров — в органах закрутилась такая махина проверок и передела сфер влияния, что им было явно не до чаепитий со мной. Но надо отдать должное: свои обязательства они выполнили сполна. И квартира, и машина пришли по каналам Аркадия без единой задержки.

Вот только с водительскими правами вышла заминка. Мне весьма прозрачно намекнули, что в семнадцать лет за руль официально меня никто не посадит — законы СССР даже для КГБ оставались законами. Так что изволь дождаться совершеннолетия и сдавать сам. А до моих восемнадцати оставалось ещё долгих полгода…

Москва начала стремительно ускоряться, и я разгонялся вместе с ней.

Откровенные статьи про проституцию, наркоманию и рокеров на страницах газет уже никого не удивляли. Первые санкционированные митинги, длинноволосые хиппи на Арбате, споры о вере в Бога — всё это больше не пугало и не отталкивало советского человека. Общество жадно впитывало свободу.

И только нелегальный, теневой бизнес пока всё ещё сидел тихо, как мышь под веником, не решаясь высунуть нос на свет. Оно и понятно: цеховики и фарцовщики — народ тёртый, жизнь их научила осторожности. Власть им не раз показывала «кузькину мать» с реальными расстрельными статьями.

Но даже там, в подпольной тени, уже прорастали первые советские Рокфеллеры и Ротшильды. Время Перестройки, которое я помнил по истории, с каждым днём всё глубже оскаливалось и показывало свои настоящие хищные зубы.

Вопрос денег встал очень жёстко. Квартиру я получил абсолютно пустую, и, прикинув, что на минимальное обустройство мне потребуется тысячи две, не меньше, я откровенно приуныл. Москва уже тогда была городом весьма дорогим.

Но зато в квартире, как ни странно, уже стоял телефон. Тупо забрав раскладушку и пару стульев из квартиры внука Петра Васильевича, а также прикупив какой-то простенький стол, я окончательно перебрался в свой новый дом .

Каждый вечер, сидя над учебниками и зубря предметы, я по сто раз на дню натыкался взглядом в телефонный аппарат. Он почему-то казался мне единственной ниточкой, связывающей меня с Мариной. В конце концов, не выдержав, я заказал межгород на одно из воскресений — рассчитал так, чтобы у неё в Хабаровске было часов двенадцать дня.

Трубку сняли почти сразу. Послышался сухой,клик, и из динамика донёсся ровный, хорошо поставленный голос её матери:

— Да, я вас слушаю.

— Здравствуйте... — я слегка откашлялся. — А Марину можно к телефону?

Пауза. Короткая, отмеренная — ровно такая, чтобы я успел понять, что меня узнали.

— Здравствуйте, Игорь, — произнесла она наконец, и вежливость в её голосе была холодной, как мрамор в парадной. — Марины нет дома. И, если позволите, я скажу вам то, что должна была сказать ещё осенью. Вы взрослый мальчик, вы поймёте.

— Я вас слушаю, — глухо ответил я.

— У Марины сейчас всё складывается очень хорошо. Очень. Она наконец успокоилась, вернулась к занятиям, и рядом с ней появился человек, который относится к ней с должным уважением. Врач. Из хорошей семьи, с положением, со сложившимся будущим. Я не буду говорить о вас ничего дурного, Игорь, я вас, в сущности, совсем не знаю. Именно поэтому я и говорю то, что говорю.

Я молчал. Она восприняла это как разрешение продолжать.

— Вы ведь и сами всё понимаете. Вам семнадцать. У вас нет ни специальности, ни жилья, ни ясного представления о завтрашнем дне. Я вас в этом не упрекаю — в вашем возрасте это совершенно естественно. Но у Марины, в отличие от вас, есть что терять. И я не позволю ей потерять это второй раз. Один раз она из-за вас уже чуть не бросила институт.

— Я просто хотел...

— Я знаю, что вы хотели, — мягко перебила она, и в этой мягкости было что-то невыносимое. — Вы хотели услышать её голос. Это очень по-человечески. Но подумайте, будьте любезны, не о себе, а о ней. Она только-только собрала себя. Один ваш звонок — и всё начнётся заново: слёзы, бессонница, разговоры до трёх ночи. Вы этого добиваетесь? Вы её любите — или себя рядом с ней?

Я не нашёлся, что ответить. А она уже заканчивала — так же ровно, без единой лишней ноты:

— Я вас очень прошу. Не звоните сюда больше. Не как враг, поверьте, — как человек, который желает добра вам обоим. Всего вам доброго, Игорь. Я искренне надеюсь, что у вас всё сложится.

