– Как поживает любовь всей моей жизни номер два?

По другую сторону камеры я расплывалась, разрываемая между огромной любовью, которую едва вмещало мое тело, и желанием отхлестать себя по щекам, чтобы сдержать крик, нараставший в моей груди в последние несколько дней. Намеренно я ничего не скрывала от двух моих самых близких друзей на всем свете, просто некоторые вещи было проще объяснить устно, чем по эсэмэс.

К тому же я знала Мэтти и Сиенну: им захотелось бы услышать всю историю целиком, а не только ее часть.

И Сиенна продемонстрировала, насколько хорошо она знала меня, когда наклонилась вперед, так близко к фронтальной камере своего телефона, что я видела исключительно зеленый глаз и идеально выщипанную бровь.

– Что случилось? – спросила она.

Она хоть представляла, что переняла привычки Мэтти во время видеозвонков? Я решила пока оставить этот вопрос и откинулась на спинку стола дефис кровати в гостиной своего автофургона, не зная, с чего начать, хотя уже распланировала части этой беседы, чтобы мы успели обсудить все. Вот почему я была в фургоне, чтобы обеспечить себе хотя бы крошечное подобие уединения, не тратя час на дорогу. Ничто из того, что мне хотелось рассказать, не стоило потраченного бензина. Клуб же не годился для подобного разговора, поскольку слишком много людей то заходили в него, то выходили.

– Что-то хорошее? – Глаз Сиенны приблизился еще больше, так что я видела лишь его расплывчатую радужку и зрачок.

– «Хорошее» – это слишком громко сказано, – честно призналась я ей, ссутулившись на своем отполированном сиденье. Я сама отреставрировала его четыре года назад, когда останавливалась у дома родителей Сиенны, где прожила месяц и восстановила половину своего автофургона при помощи ее отца.

Она протяжно и глухо присвистнула.

– Две ночи назад у меня было предчувствие. – Ее глаз метнулся в сторону, где сидел Мэтти. – Я же говорила тебе, что мое шестое чувство выстрелило?

– Говорила, детка, – согласился он откуда-то за границей кадра.

Я ухмыльнулась, и Си кивнула.

– Видишь? Выкладывай, как будешь готова, я слушаю, – дала она мне знать.

Ухмылка спала с моего лица.

– Выбирай. Я не знаю, с чего начать. Мой, возможно, биологический отец будит меня посреди ночи.

Она ахнула, и настал мой черед кивнуть.

– Гномы и бугимены, которые хотят иметь детей. – При этом она дугой выгнула бровь. – Или хочешь послушать, как кое-чей кузен теперь игнорирует меня, поскольку я не смогла перестать спрашивать, не желает ли он жениться на мне, хотя он поцеловал меня… ну или чмокнул, если говорить начистоту.

Это был не лучший мой момент. Но я не хотела сожалеть о том, что не сказала правду, особенно когда единственным человеком, с которым мне хотелось вступить в брак, чтобы остаться здесь, был он.

Я подняла палец.

– А еще он терся о меня лицом после того, как объявилась куча оборотней, чтобы приготовить мне завтрак.

Я вдруг действительно обрадовалась, что Сиенны не было рядом, чтобы учуять то отчаяние, которое исходило от меня при мысли, что я не смогу получить того, что так желала.

И этим «тем» был Генри.

– Ты этого не сделала. – Вот и все, что она произнесла.

– Сделала.

– Нина.

Я пожала плечами.

Она отодвинулась от камеры и покачала головой медленнее, чем кто-либо из мной виденных.

– Это. Я выбираю это. Я хочу послушать про этого ублюдочного донора ДНК, но потом, а то, что целая куча оборотней хочет спариться с тобой, для меня вообще не новость. Я всегда знала, что на тебя у любого встанет.

Я широко улыбнулась.

– Я тебе говорила, что люблю тебя?

– Нет, но спасибо. Теперь расскажи, что там с кое-чьим кузеном. Генри поцеловал тебя? – Ее голос стал высоким.

Мэтти за кадром пробормотал:

– Фу.

Несмотря на то что я уже отчасти рассказала Мэтти, что да, как и была уверена, что он поделился этим с женой, мне потребовалось примерно две минуты, чтобы быстро пересказать, как я впервые коротко упомянула Генри о предложении Мэтти. Затем последовало описание недавнего инцидента, а под конец я вкратце объяснила, как Генри был перегружен работой и я одолжила ему свой автофургон, после чего он вернулся домой и чмокнул меня в губы, о чем я до сих пор не могла перестать думать.

