В лагере начали готовиться в поход. Готовились все. Отрядные вожатые составляли списки вещей, которые необходимо с собой взять, распределяли продукты.
От желающих принять участие в походе не было отбоя. Они ходили хвостом за Сергеем Александровичем и ныли:
— Сергей Александрович! Сергей Александрович! Запишите меня.
Сергей Александрович принимался доказывать, что всем идти в поход невозможно, что лодок всего шесть, но эти доводы мало действовали.
Мы с Волькой целыми днями просиживали на радиоузле, но всё у нас не клеилось. Отремонтировали трансформатор у приёмника — оказалось, что сгорело сопротивление; когда устранили эту неисправность, выяснилось, что в ремонте нуждается усилитель. До самого вечера мы возились около усилителя с приборами, записывали их показания.
Окончательно отчаявшись, мы пошли к Сергею Александровичу и рассказали ему о наших неудачах.
— Радиоузел нужен колхозу, — сказал старший пионервожатый. — Очень нужен. Техник из райцентра приедет ещё не скоро. Я знаю, что вам хочется идти в поход, но, может быть, вы останетесь? Ведь узел вы обещали отремонтировать.
— Да, мы обещали, — нахмурился Волька, — и должны сделать.
Мы снова пошли в радиоузел, но по виду Вольки я понял, что ему очень хочется идти в поход.
— Что же делать? — говорил Волька. — Ведь я дал слово.
…Наконец, наступило утро, когда пионеры должны были двинуться в поход. Как сейчас помню горячее солнце над лесом, звонкие всплески воды, ребят в лодке.
Путешественники взяли с собой одну приёмно-передаточную радиостанцию, а одну оставили в лагере. Заведующим походной радиостанцией был назначен Гришин. Зная, что он не очень силён в радиотехнике, Волька особенно тщательно инструктировал его.
— Запомни, — говорил он Гришину, — сегодня в двадцать ноль-ноль первый разговор на волне семь с половиной метров. Не забудешь?
Сергей Александрович подал команду отчаливать и прыгнул в лодку, где уже сидел Герман Викторович.
— Счастливого пути! — закричали ребята, стоявшие на берегу.
Лодки тронулись и быстро скрылись за поворотом реки.
Мы с Волькой вновь направились в радиоузел, где нас поджидал Никита. Снова включили паяльник. Волька полез с ним за щит усилителя.
Несколько раз в этот день заходил к нам Степан Тимофеевич. Он объяснял свои неожиданные появления тем, что радиоузел нужен как хлеб, но, по-моему, он просто жалел нас. Ведь мы много потеряли, отказавшись от участия в походе.
Под вечер Степан Тимофеевич снова зашёл к нам. Он посмотрел на наши расстроенные лица и сказал:
— Вот что, ребята! Сегодня в клубе идёт фильм «Волочаевские дни». Сходили бы в кино, что ли… Я тоже собираюсь сегодня посмотреть. Может, вместе сходим?
— Пойдём! — сказали мы в один голос.
— Ну, если так, — обрадовался председатель, — я мигом переоденусь и пойдём.
Мы начали собираться. Волька тщательно зачесал свои вихры, вычистил брюки. И тут заметил, что ботинки его основательно загрязнились.
— Шляпа! Всё утро думал почистить ботинки, а забыл.
В это время кто-то осторожно постучал в дверь.
— Войдите, — сказал Никита.
В комнату вошли Вася Рощин и Колышкин.
— А, Вася! — улыбнулся Волька. — Слушай, Вася, нет ли у вас дома сапожного крема?
— Есть, — ответил Вася.
— А сапожная щётка?
— Тоже есть.
— Тащи…
Вася принёс банку. Волька раскрыл ее и ахнул: крем высох настолько, что превратился в твёрдый камень.
— Что бы такое сделать, — стал размышлять Волька. Через несколько секунд у него в голове созрело решение: подогреть сапожный крем на примусе, чтобы твёрдый комок расплавился, а затем разбавить водой.
Так и сделали. Никита разжёг примус, и Волька, прибавив в баночку с кремом немножко воды, водрузил её на огонь. Затем он взял палочку и стал ждать, когда крем расплавится, чтобы его помешать.
Вдруг баночка с кремом подпрыгнула на примусе и в то же мгновение взвилась вверх, обрызгав нас троих горячим сапожным кремом.
