…Дорога была ровная. Лишь изредка машину, когда она спускалась с пригорка или проезжала по мостикам, подбрасывало вверх. Мы высоко подпрыгивали на кожаном сидении. Шофёр Сеня подшучивал над нами:
— Держитесь за землю, не улетите.
Очень хорошо ехать на машине вечером. Края облаков подёрнуты ослепительно ярким розоватым светом заходящего солнца. Дорога то спускается вниз, то взбирается вверх, то идёт открытым местом, то перерезает тайгу.
Стало смеркаться. Высоко в небе зажглись первые звёзды. Степан Тимофеевич вынул из кармана трубку и закурил. Шофёр включил фары. Яркий сноп электрического света стал выхватывать из темноты различные неожиданные вещи: то куст, то стог свежескошенного сена, то стоящий возле обочины прицеп. Изредка мы встречали колхозников, которое, очевидно, ездили в город. Лошади замедляли шаг, ослеплённые ярким светом фар.
Мало-помалу меня стало укачивать, и я задремал. Разбудил меня незнакомый басовитый голос:
— Вы правы… Места наши самые богатые. Взять хотя бы наш район. И полеводством заниматься можно, и животноводством. Приложить руки — сады на нашей уральской земле зацветут… А ископаемых сколько. Вот вчера пришёл ко мне в кабинет парнишка и положил на стол зелёный камешек. Что бы, вы думали, это оказалось? Волконскоит — прекраснейшая натуральная краска зелёного цвета.
Я приподнял голову. Волька и Никита во все глаза смотрели на говорившего. Заметив, что я проснулся, наш новый попутчик спросил:
— Ну как, сны, небось, снились?
— Нет, — ответил я.
— Плохо! — сказал незнакомец и, щёлкнув крышкой портсигара, стал закуривать. Спичка горела совсем недолго, но я успел разглядеть его. Это был худощавый человек, среднего роста, в брезентовом плаще. На коленях он держал военную полевую сумку.
У нашего попутчика было утомлённое лицо. «Спит мало и, наверно, много работает», — подумал я.
— Значит, сны не снились? — еще раз переспросил меня незнакомец, и лёгкая усмешка прозвучала в его голосе.
— А вот мне в твоём возрасте, когда, бывало, возвращались с отцом из города к себе в деревню, по дороге всяческие сны снились. То я вижу себя лётчиком, то шофёром, то агрономом. Хорошее дело человеческая мечта: и жить и работать с ней легко.
Он принялся расспрашивать Вольку о нашем пионерском лагере, об экспедиции, отправившейся в тайгу. Мы рассказали о том, как наши пионеры помогли колхозу в прополке, о волькиных изобретениях и даже о том, как снимали стереофильм. Рассказали мы и о цели нашей поездки в райцентр.
— А лампу я вам помогу достать, — сказал он. — Заходите ко мне.
Нам с Волькой было интересно узнать, с кем мы разговариваем, но спросить постеснялись.
— Это секретарь райкома партии Агеев Владимир Николаевич, — шепнул мне Никита.
Долго длился разговор. Владимир Николаевич смеялся над нашими неудачами, хвалил нас за то, что мы выдумываем такие интересные вещи.
Уже начало светать, когда машина появилась на улицах районного центра. Мы вышли возле Дома колхозника, а шофёр повёз секретаря райкома домой.
…Солнце стояло высоко, когда я проснулся. Степана Тимофеевича в комнате уже не было. На столе лежала записка:
«Я ушёл в райисполком, затем пойду в райком партии к Агееву. Он обещал помочь достать радиолампу… Не бранитесь, что я не взял вас с собой. Вы крепко спали, не мог разбудить».
Я принялся расталкивать Вольку и Никиту.
— Эх, вы, засони. Степан Тимофеевич уже ушёл.
Волька и Никита тотчас же проснулись и стали быстро одеваться.
— Куда мы пойдём? — спросил я.
— Я думаю, в райисполком нам идти незачем, — подумав, сказал Никита. — Наверняка Степан Тимофеевич теперь в райкоме партии.