К слову, прошло уже три дня с тех пор, как я видела его в последний раз.

Я рассказала ей почти обо всем, кроме того, что Генри был полуголым, а еще я опустила все подробности про своего отца, ведь этот сериал состоял из трех частей.

– Теперь он избегает меня.

Она поморщилась.

– Почему ты так считаешь?

Снова подняв палец, я глянула за штору за своей спиной, затем встала и проверила другие окна. Рядом по-прежнему не было других жителей общины: большинство из них возвращались домой не раньше начала вечера. Вернувшись за стол, я наклонилась вперед и прошептала:

– Потому что я каждую ночь вывожу детей – Данкана и белого волчонка, Агнес, – поиграть в догонялки и поесть мороженого, после чего мы смотрим на звезды. Мы выходим в одно и то же время, и я знаю, что он знает об этом, потому что до этого он, вернувшись домой, несколько раз сидел с нами на улице. С той ночи, когда я спросила, уверен ли он, что не хочет жениться на мне… – до меня вдруг дошло, что я забыла упомянуть о том, как сказала ему, что считаю его привлекательным, – он намеренно возвращался домой через пятнадцать минут после того, как мы заходили в клуб. Каждую ночь в одно и то же время.

Я засекала.

– Ты уверена, что это не совпадение? – Она прищурилась. – Мэтти говорил, что он прямолинеен. Разве он не сказал бы тебе, что что-то не так?

– Мне известно, что в один из вечеров его смена закончилась на час раньше, потому что один из волков звонил ему и спрашивал, где он.

От этого я почувствовала камень в центре груди. От мысли, что Генри мог избегать меня, было больно.

Но в ту ночь в моей комнате я рискнула, хотя на самом деле и не думала, что он согласится, насколько бы внимательно он ни смотрел на меня иногда, сколько бы ни касался меня и каким бы отзывчивым и добрым ни был.

Или каким бы игривым ни был со мной. Каким бы нежным. Или оберегающим.

И несмотря на то, что учуял там Мэтти.

Я была обречена.

Сиенна на экране сощурилась еще сильнее, пока Мэтти беспечно моргал – в какой-то момент он придвинулся поближе к ней, – и я поняла, что мне нужно было сменить тему разговора.

– Можно я теперь расскажу вам про своего отца, чтобы увязать эту историю с тем, что Генри избегает меня?

– Продолжай.

Только с ними я могла ухмыльнуться во время подобного разговора.

– Мой биологический отец, вероятно, а может, и нет, будит людей на ранчо посреди ночи и во сне, который не сон, ищет свое «дитя». Гномы считают, что это он или какой-то родственник.

– Что?

Это прозвучало так же возмущенно, как было на самом деле. Я рассказала им о том, что случилось.

Вновь придвинув камеру, чтобы в кадре осталась она одна, Сиенна произнесла одними губами «чтоооо», и я снова кивнула.

– Здесь можно много чего обсудить, но давай вернемся назад на пару шагов. – Сиенна снова наклонилась вперед. – Что именно ты сделала бы, скажи он «да»?

И вот мы опять об этом.

– Сделала бы это, – сразу же ответила я.

Она отклонилась назад, а потом опять придвинулась к камере.

– Серьезно?

Ей обязательно было произносить это так, словно это была безумная затея?

– Да.

Она перевела взгляд из стороны в сторону.

– Я не знаю всей истории, но у тебя там, кажется, есть и другие варианты. И раз так, то почему бы тебе не изучить их вместо него?

Я знала, что дойдет до этого. Я села прямо.

– Он очень красивый. Он хорошо ладит со всеми детьми. Он спорит со мной, но по-смешному. Он много работает, правда, слишком много. Он очень заботливый…

– Генри? – Сиенна не могла в это поверить, и я засмеялась.

– Да. – Она не могла этого видеть, но мои плечи опустились. – Генри. Он подходит по всем моим критериям. По всем до единого. – Я сделала паузу, а потом рассказала им правду, хотя и не видела Мэтти в тот момент: – Он очень мне нравится.