Она положила трубку — аккуратно, без стука, точно на рычаг. Куда хуже, чем если бы швырнула.

Межгородская линия отозвалась частыми, тоскливыми гудками. Но за долю секунды до этого — сквозь тысячи километров проводов и шуршание эфира — из глубины хабаровской квартиры отчётливо и громко донеслось:

— Мама... Кто это?

Сердце сжалось так дико, с такой сухой, давящей болью, что на секунду стало просто страшно. Перехватило дыхание, будто в грудь вогнали стальной клин.

Я стоял посреди чужой, звенящей пустотой комнаты и смотрел вокруг. На голые стены, на стоящую в углу одинокую раскладушку, на лежащую на полированном столе связку тяжелых холодных ключей — от квартиры, от новеньких «Жигулей», от собственного гаража... Мечта любого советского человека. Мерило невероятного успеха.

Я стоял — и отчетливо, до тошноты понимал: мне это не надо. Вся эта мишура, все эти подарки от КГБ, эта квартира — мне ничего этого не надо! Без того единственного, родного голоса на том конце провода, который я только что слышал сквозь шум помех, мне всё это на хрен не сдалось. Всё обесценилось за какую-то долю секунды.

Я бессильно опустился на табурет возле окна и уставился в темноту за стеклом. А окно отсвечивало длинными, размытыми полосами — белыми огнями фар и алыми рубинами задних фонарей редких машин, ползущих по ночной московской улице. И эти белые и красные сполохи на темном стекле казались единственной живой деталью в мертвой тишине

Я поднялся с табурета, подошёл к аппарату и снова набрал межгородскую телефонную станцию.

На этот раз соединили быстро — минут через десять.

— Баб, привет! — услышал я в трубке такой знакомый, родной и тёплый голос.

— Запиши мой новый номер... Да, бабуль, это уже мой постоянный телефон. В Москве. Надолго.

— Да нет, бабуль, питаюсь я нормально, не переживай...

…Через два дня они появились. У Аркадия был раздосадованный, скисший вид, у Петра Васильевича — скорее удивлённый.

Они позвонили в дверь, когда я сидел на раскладушке и прямо из эмалированной миски уплетал макароны по-флотски.

Переступив порог, визитёры обнаружили из мебели только стул возле окна. Оба, одетые с иголочки, смотрелись не ко двору на фоне звенящей пустоты моих новых хором.

— Есть будете?

Оба посмотрели на миску, оглядели комнату и синхронно качнули головами.

— Как успехи?

— Да не очень, — пробурчал Аркадий, садясь на единственный стул и расстёгивая пальто.

— Да говори как есть, — вставил Пётр Васильевич. — Прокатили его наверху. Красиво, по всем правилам.

— Пока речь шла про брак и локальные сбои, никому дела не было, — Аркадий сжал кулаки. — Копай, веди разработку. А как выяснилось, что это программа всесоюзного масштаба, да ещё с выходом на агентуру, — тут же набежали лампасы. Дело, говорят, тебе не по чину, допуск не тот. Создали комиссию Центрального аппарата. Меня оставили привлечённым специалистом. На подхвате.

— В конторе всегда так, — усмехнулся Пётр Васильевич. — Пока картошку копаешь — незаменим. А как ордена замаячили — отойди, парад принимают другие погоны.

Я поставил миску на подоконник.

— Аркадий, ты же нелегал?

Он поднял голову.

— В смысле?

— Ну ты же двадцать лет за границей отработал. Ты бы источнику дал вывалить всё разом? Или по частям, глядя, что взамен дают?

— По частям, конечно, — буркнул он. И осёкся.

Помолчал. Расстегнул верхнюю пуговицу — жарко ему стало.

— Так то источник, — сказал он наконец, уже без прежней уверенности. — А то своя контора.

— Ага, — кивнул я. — В том и дело.

— Ты меня работать учить будешь? — вскинулся он.

— Тебя учить — только портить. Ты в своём деле разбираешься, я нет. — Я подошёл к плитке, налил себе чаю. Грузинский, дрянь редкостная, но другого в магазине не было. — Я про другое. Ты со своей конторой по одним правилам играешь, а она с тобой — уже по другим. Ты просто пока не заметил.

— Это ты к чему?