Мы вышли из Дома колхозника и направились к кирпичному зданию райкома. Поднявшись на второй этаж, мы остановились возле обитой клеёнкой двери, на которой висела табличка: «Первый секретарь».
— Вы к товарищу Агееву? — спросила нас женщина, сидевшая за столиком перед дверью.
— Ага!
— Не «ага», а «да», — поправила она Никиту и добавила: — Придётся немножко подождать. Сейчас у Владимира Николаевича на приёме директор хлебозавода.
Мы сели на диван.
Женщина стала перебирать какие-то бумаги, затем посмотрела на нас и спросила:
— А вы не из колхоза «Новая жизнь»?
— Оттуда, — отозвался Никита.
— Меня относительно вас товарищ Агеев предупреждал.
В это время раскрылась дверь кабинета и оттуда вышел бородатый мужчина в керзовых сапогах, брюках галифе и гимнастёрке.
— Заходите, — пригласила нас женщина.
Увидев нас, Агеев встал и пожал каждому руку.
— Здравствуйте, здравствуйте. А вы, наверно, обижаетесь на меня, что не дал вам спать. Не выспались? Что ж поделаешь, у меня такая привычка знакомиться с людьми в дороге. Ведь разговоры в пути получаются откровеннее. Не так ли?
— Так, — поддакнул Волька.
— Присаживайтесь, что же вы стоите, — заговорил секретарь. Он ненадолго вышел из кабинета, а затем, возвратившись, озабоченно спросил нас, кушали мы или нет.
— Кушали, — соврал Никита.
Владимир Николаевич лукаво посмотрел ему в глаза и рассмеялся:
— А глаза голодные. Так ведь? Проснулись, Степана Тимофеевича не обнаружили, ну и кинулись на поиски… Ничего, это дело мы сейчас поправим… Я тут послал купить кое-что.
— Зачем, — начал было Волька. — Да мы…
— Не забывайте, вы у меня в гостях. И долг хозяина — угощать вас. Вот покушаем и будем звонить в радиоузел, чтобы дали радиолампу.
В кабинет вошла та самая женщина, которая в приёмной разговаривала с нами. Она положила на стол какой-то свёрток. Агеев извинился, что побеспокоил её, поблагодарил. Женщина вышла.
Владимир Николаевич принялся делить на равные части жирную краковскую колбасу и булочки. Отказываться было неудобно.
— А вы приезжайте к нам в лагерь, — сказал Волька, пережёвывая мягкую булку. — Мы будем очень рады.
— Может быть и приеду, — ответил Агеев. — Я иногда бываю в этом колхозе.
— А как же насчёт лампы? — напомнил Волька.
Владимир Николаевич крутнул ручку телефона.
— Дайте радиоузел, — попросил он… Это Григорий Петрович? Говорит Агеев. У тебя есть усилительные лампы? — Секретарь назвал три лампы. — Говоришь, есть? Так! В радиоузле колхоза «Новая жизнь» такая лампа вышла из строя. Можешь ли ты дать? Можешь? Вот хорошо… Сейчас к тебе подойдут ребята с запиской от меня… Что? Боишься давать?.. Не разобьют! Они же понимают, что это ценная радиолампа… Так я посылаю… Нет, не беспокойся, беру на свою ответственность.
Агеев подошёл к столу, написал на листочке несколько строк.
— Идите в радиоузел. Спросите там Григория Петровича Зайцева. Он вам даст радиолампу. Только смотрите не разбейте, я слово дал.
Радиоузел находился в двухэтажном здании конторы связи. Радиотехник Зайцев оказался маленьким сухощавым человеком; он прихрамывал на одну ногу.
Мы объяснили ему, кто мы такие, подали записку от секретаря райкома. Зайцев надел очки, внимательно прочитал записку и, глядя поверх очков, спросил:
— Сейчас вам нужна лампа?
— Конечно, сейчас!
Радиотехник ушёл в соседнюю комнату. Мы слышали, как там шелестела бумага. Через минуту Зайцев вынес большой свёрток.
— Расписочку, — попросил он. — Сами знаете, лампа дорогая.
От имени колхоза «Новая жизнь» расписку написал Никита. Он старался, чтобы документ вышел серьёзнее, и поэтому свою фамилию «Рощин» вывел с большим хвостом и с несколькими росчерками.