Произнеся это вслух, я почувствовала… почувствовала печаль, ведь так оно и было. Никто не был обязан отвечать взаимностью, но почему же так не могло быть в этом случае? Он был первым мужчиной, к которому меня настолько влекло, на самых разных уровнях, не только физически, но и…

Сиенна прищурилась, глядя на меня своими зелеными глазами, но сказала лишь:

– Хм.

Я пожала плечами, понимая, что мои мучения были очевидны. Он не просто нравился мне, и если я не могла признаться в этом даже им, то кому бы смогла? Возведя глаза к потолку, я, не шевеля губами, сказала ей:

– Кажется, я немного влюблена в него. – Я прикусила щеку. – Прости, Мэтти.

Сиенна не произнесла ни слова, и я снова глянула на экран.

Она самым печальным образом смотрела на меня.

– Мне жаль, Нина. Это не объясняет поцелуя, но… – Си пожала плечами. – Это его потеря, и я надеюсь, что он пожалеет об этом, когда ты вступишь в брак с кем-то другим.

То, что она не стала говорить, что все образуется, сказало мне о многом, а молчание Мэтти – о еще большем.

В моем голосе послышалось еле сдерживаемое горе.

– Я вроде тоже на это надеюсь. – Я пожала плечами. – Все нормально. Я видела пару волков, которые показались мне интересными, и их нельзя было считать разочарованием.

Я могла полюбить любого. Если бы я не спешила и питала эту любовь, ухаживала бы за ней… она смогла бы стать больше и сильнее. То было верно для любого существа на свете.

Только потому, что один человек не мог полюбить меня, это не значило, что не мог и кто-то другой.

Не имелось ни одной причины, почему эта мысль должна была ранить меня так сильно, и все же она ранила. Тогда как мой желудок бунтовал, как и всегда, когда я представляла себе это.

Мой самый старый друг высунулся перед женой.

– Дай мне имена. Я проверю их.

Мы втроем ухмыльнулись, и все же у меня было такое ощущение, что разочарование занимало в моей душе места больше, чем радость.

По крайней мере, я знала, с чем имела дело. По крайней мере, я знала, в каких я отношениях с ним. С Генри.

По крайней мере… у меня еще был шанс оказаться с кем-то другим в будущем.

* * *

Дитя. Нина?

Я села.

У меня заболело горло. В носу щипало. Но хуже всего была сонливость. Данкан, к счастью, мирно спал на моей ноге. В безопасности. Невинный. Безмятежный.

Я сделала вдох через нос и прерывисто выдохнула. И когда прошла минута, а потом другая, но никто не постучал, не ворвался ко мне, никакой красивый мужчина не явился спасти меня, я сказала себе: «Ничего, это к лучшему» – и вытерла глаза и нос тыльной стороной ладони. Я проделала это еще раз, а потом поставила локоть на матрас и вылезла из-под одеяла. Данкан поднял голову со своего места, и я обняла его. Мой милый, идеальный щенок, извиваясь, пробрался повыше и просунул голову под мой подбородок, после чего дал мне именно то, что было нужно мне больше всего в тот момент.

– Люблю, – сказал он.

– ЛЮБЛЮ, – попыталась я ответить ему.

* * *

– …И пукнул мне в глаз, Данки. Если в результате этого у меня будет конъюнктивит, виноват в этом будешь ты, – выговаривала я своему Пончику, который становился все больше похож на целый пирог, пока мы спускались по лестнице.

Красный глаз на темной мордочке коротко глянул на меня, и я ахнула.

– Ты сделал это специально? – уточнила я, имея в виду то, как он разбудил меня, пустив газы в сантиметрах от моего лица. Теперь в глазу были странные ощущения. И, судя по его косому взгляду, которым он только что наградил меня, я могла поклясться, что он сделал это специально.

Мой мальчик не сказал «да», но не ответил и «нет». От этого я рассмеялась и, наклонившись, почесала его по шее, пока мы шли дальше. Теперь он с такой легкостью спускался по ступеням.

– Если ты сделал это специально, то это грубо, – продолжила я, приближаясь к закрытой двери, за которой была комната Агнес. – Хотя твоя мощь впечатляет.

Мы не успели даже подойти к ней, как дверь открылась, и из нее высунулась голова со светлыми волосами, которая будто бы ждала нас.

Я замедлила шаг и улыбнулась.

– Доброе утро, Агнес.

Данкан побежал вперед и просунул голову в дверной проем. Я увидела, как маленькая девочка присела, чтобы обнять его, и сказала:

– Привет.

