Чазарре Кварто, великий магистр ордена Псов господних в задумчивости ковырял деревянной ложкой остывшую просяную кашу на воде.
В его просторной каменной келье с высокими потолками, отведённой под рабочий кабинет, было по-зимнему свежо. Три яркие витражные окна, выходившие на восток, изображали сцены из жития святого Доминика и являлись единственным украшением комнаты. Это да ещё выскобленный до белизны сосновый стол, кресло без спинки, шкаф с бумагами, соломенная циновка на полу, да простое деревянное распятье на стене — вот и всё, что составляло интерьер приёмной Чазарре Кварто.
Великий магистр обыденным жестом поджал под себя босые ступни, укрытые под чёрно-белой рясой. За долгие годы жизни в качестве приора отдалённого монастыря в горах Арли Чазарре привык к воздержанности и зачастую обходился малым. Высокая должность не испортила повадок его превосходительства. Он остался также аскетичен и требователен к себе и окружающим, как и в пору своей молодости. Чазарре Кварто было уже далеко за пятьдесят, но его неутомимости и напористости в делах веры позавидовал бы и тридцатилетний. Из-под его белого пелиолуса[240] выбивались крутые чёрные кудри, обильно присыпанные сединой. Дымчатые, чуть на выкате глаза отражали то мягкость овечьей шерсти, то жёсткость холодной стали капкана, упрятанного в снег его белых бровей. Лишь немногие без дрожи в ногах могли подолгу выдерживать второй взгляд великого магистра.
Сгорбленный монах, находившийся рядом с Чазарре, потёр замёрзшие ладони, спрятал их в широкие рукава чёрной рясы и деликатно откашлялся. Он уже больше четверти часа стоял за спиной великого магистра в неудобной согбенной позе, но не решался прервать размышление великого инквизитора.
— Простите меня, отец Аугусто, я позволил себе задуматься, — негромко сказал магистр ордена Псов господних, отодвигая недоеденную тарелку с кашей. — Что вы хотели мне сообщить?
— Ваше превосходительство, женщина из аптеки ищет встречи с вами, — сообщил монах, стараясь не шмыгать покрасневшим носом.
— А, сеньора Лукреция, припоминаю… — Чазарре отрешённо смахнул хлебные крошки со стола в подставленную ладонь. Он встал, приоткрыл маленькую цветную створку в окне и высыпал хлеб предвкушающим подачки воробьям. — Давно она ожидает?
— С утра. Как вы и велели, мы оставили её в пыточной.
— Что ж, думаю, этого достаточно, чтобы освежить её память и напомнить о страхе божьем. Ведите меня, отче. Настало время с ней побеседовать.
Пыточная камера Псов господних располагалась в подвале монастыря Святого Доменика — главной резиденции ордена. Из покоев великого магистра к мрачным застенкам вела прямая, но неприметная лесенка, состоявшая из семидесяти двух ступеней розоватого мрамора, что должно было всякий день напоминать проходившему по ней главе ордена о сроке жизни, отпущенной богородице деве Марии — небесной заступнице Псов господних, и в тоже время о мистической черте в возрасте главы ордена, которую ещё не удавалось пересечь никому из великих магистров.
Розоватый камень, липнущий к босым ступням Чазарре тихо шептал: всё тлен, всё прах, всё пройдёт, кроме славы божьей.
Пока они неторопливо спускались по лестнице великий магистр успел прочитать три коротких молитвы. Отец Аугусто толкнул закопчённую, чёрную от чада жаровен и времени, тяжёлую дверь каземата, которая широко растворилась на хорошо смазанных петлях, и пропустил магистра вперёд. Чазарре Кварто вошёл в низкое помещение, заставленное устрашающими орудиями пыток. Чудовищному арсеналу Псов господних позавидовала бы и сама Тулиана. Казалось, в длинном сводчатом подвале собраны все когда-либо существовавшие орудия истязания человеческой плоти. Начиная от обычных стальных крюков, что так славно разрывают проклятую плоть еретика. И заканчивая медным быком, в котором медленно прожаривающаяся жертва до самой последней минуты остаётся в сознании, испытывая на собственной шкуре все прелести будущего пребывания в чистилище.