— Прямо как Хлестаков расписываешься, — сказал ему Волька.
— Почему именно как Хлестаков? — обиделся Никита. — Ведь его придумал Гоголь. Почём ты знаешь, как Хлестаков должен расписываться?
— Вот потому и знаю, что его придумал Гоголь, — ответил Волька.
— Совершенно правильно, — вдруг вмешался в разговор Григорий Петрович Зайцев! — У Гоголя так всё написано, что не только как расписываться человек должен, но и как он себя вести будет — знаешь… Я Гоголя двадцать лет читаю и перечитываю. Стоющий писатель! Ничего не скажешь.
Радиолампа была большая, и мы несли её с большими предосторожностями.
По дороге мы встретили Степана Тимофеевича. Он был озабочен.
— Понимаете, что получается, — начал он. — Мне придётся сегодня выехать в Красногорск. Машины, оказывается, наш колхоз должен получать там… Вы, я думаю, подождёте меня. Я же быстро вернусь: через день-два…
Волька запротестовал. Сегодня вечером нас будут вызывать участники похода, и мы во что бы то ни стало должны быть в лагере.
Степан Тимофеевич задумался.
— Ладно. Если так, пойдёмте на базу сельхозснаба. Авось, найдём попутчика до нашего колхоза… Там шофера всегда собираются.
Но попутчика до колхоза не нашлось. Лишь один шофёр ехал в нашем направлении, но на полпути он сворачивал в сторону. Всё-таки мы решили ехать с ним.
— Ничего, — сказал Никита, — свет не без добрых людей. Была бы голова, до дома доберёмся.
…Светит солнце. Большое и жаркое, оно стоит над самой головой. Кажется, что у него рыжая борода, и такая яркая, даже больно смотреть. Где-то высоко-высоко звенит жаворонок. Лишь с трудом можно различить крохотную точку.
Наша машина идёт мимо колхозных полей и перелесков. Мы сидим в кузове. Километрах в четырёх от районного центра за поворотом дороги показался зелёный вагончик. Возле него лежат вёдра, насосы и поодаль стоят огромные железные бочки.
— Это полевой стан трактористов, — объясняет Никита.
…Машина мчится по ровной широкой дороге. Ветер летит ей навстречу. Вот впереди блеснула речка, дорога повернула — и показалось село.
— Мне здесь сворачивать в другую сторону, — предупредил шофёр, выглядывая из кабинки. Он остановил машину посреди улицы и высадил нас.
— Голосуйте, ребятки! — напутствовал он. — Чуть покажется машина — руку вверх. Шофера здесь люди хорошие, обязательно помогут…
— Спасибо, — поблагодарил его Волька.
Когда машина скрылась за поворотом, Никита с футляром в руках (в нём лежала радиолампа) направился к брёвнам. Мы поплелись за ним.
Солнце пекло так, что на брёвнах выступила смола. Волька первый догадался смастерить из лопухового листа нечто наподобие шлема. Никита и я сделали то же самое.
Говорить не хотелось, и не знаю, сколько мы просидели так, молча, как вдруг послышался шорох, и я, обернувшись, увидел мальчишку, который с трудом протискивался через лаз, проделанный в заборе.
— Ай-ай-ай! — запищал кто-то за спиной. Это кричала девчонка, выглядывавшая из окна дома на другой стороне улицы. — Как тебе, Сенька, не стыдно воровать морковь? А ещё пионер.
Мальчишка погрозил ей кулаком и подошёл к нам.
— Это ты Сенька? — спросил Никита.
— Я…
— Ты пионер? — поинтересовался Волька.
— Пионер.
— Слышишь, что про тебя говорят?.. Зачем же ты морковь воруешь?
— Вздуть его надо, вот что, — вставил Никита.
Мальчишка не сразу нашёлся, что ответить.
— Зачем же меня дуть? — заговорил он, переминаясь с ноги на ногу. Его веснушчатое лицо вдруг покраснело, а широкие уши стали словно кумачёвые.
— Морковь воровал? — продолжал допрос Волька.