– Все в порядке?

Последовала пауза, которая была длиннее, чем нужно, и Агнес с измученным выражением лица подняла на меня глаза.

– Можешь сделать мне волосы?

Мне нельзя было удивленно хлопать глазами.

Агнес вела себя по-прежнему и днем, и по ночам, когда мы встречались в коридоре, чтобы выйти на улицу. Она все еще была тихой. Все еще сдержанной.

Но сейчас? Она просила меня помочь ей. Меня.

На это ушло всего два месяца.

– Люблю. – Знакомый голос Данкана заставил меня посмотреть на него.

Мой Пончик и его моральная поддержка. Я сложила губы и послала ему воздушный поцелуй. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы учуять, что я переживала о чем-то, и таким образом говорил, что все в порядке.

Как же мне, черт возьми, так повезло?

– Конечно, – согласилась я, все еще стараясь сохранять невозмутимый вид. Это было равносильно тому, как если бы мной заинтересовался самый популярный мальчик в школе. Я должна была держаться как ни в чем не бывало.

– Снова хвостики или хочешь, чтобы я попробовала сделать что-нибудь другое?

Если она и заметила, что мой голос был немного высоковат, виду не подала.

– Хвостики подойдут, – ответила она чуть настороженно.

В этот же миг я решила, что однажды она позволит мне заплести ей и косы. Это стало моей целью, а значит, мне нужно было потренироваться плести косы, чтобы быть готовой, когда мы доберемся до этой стадии наших отношений. Ведь мы доберемся до нее, даже если на это уйдет десять лет. Я еще никогда не встречала ребенка, похожего на нее, и у меня по-прежнему не было представления, что привело к этому, но, пока я на ранчо, я собиралась быть рядом с ней.

Агнес отступила назад и открыла дверь пошире. Данкан ворвался внутрь, прижав нос к полу и нюхая то тут, то там. Больше всего его привлекла односпальная кровать ближе к окну с простым белым стеганым одеялом на нем. На ней спали женщины, которые по очереди оставались в комнате девочки на ночь. Я не подружилась ни с одной из них – они были вежливы, но я не сказала бы, что дружелюбны, – но это меня не волновало. Главное, что они были добры к Агнес, и пока что я не слышала ни одной жалобы.

Пока Данкан любопытствовал, я присела на кровать на то же самое место, что и в прошлый раз, а маленькая девочка встала между моих ног спиной ко мне.

– Ты хорошо спала? – спросила я и, взяв расческу, которую она протянула мне, провела ею по ее густым, очень прямым волосам.

– Сэра много храпит, – ответила она с ворчанием не больше обычного.

– Знаешь… – Не было ли слишком рано… Может, стоило сначала поговорить с Данканом и узнать его мнение? Я решила, что слишком заморачиваюсь. – Если посреди ночи тебе что-то понадобится… или ты не сможешь заснуть… или захочешь переночевать в другом месте, Агнес, ты всегда можешь подняться к нам. Недавно мы все поместились на кровати с Генри.

– Да, – снова сказал мне щенок с другого конца комнаты, подтвердив мою мысль о том, что я слишком заморачивалась над своим предложением. Красные глаза глядели на меня из-за края кровати.

О, этот Пончик точно знал, что делал и когда это получалось у него лучше всего. Пообнимав его какое-то время, я наконец засыпала в том же положении, как тогда, когда он был еще новорожденным. Он лежал на спине, уткнувшись задом мне в подмышку и задрав лапы кверху.

Я подмигнула ему, а потом разделила волосы Агнес ровно посередине.

Я нашла идеальное место для ее правого хвостика и обвязала волосы резинкой, когда она прошептала:

– Генри сказал, что мужчина во сне ищет тебя.

Мои руки застыли на месте. У меня был выбор, и я приняла решение. Я надеялась на чудо, что он не разбудил больше никого, но то был самообман.

– Мне тоже так говорят, но я не знаю наверняка, Агнес. Прости, что он разбудил и тебя. – Я на секунду поморщила нос. – Обещаю, тебе нечего бояться.

– Я и не боюсь, – выдала она так, словно я была тупой. Я могла напомнить ей, как она дрожала в присутствии гномов, но мне было достаточно и того, что я знала правду.