Вольке, конечно, больше досталось, чем нам с Никитой. Всё лицо у него было покрыто чёрными пятнышками, белая рубашка, которую он надел утром, перемазана.
Несколько минут Волька стоял, вытаращив глаза, очевидно, не в состоянии понять, что же такое произошло.
— М-да, — произнёс Вася, — здорово бабахнуло.
Мы с Никитой посмотрели на стены, — они были покрыты чёрными точками. Посмотрели на потолок и увидели то же самое.
— Вася, — вдруг спросил Волька строгим голосом, — скажи мне откровенно: ты не клал в этот крем пороха?
— Нет. А зачем?
— Кто тебя знает, может, для блеска?
— Да разве от пороха будет блеск? Что я, ненормальный какой?
Тут отворилась дверь, и в аппаратную вошёл Степан Тимофеевич. Посмотрев на нас, он не на шутку забеспокоился:
— Что произошло?
Пришлось рассказать ему всё, как было. Выслушав нас, председатель колхоза долго смеялся.
— Ну, чудаки, додумались тоже ваксу подогревать. В ней же скипидар, а это почти взрывчатое вещество.
Вольку, видимо, обидело то, что председатель смеялся над нами, и он спросил:
— А вы всегда знали, что в ваксе содержится скипидар?
Председатель смущённо улыбнулся:
— Конечно, не всегда…
Все рассмеялись.
Он подошёл к телефону и крутнул ручку.
Через несколько минут мы, как утки, плескались в воде, отмывая следы крема, а полчаса спустя надевали рубашки Никодима, которыми снабдила нас жена председателя Авдотья Тихоновна. Рубашки были нам малы, материал слегка потрескивал, когда мы их стали натягивать. Рукава были также коротки, пришлось их загнуть.
Когда мы подходили к клубу, Вася тронул Вольку за рукав.
— Я хочу спросить: можно ли ваксу использовать в качестве горючего для двигателя?
— Вероятно, можно, — ответил Волька, — раз она взрывается и обладает хорошей способностью гореть. Но могу сказать: ваксу для этой цели не используют.
Пришли мы к самому началу сеанса. Едва только успели сесть, как в зале потушили свет и на экране появились огромные буквы — «ВОЛОЧАЕВСКИЕ ДНИ».
Нам с Волькой очень понравился этот фильм. Особенное впечатление на Вольку произвела облитая водой и обледеневшая сопка, на которой закрепились партизаны и куда не могли забраться японцы.
— Здорово придумано, — прошептал мне на уха Волька.
Никита Рощин с нами не пошёл. И мы очень удивились, встретив его после кино около клуба.
— Посмотри, — Никита подал Вольке какую-то бумажку. Тот развернул её.
— «Протокол заседания общества «Юные межпланетные путешественники», — вслух прочитал он. — Ого! Откуда ты это взял?
— Дома на столе. Стол у нас с Васей общий. Ну, мне и попалась эта бумажка. Как бы чего не наделали ребята! Ведь это такой народ, что за ними глаз нужен.
Никита, как мы заметили, не на шутку забеспокоился.
— Не бойся, — ответил Волька. — Они, наверно, решили модель ракетоплана строить.
— Ты посмотри, ведь в прениях выступило более двадцати человек, — не унимался Никита.
Прения собрания, протокол которого нашёл Никита, носили деловой характер, и среди выступающих мы нашли фамилии многих знакомых ребят, в том числе Светы и Ани.
— Молодцы, — улыбнулся Волька, — горячо взялись за дело. — Мешать им не нужно, пусть себе строят.
Никита пошёл с нами в лагерь. В двадцать ноль-ноль мы должны были разговаривать с ребятами, отправившимися в поход.
Ещё утром Волька установил в красном уголке приёмно-передаточную станцию. И теперь тут собрались почти все ребята, чтобы узнать, как же идут дела у наших путешественников.
Чтобы зря не расходовать энергию аккумуляторов, Волька стал настраиваться на условленную волну всего за три минуты до начала разговора. Часы пробили восемь раз, и тут из репродуктора послышался приглушённый голос Гришина:
— Алло! Говорит Тайга! Говорит Тайга! Вы слышите меня?
— Слышу, — сказал Волька.
— Внимание! — донёсся до нас голос Гришина. — Слово предоставляется начальнику похода Герману Викторовичу Дружинину.