— Да, — грустно ответил паренёк. — Так я же свою морковь воровал. Сам садил, сам выращивал, сам её каждый день поливал…
— Постой. Ты что-то путаешь. Как это можно самому у себя воровать?
— От скуки я, — быстро заговорил паренёк, немножко заикаясь. — Ведь скучно и мне, и деду Евстифею. Он в колхозе работать не может — старый, едва ходит. И всё ему кажется, что кто-то на огород наш лазает морковь воровать… Да это ерунда. Кому нужна его морковь… А вот дед пойдёт в баню, сядет у окна и ждёт, не покажется ли кто… А я мечтаю в армии разведчиком быть. Ну и ползаю по бороздам по-пластунски… Вроде как бы манёвры получаются.
— Хороши манёвры! — усмехнулся Волька. — А неужели дед у тебя такой жадный, что даже моркови не даёт?
— Нет. Прихожу на огород и ем всё, что мне вздумается: морковь, горох, огурцы — сколько хочу.
— Так чего же она орёт, вором тебя обзывает? — показал Никита на девчонку.
— Она на деда работает. Дед её всё время горохом кормит да ягодами, а она ему за это выслеживать помогает.
— Но ведь ты же в доме тоже вроде хозяина, — вмешался Волька. — Почему же она кричит?
— Скучно ей, потому и орёт! А скука у нас тут зелёная.
— Почему же скука? — спросил я Сеньку.
— Нюська, пойди сюда! — подозвал он девчонку.
Когда она уселась вместе с нами на брёвна, паренёк начал рассказывать.
— Вот вы удивляетесь, что у нас скука… А ведь пионерская дружина в нашем колхозе есть и пионервожатая тоже. А вот скучаем. Ничего не поделаешь… Бывает, иногда собирают нас, пионеров, значит, так ведь опять же ради скуки.
— Как это ради скуки? — недоверчиво переспросил Никита.
— Ну, да разные мероприятия обсуждаем. Вот Нюська не даст соврать. Сколько мы мероприятий на лето наметили?
— Пятьдесят семь, — отозвалась Нюся.
— А выполнено сколько?
Нюся молчала.
— Ни одного не выполнено. А почему? — Сенька привстал. — Вместо того, чтобы выполнять, мы вновь их обсуждаем, эти мероприятия, да эти самые, как их, это словечко всё вожатая говорит, а я его и забыл.
— Коррективы, — подсказала Нюся.
— Ну, да, эти самые коррективы вносим. Поправки, значит. Так и лето проходит…
Сенька разговорился. Он изобразил в лицах, как проходят дружинные собрания, на которых «скука зелёная», а потом стал изображать взрослых: председателя колхоза, счетовода, животноводов. Неизвестно, сколько бы он ещё рассказывал, если бы вдалеке не загудела машина.
Мы выбежали на середину улицы и подняли руки. Машина остановилась.
— Вам куда? — спросил шофёр.
— В колхоз «Новая жизнь», — крикнули Никита и Волька.
Машина шла в том направлении, куда нужно было нам, но, не доезжая до нашего колхоза каких-нибудь семи километров, сворачивала в сторону.
— Поехали, — предложил Волька.
Волька и Никита вскарабкались в кузов, а я с футляром, где лежала радиолампа, залез в кабину. Мотор заревел.
Мы были рады, что скоро нашли попутную машину, но дорога портила настроение. Машина всё время то взлетала, то проваливалась, её швыряло из стороны в сторону. Я несколько раз больно ударился головой о крышку кабины.
«Как я не заметил этих ухабов, когда ехали в райцентр? — подумал я. — Спал, наверно…»
Машина бежала по берегу реки. Стайки белых облаков отражались в воде. Жар уже начал спадать. В кабину врывался ветер.
Я стал думать о том, что видел сегодня. Потом вспомнил Агеева, наших путешественников, которые, наверно, сейчас бродят где-нибудь в тайге, и так размечтался, что не заметил, как въехали в деревню.
Шофёр остановил машину посреди улицы.
— Так вы голосуйте! — посоветовал он.
Неподалёку от того места, где мы вышли из машины, была лужайка, и мы уселись на мягкую, пахучую траву. Волька вынул пакет с провизией, её разделили поровну.