Сеньора Лукреция, сжавшись в нервный комок, сидела на широкой скамье рядом с креслом для ведьм, ощетинившимся пугающими ржавыми иглами. Женщина была явно под большим впечатлением, хотя уже не впервые посещала допросную комнату. Рядом с аптекаршей хлопотал мосластый монах с закатанными по локоть рукавами бурой рясы. Он старательно раздувал угли в низкой жаровне, где калились бугристые пики и прокопчённые крючья самого устрашающего вида. Рядом, на стальной решётке над россыпью тлеющих углей лежало бесчувственное тело. Невзрачный монах-писарь, склонившись над дубовой конторкой, что-то быстро заносил в желтоватый пергамент. Воздух подземелья — сладковатый и душный из-за запаха палёной кожи и волос — давил на грудь, спирая дыханье. В одной из дальних камер, что отходила от основного коридора пыточной, кто-то безнадёжно стенал и плакал.
Увидев вошедшего магистра, Лукреция бухнулась в ноги инквизитора и чуть ли не со слезами принялась осыпать поцелуями его жёсткую кисть с короткими, срезанными почти до мяса ногтями.
— Ну-ну, будет вам, дочь моя, — великий магистр с отеческой заботой поднял женщину с холодного пола.
— Простите, отче, ибо я согрешила, — пробормотала Лукреция, испуганно таращась на деловито суетящегося палача.
— Все мы не без греха, дитя, но господь заповедовал нам прощать. Ибо и сам он пришёл к нам не ради праведников, но ради грешников. Покаяние — одна из великих добродетелей. Говори же, дочь моя, я слушаю, — сказал Чаззаре Кварто, осеняя её крестом.
Женщина присела на краешек скамейки, комкая в подрагивающих руках концы тёплого платка, накинутого на плечи, и быстро затараторила, перечисляя имена и приметы покупателей, искавших в аптеке что-либо противозаконное или неугодное церкви. Чазарре отрешённо слушал, глядя на меркнущий божий свет в далёком тюремном окошке и медленно перебирая меж пальцев бусины деревянного розария[241]. Отец Аугусто, достав перья, чернила и пергамент, старательно записывал всё сказанное Лукрецией, изредка незаметно шмыгая простуженным носом.
Примерно через полчаса поток слов, испускаемых женщиной, наконец-то иссяк, и она с надеждой устремила на магистра напряжённые покрасневшие глаза.
— Что за зелье купил у тебя маэстро Майнер? — попросил уточнить великий инквизитор.
— Настойку гармалы[242], отче.
— «Трава арбалетчика» — Чаззаре Кварто в задумчивости пожевал губами. — Наверное, сказал, что его мучает ревматизм?
— Нет, сеньор Готфрид жаловался на сон.
— Надеюсь, сон этот не станет для него вечным, — медленно произнёс инквизитор, сдвигая чёрную бусину. — Аугусто, распорядитесь отправить кого-нибудь в школу маэстро Майнера. Пусть узнают, не было ли в последнее время там странных смертей или иных подозрительных бедствий.
— Всенепременно, ваше превосходительство, — сказал монах, коротко глянув на магистра.
— При всём уважении, ваше превосходительство, — Лукреция опустила глаза и побледнела от собственной смелости, — позвольте заметить, что, попадая в кровь, даже при незначительном порезе, гармала гарантирует мгновенную смерть. Уверена, сеньор Готфрид не настолько наивен, чтобы решать проблемы таким очевидным способом. Существуют гораздо более утончённые средства…
В дымчатых глазах инквизитора зажглись тёплые искорки.
— У тебя доброе сердце, дитя моё, — сказал он, легонько похлопав женщину по красноватой руке, торчавшей из-под грубой вязанной кофты, — но поверь моему опыту, ум Саттаны никогда не дремлет, каждый миг изобретая всё новые и новые способы погубить тело и душу слабых верой. Позволь же верным Псам господа самим отделять зёрна от плевел, а овец от козлищ.