– Вот и хорошо. Потому что бояться нечего, – заверила я ее. – Никто из нас не допустит, чтобы что-нибудь случилось с тобой.

Я сделала бы все, что придется, чтобы сохранить Данкана и остальных малышей в безопасности. Я даже включила бы Генри, Рэндалла, Эни и Мэгги в свой список тех, кого защищала бы. Еще сатира Фиби. Из всех родителей она разговаривала со мной больше всего. За день до этого мы вместе ездили за продуктами. Она по-прежнему держалась тихо, но очень мило. Мы запланировали новую поездку.

Еще был Франклин, который после того, как заступился за меня перед другими старейшинами, вероятно, тоже однажды оказался бы в этом списке, хотя в нем по-прежнему было что-то подозрительное. После возвращения с Аляски, когда мы вместе питались, он молчал и оставался супернапряженным. Не раз я замечала, как он тайком наблюдал за мной, но я делала вид, будто ничего не было. Когда же мы разговаривали, это обычно касалось малышей в детском саду, а еще иногда он задавал какой-нибудь личный вопрос вроде того, где я выросла, где жили мои родители и где я жила до этого.

Что же касалось всех остальных? Мне нужно было подумать об этом. Пожалуй, все зависело от конкретного человека.

– Зачем он это делает? – спросила Агнес, вернув меня в настоящее.

– Будит нас?

– Ага.

– У тебя красивые волосы, Агнес, – заметила я, проводя по ним расческой. – Я не знаю зачем.

– Кто он такой?

Мне вспомнилась история ее семьи, и я поняла, что должна была быть осторожной.

– Я не знаю. Помнишь гномов? Они сказали, что он мой отец, но я не знаю своей семьи, – призналась я. Это был первый раз, когда она спросила что-то лично обо мне.

Эти слова заставили ее бросить взгляд на меня через плечо. Физически она совсем не была похожа на Генри, но вот выражение ее лица не смогло бы быть еще более похожим на Пушка, как бы она ни старалась. Мне хотелось поддразнить ее из-за этого, но было еще слишком рано.

– Ты не знаешь ни маму, ни папу? – Девочка фыркнула, словно не могла поверить в это.

Как же мне было объяснить ей?

– Нет. – Я поджала губы. – Когда я была младенцем, два оборотня нашли меня и решили сделать своей дочерью. Они стали моими мамой и папой, хоть я и появилась от тел других людей. Для меня мои биологические родители вообще не имеют значения, потому что мои родители-оборотни сделали для меня все. Они вырастили меня, заботились обо мне, любили меня. Я была их ребенком, а они – моей семьей. Я очень сильно люблю их. Тебе понятно?

Она снова встала лицом вперед.

– Ага.

Я не хотела называть своих биологических родителей моими «настоящими» мамой и папой, потому что я не считала их таковыми. «Настоящими» родителями были те, кто выполнял свою работу, вкладывал в ребенка силы и любовь, но это было бы слишком сложно для понимания маленькой девочки, так что пришлось ограничиться этим.

– Но тех маму и папу, которые похожи на меня, я ни разу не видела. Как и остальных родственников: ни бабушек, ни дедушек, ни теть, ни дядь, ни двоюродных братьев или сестер – никого. Я лишь пытаюсь сказать, что не знаю, зачем этот голос будит нас. Но мне жаль, что он беспокоит тебя.

Мне удалось начать делать хвостик до того, как она заговорила снова. В ее голосе было больше участия, чем я могла ожидать.

– Значит, у тебя два папы?

Она все еще хотела говорить обо мне?

– Да, наверное, – ответила я.

– И это нормально?

Мне пришлось притвориться, будто я не представляла, как это было связано с ее собственной жизнью, ведь в противном случае я расплакалась бы, а мне нельзя было плакать на глазах этой береговой акулы.

– Не понимаю, почему нет. Один присутствовал в моей жизни, а другой нет. Один хотел быть моим отцом, а другой нет. Нет такого закона, который запрещал бы иметь двух отцов.

Прошла еще одна долгая минута, а потом:

– Значит, иногда… папы не хотят быть папами?

Мои слезные каналы открылись.