В это время отворилась дверь и вошла Вера Степановна. Она села на свободный стул и стала слушать.
— Передаю привет от всех участников похода, — гулко зазвучал в пионерской комнате знакомый голос Германа Викторовича. — Прежде всего прошу занести на карту пройденное нами.
Вера Степановна подошла к повешенной на стене большой карте района и взяла в руки красные флажки, прикреплённые на булавках.
— Туристы двигались вниз по реке Быстрой, до разветвления реки на два рукава… Ориентир «три обгорелых сосны», по свидетельству проводника отряда Никодима, находится в правом протоке реки, который пересох. Решено идти до ориентира «три обгорелых сосны» пешком по тайге. Завтра отправляемся в путь. Самочувствие участников экспедиции бодрое, все здоровы.
Потом говорил Сергей Александрович. Он расспрашивал Вольку о ходе ремонта радиоузла и, как видно, сильно огорчился, узнав, что радиоузел до сих пор ещё не исправлен.
На этом первый разговор лагеря с участниками похода был закончен.
Мне показалось, что в голосе Германа Викторовича, когда он говорил с нами, прозвучала какая-то скрытая тревога. Позже я узнал, что у него были все основания беспокоиться… Я даю описание событий, которые произошли в тот день у наших путешественников, так, как это записано в дневнике Ромы Гришина. Правда, дневник у него очень краткий, и пришлось его сильно дополнять. От этого хуже не стало. Рома даже благодарил меня. Вот что он пишет:
«Лагерь скрылся из виду. Ребята, сидевшие на корме нашей лодки, вдруг заметили, что мы плывём не по прямой линии, а выписываем на воде зигзаги. На вёслах сидели Овечкин и Тюляндин. Свечкин грёб правильно, наполовину погружая лопатки вёсел в воду, а Тюляндин опускал их как можно глубже, словно старался достать дно.
На вёсла сели мы с Власовым. Тюляндин вызвался править кормовым веслом. Он заявил: «Вот увидите, какой из меня капитан выйдет».
Но капитана из Тюляндина тоже не получилось. Весло почему-то отказывалось его слушаться. Можно было подумать, что не Тюляндин правит веслом, а наоборот.
Вот впереди, справа, виднеется камень. Он слегка высунулся из воды. Тюляндин хотел повернуть лодку влево, но весло вырвалось у него из рук. Раздался треск.
Власов съязвил: «Мель номер один. Эх ты, штурман, золотые руки… Ребята, посмотрите, нет ли пробоины». Пробоины не оказалось.
Свечкин сказал: «С таким капитаном мы наверняка потерпим крушение, и тогда придётся партию Эпрон на помощь вызывать».
Ребята на других лодках заметили, что мы едем как-то странно, и стали смеяться над нами: «Смотрите, берег не раздавите!»
Наш рулевой чувствовал себя неважно. Весло упорно отказывалось ему подчиняться и возило его по скамейке то вправо, то влево. Кончилось всё это тем, что мы чуть не врезались в берег.
Лодка пошла лучше, когда за руль села Люся Звездина.
В шесть часов вечера Герман Викторович приказал пристать и устроить привал. Все были недовольны этим. Нам хотелось плыть дальше. «Здесь неподалёку находится деревня Зайцево, — сказал Герман Викторович, — слышите, собаки лают?.. В деревне можно купить молока».
Молока никому из нас не хотелось. Лучше бы устроить привал ночью, в глухой тайге, у пылающего костра… Но слово начальника похода — закон.
Мы высадились на опушке леса. Ветер дул в нашу сторону. Он донёс запах дыма.
Ваня Тюляндин чувствовал себя виноватым перед нами. Как-никак он просидел целый день в лодке, ничего не делая. Он подошёл к Герману Викторовичу и попросил разрешения сходить в деревню за молоком. Сергей Александрович дал ему денег, большой алюминиевый бидон, и Ваня пошёл через кустарник.
Герман Викторович и Сергей Александрович вместе с ребятами поставили палатки, дежурные натаскали топлива. Ровно в двадцать часов состоялся разговор с лагерем, а Тюляндин всё не возвращался. Мы с Власовым вызвались идти встречать его.
Сергей Александрович отпустил нас очень неохотно. Он боялся, что мы заблудимся.