Внезапно из тела на стальной решётке раздался громкий протяжный стон. Палач в рясе отступил от жаровни и склонился над обречённым пленником.
Женщина вздрогнула, отвернулась от страшной картины и вжала голову в плечи.
Мосластый монах плеснул на пытаемого холодной водой, чтобы привести его в чувства.
Отец Аугусто присыпал мелким песком исписанный пергамент, отдал его скучающему писарю за соседней конторкой и достал для себя чистый.
— Ты утверждаешь, что асиманская рабыня по имени Гизем может призывать нечистых животных?
— С помощью дьяболльского свистка, ваше превосходительство, — поспешила уточнить Лукреция, косясь на палача, — я сама это видела.
Пленник на стальных прутьях не желал приходить в чувства, и палач несколько раз с силой ударил его по лицу. Человек с трудом разлепил опухшие веки и сипло заныл.
— И на что же похож его свист? — спросил Чазарре Кварто, прикрывая глаза.
— Он беззвучен, но кажется, словно на уши ваши давит невидимый великан.
— Хм, как интересно, — Чазарре Кварто перекатил ещё одну горошину розария из ладони в ладонь. — А кому принадлежит асиманская рабыня?
Запахло горелым мясом, и мучительный стон истязаемого человека пронёсся под низкими сводами каземата. Спекающаяся от жара плоть зашипела, исходя удушливым дымом. Великий инквизитор, точно голодный пёс, раздул широкие ноздри, втягивая щекочущий нёбо запах.
Лукреция испуганно моргнула:
— Сеньору де Вико, ваше превосходительство.
— И здесь этот де Вико — какой, однако, вездесущий кондотьер. В последнее время мне многое про него рассказывают, — убелённые временем брови великого магистра сошлись на переносице, — впрочем, пусть пока погуляет. От гнева божьего далеко не убежит. Скоро, скоро ветер переменится. Не долго ему осталось. Гулять.
Женщина подобострастно затрясла тощим подбородком с отвисшими брылями.
— Выжил ли тот юноша с дурной раной на руке? — уточнил великий инквизитор, катая между пальцев новую костяшку.
— Сие мне не ведомо, ваше превосходительство, — женщина непроизвольно облизала пересохшие губы.
Магистр ордена тяжело вздохнул и погладил Лукрецию по голове, покрытой белым чепцом:
— Выясни это, дитя моё, а заодно навести монаха, который его привёл. Чует моё сердце, наш замшелый грешник опять взялся за старое.
Женщина вздрогнула, но возражать не стала и не отстранилась:
— Хорошо, ваше превосходительство.
Чазарре Кварто в задумчивости коснулся маленького распятья в центре чёток:
— Аугусто, запиши: пусть братья-ищейки проверят прежнее жилище монаха, но аккуратно, он не должен ничего заподозрить.
Великий магистр поманил Лукрецию к себе.
— А теперь, дитя моё, поведай мне, отчего ты так долго не появлялась у нас с этими важными новостями? — ласково спросил великий инквизитор, но глаза его в тот момент совсем не улыбались. Они походили на два холодных стальных дула припорошённых снегом мушкетов.
Пленник, растянутый на прутьях, снова вскрикнул, почувствовав раскалённое клеймо палача на рахитичной груди. Лёгкая приятная дрожь прокатилась по телу Чазарре Кварто.
Лукреция вся сжалась, почти уткнувшись морщинистым лбом в колени.
— М-моя матушка тяжко захворала, ваше превосходительство. Мне пришлось срочно уехать из Конта, ваше превосходительство, ч-чтобы заботиться о ней. Кроме меня больше некому было этим заниматься, — сказала Лукреция, ломая на груди свои натруженные руки. — А потом похороны, месса и-и поминки. Я п-пришла к вам так скоро, как только смогла…
— Соболезную твоей утрате, дочь моя. Надеюсь, впредь подобное не повторится.
Женщина упала в ноги Чазарре Кварто и принялась слёзно заверять его, что случившееся было в первый и последний раз. Надсадные вопли пытаемого грешника стали приятным аккомпанементом к её партии, сладко терзающей искушённый слух великого инквизитора.