Прежде бы мне никогда не съесть так много. А сейчас аппетит настолько разыгрался, что двух бутербродов не хватило, и я даже сильнее захотел есть.
На окраине деревни послышался пастуший рожок. Он всё приближался. Вскоре по улице, позвякивая бубенцами, медленно пошли коровы. Они смотрели на нас добрыми, равнодушными глазами.
Дело двигалось к вечеру. Волька забеспокоился:
— Можем опоздать к разговору с экспедицией! Что бы такое предпринять?
Глядя на Вольку, мы с Никитой тоже стали волноваться. Нам бы наверняка пришлось просидеть в деревне часа два, если бы не Никита.
Именно он увидел паренька, который шёл по улице и нёс на плече камеру. Она была больше тех, которые надеваются на колёса велосипеда. Никита дёрнул Вольку за рукав.
— Смотри, мотоцикл!
— Где? — удивился Волька и тотчас же всё понял.
Они с Никитой догнали паренька и принялись его уговаривать. Тот, выслушав их, кивнул.
— Значит, по рукам? — донёсся до меня голос Вольки.
Паренёк ещё раз кивнул.
Они подошли ко мне.
На колокольне пробило шесть раз. Глухие удары колокола тихо таяли в воздухе.
— Уже шесть часов? — спросил Волька.
— Да, — ответил паренёк.
— Опоздаем, непременно опоздаем.
Во дворе дома, где жил паренёк, стоял мотоцикл с коляской.
Гриша (так звали нашего нового знакомого) долил в бачок бензина, проверил мотор и предложил:
— Садитесь!
Это было просто сказать, но не так просто сделать. Разместиться втроем на мотоцикле трудно, а вчетвером — просто невозможно.
Никита, правда, удобно устроился: он сел на сидение позади Гриши. А вот мы с Волькой вдвоём в коляске (притом очень маленькой и узкой) никак не могли разместиться. Сначала Волька сел ко мне на колени, и я попросил, чтобы он поменьше на меня давил.
— Подумаешь, неженка, — буркнул он. — Давай садись ко мне на колени.
Но когда я сделал это, Волька взмолился:
— И почему у тебя ноги такие длинные! Никак не помещаются.
Ехали мы с огромной скоростью, так что всё мелькало вокруг. На повороте ветер сорвал с меня кепку. Пришлось останавливаться и подбирать её. После этого мы все сняли фуражки и спрятали их на дно коляски.
— Девятнадцать часов, тридцать минут, — посмотрев на часы, сказал Волька.
— Не успеем, — мотнул головой Никита.
— Должны успеть. — Гриша сел за руль, нажал на рычаг. Мотор заревел, и мы помчались вперёд ещё быстрее.
Вот уже виднеется село, где расположился лагерь. Вот свиноферма. Здесь крутой подъём в гору… Мотоцикл быстро взвился вверх. «А что, если мотор заглохнет?..» — пронеслось у меня в голове. Секунды две спустя мы уже на полной скорости ехали под горку. Вот и лагерь.
— Двадцать часов три минуты, — крикнул Волька и ринулся в красный уголок.
Когда мы вбежали в комнату, он уже настраивался на волну. Вера Степановна, увидев меня, показала место рядом с собой, на скамейке.
— Как съездили? — негромко спросила она.
Но тут из репродуктора послышался ромкин голос.
— Лагерь!.. Лагерь!.. Говорит Тайга… Говорит Тайга… Мы вас не слышим… Отвечайте!
— Слушаем! — крикнул Волька в микрофон. — Как слышно нас?
— Хорошо, — отозвался Гришин.
— Нашли экспедицию?
— Нашли, — отвечал Гришин. — Я тут тебе сюрприз приготовил. Сейчас будешь говорить с родственниками.
Гришин что-то тихо сказал, но что, мы так и не смогли понять. Вдруг зазвучал знакомый голос:
— Здравствуй, Воля!
— Валя, это ты? — крикнул Волька каким-то испуганным голосом.
— Я.
Мы с Волькой посмотрели друг на друга, и оба ничего не поняли.