— К тому, что у вас как было? Есть система, ты в ней, всё понятно. Подвинули — обидно, но не смертельно, подождёшь, вернёшься. А дальше будет так, что ждать станет негде. Никакой системы, никаких правил. Только то, что сам в кулаке удержал.

Пётр Васильевич хмыкнул:

— То есть все друг друга жрать начнут?

— Не жрать. Просто каждый за себя. — Я отпил и скривился. — Люди-то те же самые останутся. Просто раньше человек не брал чужое, потому что боялся и потому что нельзя. А когда бояться станет нечего и «нельзя» отменят — возьмёт. И сам себе объяснит, что он в своём праве.

Аркадий смотрел на меня уже спокойнее.

— Ладно. И что я должен был сделать?

— Дать им Украину. Без всесоюзного масштаба, без агентуры. Пусть проверят. Подтвердилось бы — они бы сами к тебе пришли за продолжением. И вот тогда бы ты условия ставил.

Он помолчал. Потом хмыкнул, невесело.

— Я так с французами пятнадцать лет работал.

— Ну вот.

— Дожил, — он покачал головой. — Со своими надо как с французами.

— Не со своими. Просто своих скоро не останется. — Я пожал плечами. — Ты, кстати, не сильно расстраивайся. Комиссия ваша всё равно ничего толком не докопает, а через пару лет им будет вообще не до того.

— Так что теперь — сидеть и ждать у моря погоды? — с досадой проворчал Аркадий.

— Эх, Аркаша, Аркаша... — тяжело вздохнул Пётр Васильевич, покачав головой. — А я-то всё думал, почему Игорёк тебе вот так сразу всю информацию выложил? И только сейчас до меня дошло: тебе просто необходимо было вот так по носу щёлкнуть. Чтобы ты наконец понял, что времена изменились. Да и мне, старому, тоже полезно это понять...

Я посмотрел на полковника и неопределённо пожал плечами:

— Ну, так далеко я в своих планах не заходил, Пётр Васильевич. Но вот то, что вы ещё до старта, на берегу, не договорились — кто вы, куда идёте и зачем — вот это да, видать сразу.

Пётр Васильевич долго и молча смотрел на меня, будто пытаясь прожечь взглядом насквозь, а затем резко повернулся к другу:

— Скажи мне, Аркаша... А квартира-то эта — чистая? Нас тут не слушают?

— Обижаешь, Василич! — даже оскорбился Аркадий. — Я её вообще для себя держал... Ну, ты сам понимаешь.

— Ну да, ну да, — иронично ухмыльнулся полковник. — Гимнасток тискать.

Аркадий лишь смущённо развёл руками и неопределённо крякнул. Пётр Васильевич снова перевёл взгляд на меня, и лицо его стало предельно серьёзным.

— Скажи мне, Игорь... Ты действительно хочешь валить отсюда? Или всё-таки?..

— Честно? — я откинулся назад, упёршись спиной в холодную стену. — Я уже и сам не знаю. Сначала — да, железобетонно хотел. Но кое-что изменилось.

— Что именно?

— Пётр Васильевич, ну это как-то... — попытался уклониться я.

— Нет, Игорёк, уже нет! — перебил меня полковник. — Ты сам только что сказал: надо на берегу решать. И я же вижу, что тебя что-то изнутри гложет. Что-то появилось такое, что держит тебя здесь, в этой стране, от которой ты так рвался удрать. Так вот я у тебя прямо и спрашиваю: ты сам-то, сынок, чего от этой жизни хочешь?

— Ну, для этого надо сначала полностью все точки над «i» расставить и раскрыть карты, — ответил я. — А вы сами до сих пор в непонятках: кто из вас командир, кто прикрытие, а кто разведка. Я-то вам свой секрет вообще со психу выложил, и до сих пор не уверен, что надо было. Хотя, с другой стороны... Скоро из всех телевизоров на людей столько всякого дерьма поплывёт, что моя история о будущем вам сухой математикой покажется.

Аркадий растерянно переводил взгляд с меня на Петра Васильевича и обратно, молча переваривая услышанное.

— Ну да, патовая комбинация, — вздохнул полковник, не сводя с меня внимательного взгляда. — Без тебя мы действительно много упустим и набьём кучу лишних шишек. С тобой работать было бы в разы легче. Но вот... Ладно, твои варианты? Чего ты хочешь?