Мы шли по тайге. Под ногами похрустывали сухие ветки, тонко и противно пищали комары. Мне вспомнились вдруг слова из одной песенки старого приискателя, которую я где-то читал:
На сто тысяч деревьев —
Я один человек.
В этих словах была большая правда. Сто тысяч деревьев шумели под ветром, словно море. Высоко в небо тянулись их вершины. И казалось, вместе с ними так же медленно раскачивается голубое небо.
«Тю-лян-дин! — крикнул Власов. — А-у-у». В деревне на этот крик отозвались собаки.
Скоро лес начал редеть, и мы вышли на околицу. Здесь ребята пинали футбольный мяч. Я спросил их, не проходил ли тут паренёк в синем костюме с бидоном. Они такого не видели.
Обошли все дома и выяснили, что никто во всей деревне не видел Тюляндина. Пришлось возвращаться на привал. Сергей Александрович заволновался. До нашего прихода ребята уже ходили искать Тюляндина. Они обошли все окрестности, но безрезультатно.
Поиски продолжались. Над рекой встала луна. В небе зажглись звёзды.
Вдруг из леса донеслось: «Ау-у». Потом послышался конский топот, и на берег выехали верхом трое деревенских ребят. Один из них звонко крикнул. «Кто тут главный?» — «Я», — отозвался Герман Викторович.
«Вы тут паренька потеряли. Мы его нашли», — сказал мальчишка. Они подъехали прямо к нам.
С лошади на животе сполз Тюляндин. Паренёк подал ему измятый бидон. И деревенские ребята рассказали вот что:
«Поехали мы на заимку пасти коней. Возле дороги есть озерцо, даже не озерцо, а лужа. Едем и слышим: кто-то кричит. Подъехали и видим: на кочках сидит ваш Тюляндин и с места сойти не может. Мы, конечно, говорим ему, чтобы прыгнул к нам. Ведь от нас до середины лужи всего полметра. А он не решается. Ну, пришлось помогать. И как он туда попал…»
«Как же ты это, Ваня? А?» — спросил Герман Викторович.
Тюляндин начал оправдываться:
«Да как? Очень просто. Шёл, шёл и зашёл. Честное слово, сам не представляю, как это получилось…»
Пришлось чай пить без молока.
Для Тюляндина эти сутки состояли сплошь из неудач. Он, должно быть, понимал, что ребята на него сердятся, и потому вызвался дежурить в эту ночь первым. Тюляндину дали ружьё, он уселся поудобнее у костра.
Я расположился у самого входа в палатку… Мне были видны звёздное небо и широкие, лапчатые ветви сосен над головой. Ветви тихо покачивались. Потом я уснул.
Меня разбудил какой-то дикий крик, который гулко разносился по лесу. Сначала я очень испугался. Открыл глаза — была глубокая ночь. Сергей Александрович тоже проснулся. Я осторожно выглянул наружу. Снова раздался в лесу тот же дикий крик, на этот раз ещё громче: «Ух-ха-ха-ха-ха-ха-ха!»
Я заметил, что Тюляндин побледнел и схватился за ружьё. Сергей Александрович подозвал меня и сказал, что уже час ночи, пора Тюляндина сменить. «Наверно, испугался», — подумал я о Тюляндине. Подойдя к Ване, я увидел, что лицо у него заспанное, глаза слипаются, а волосы растрёпаны.
Тут уж я рассердился. «Ты что, спал?» — спрашиваю Тюляндина. Он отпирается. Но мы с Сергеем Александровичем ему не поверили и отправили спать в палатку.
Крик в лесу повторился. К костру подошёл Никодим.
«Это филин, — пояснил он и сел, рядом со мной. — Шальная птица. Этот ещё ничего, а вот дед Саватей рассказывает, что в лесочке, возле оврага, за нашей деревней, лет сорок тому назад жил филин, так тот прямо профессор был. Днём сидит и слушает. Телега ли проедет, мужики ли пройдут на базар — всё запоминает. А ночью начнёт устраивать представления: и лошадью ржёт, и свистит, и на разные голоса разговаривает. Вот это филин был!»
Снова зазвучал над нашими головами нахальный смех: «У-ух! Ха-ха-ха-ха!»
Я поднял голову и увидел филина. Он сидел на ветке, его огромные круглые глаза светились в темноте.
Никодим осторожно приподнялся и запустил в филина палкой. Тот медленно полетел в лес».