— Двадцать пять процентов прибыли — и только за интеллектуальный вклад, — прямо заявил я. — То есть за идеи, информацию и аналитику. Но если я нахожу тему, которую берусь полностью прокрутить сам, а от вас требуются только ресурсы и подстраховка нашего общего дела — тогда моя доля пятьдесят.

Пётр Васильевич хитро ухмыльнулся, прищурился и покачал головой:

— Нет, сынок... Так дело не пойдёт.

Я лишь хмыкнул про себя: «А у полкана голова-то соображает... Мгновенно просчитал, кто в этой схеме окажется главным».

Я спокойно продолжал смотреть на полковника.

— И как же у вас принято делить?

Я помолчал, дерзко держа паузу. Что-что, а переговоры я вести умел — жизнь в жестком бизнесе научила.

— Да б***ь! — не выдержал Аркадий, эмоционально переводя ошарашенный взгляд с меня на Петра Васильевича и обратно. — Вы вообще на каком языке говорите?!

— Тем более Аркадий ещё даже не знает, о чём речь, — я неопределенно пожал плечами. — . Так что вы сначала вдвоём между собой решите: кто вы, куда идёте и как делите.

— Петя, ты, твою мать, скажешь мне наконец, о чём речь?! — Аркадий окончательно закипел.

— Скажу, Аркаша, скажу... — тяжело вздохнул Пётр Васильевич.

И тут полковник стал выдавать такое, от чего я окончательно понял: я выбрал правильную сторону.

— А дела у нас такие, Аркаша, — веско, с паузами произнёс Пётр Васильевич. — У парня есть секрет. И стоит этот секрет очень дорого... Гораздо дороже, чем то, что он тебе успел рассказать.

— Ну?.. — у Аркадия аж глаза заблестели от вспыхнувшего жадного азарта.

— Баранки гну! Что такое «интеллектуальная собственность», ты понимаешь?

Аркадий молча кивнул — всё-таки высшее юридическое образование за плечами имелось, терминологию он знал.

— Так вот: пока я несу за него ответственность и пока я его привёл — он моя интеллектуальная собственность! — твёрдо отрезал Пётр Васильевич.

Аркадий от такой наглости аж хрюкнул:

— Петя, да мы же с тобой друзья с...

— Аркаша, закрыли тему! — перебил полковник, подняв ладонь. — Говорим по существу. С твоей стороны сейчас — что?

— Ну... — Аркадий замялся, но быстро собрался. — Выход на деньги, на зарубежные технологии. Ну и наличка есть, немного...

— А у меня — выход на нужных людей здесь. И на тех людей, которые умеют правильно держать в руках оружие. И деньги тоже есть, — холодно и чеканно произнёс Пётр Васильевич.

Я с нескрываемым интересом наблюдал за рождением будущих акул и олигархов российского бизнеса. И если раньше я делал основную ставку на Аркадия, то теперь чётко осознал: передо мной сидел человек совершенно иного масштаба. В своей прошлой жизни я с такими просто не мог пересечься. Я видел перед собой настоящего «серого кардинала» — из той самой породы, что и рулила всей страной в лихие девяностые.

Снова зависла пауза.

Пётр Васильевич внимательно посмотрел на меня:

— Ну так, сынок?..

— Я так понимаю, завод на Урале — это будет тренировка «на кошках»?

Вспомнив гайдаевскую комедию, Пётр Васильевич усмехнулся:

— Да, Игорь. Я долго запрягаю, но быстро еду. Так как?

Я встал и подошёл к нему вплотную, глядя прямо в глаза. Я искал и не находил там фальши — видел только безудержное желание человека жить полной жизнью, быть хозяином ситуации и крупным игроком.

Ну что же- подумал я -за долю малую я буду иметь в десять раз больше чем на одном заводе.

— Тогда так: мои десять процентов. Я ничего официально не подписываю, остаюсь только советником.Мои проценты закрепляются за фирмой открытой в Щвейцарии. Плюс золотой парашют при выходе, — я усмехнулся. — В виде недвижимости в Европе или закрытого счёта на третье лицо, которое я укажу.

У Петра Васильевича глаза моментально вспыхнули хищным азартом.

— По рукам! — он первым протянул мне широкую ладонь.

— Петя, ты мне объяснишь, что вообще происходит?! — жалобно протянул Аркадий, переводя взгляд с одного на другого.

— Потом, Аркаша... Потом.

Ох не прост Петр . Ох не прост.

Кстати место в глазном институте подойдет ?-хитро подмигнув спросил Петр Васильевич