Мне потребовалась секунда, чтобы произнести голосом, который, по-моему, был довольно ровным, с учетом того, что я находилась на грани рыдания:

– Иногда да, Агнес. Я хотела бы сказать тебе почему, но я не представляю. – Я коснулась ее волос. – Но, как и в случае с моими родителями, которые не были частью моей жизни, в этом нет моей вины. Я не сделала ничего, чтобы они не могли быть со мной. Я не сделала ничего плохого. Я стараюсь не позволять этому ранить мои чувства. – Я сглотнула. – Хотя иногда это все-таки ранит. Но мне повезло, как и тебе: у меня были люди, которые любили меня и хотели присутствовать в моей жизни. Вот они и имеют самое большое значение. Некоторые слова вроде «мамы» и «папы» – всего лишь слова. Главное – то, как ты себя чувствуешь рядом с человеком.

После этого девочка ничего не ответила. А когда мы закончили с прической, Данкан неторопливо подошел ко мне и положил подбородок мне на ногу. Я с усилием подняла его и, зная, что Агнес откажется, все равно протянула ей руку.

– Нет, спасибо, – ответила она и открыла для нас дверь.

Она была соленым маленьким орешком, но, к счастью для нее, пикантные вкусы мне нравились не меньше сладкого.

К тому же она напоминала мне о том, что важнее всего.

Я обняла Данкана покрепче, дорожа ощущением его тела и веса в своих руках, ведь у меня оставалось все меньше и меньше времени на подобные моменты. Хорошо, что он был не против и лизнул мою щеку.

– Да, – сказал он мне. – Люблю.

Когда-нибудь мое сердце разорвало бы на части от такой любви, и я не представляла себе способа умереть лучше этого.

– Что стало с твоими мамой и папой? – неожиданно спросила Агнес и, подняв лицо, уставилась на меня в коридоре. Она обладала практически белыми ресницами и светло-коричневыми бровями, отчего ее милое личико было таким выразительным.

Это самый продолжительный разговор, который когда-либо был у меня с ней. Мне нравилось.

– Мои мама и папа оборотни.

Она зашагала рядом со мной.

– Ага.

– Сейчас они живут в Мексике. – Когда эти слова вылетели из моего рта, я еще крепче прижала к себе Данкана. – Я по-прежнему вижусь с ними, но не часто. Я больше не могу ездить к ним в гости. Они живут в месте без сотовых телефонов и интернета, а звонить туда дорого. Они уже пожилые, и им стало труднее путешествовать. – Я никогда не стала бы винить Данкана, но его появление положило конец нашим простым визитам.

Когда Агнес посмотрела на меня, ее брови были чуть ли не у линии роста волос.

– Ты скучаешь по ним?

– Я очень сильно скучаю по ним, – ласково ответила я, не понимая, к чему она вела.

Мне показалось, что этого не понимала и она сама, когда, поразмышляв, спросила:

– Но они все еще твои мама и папа? Даже если ты не видишься с ними?

Как же мне было объяснить столь непростое понятие? И как, черт возьми, я так часто умудрялась оказаться в таком положении?

– Некоторые люди настолько важны для тебя, что ничто – ни время, ни расстояние, ни жизнь или… смерть – не может забрать их у тебя. Я редко вижусь со своими лучшими друзьями, но все равно сильно люблю их, а они любят меня, и они всегда придут мне на помощь.

– Но… откуда ты знаешь, что не забудешь их? Если вы не видитесь?

Она была последним человеком на свете, от которого я ожидала бы, что он разобьет мне сердце, и мне потребовалась минута, чтобы взять себя в руки.

– Некоторые вещи ты просто не можешь забыть. Вспомни Генри. Он зовет тебя Жучком, так? Готова поклясться, что до конца своей жизни ты, видя жучка, будешь думать о нем. Есть, наверное, целая куча вещей, о которых вы двое говорили и через которые прошли, и благодаря им ты будешь вспоминать о нем всегда.

Она проворчала что-то себе под нос, но объяснения получше у меня не было. К счастью для меня, мы уже дошли до кухни, и я увидела, как она поджала губы – ее острый ум прокручивал бог знает сколько мыслей. Я надеялась, что она спросит у меня еще о чем-нибудь, что ей хотелось узнать, пусть даже темы будут трудными и я не буду знать, как на них ответить.

Но в дверном проеме я заметила мужчину, который стоял, опираясь о стол, пока на кухне никого не было.

И снова я оказалась невнимательна.

Только это была не рыжая голова Рэндалла, не черная Генри, и уж точно не с проседью Франклина.

Это был блондин.

И от него исходила магия оборотня.

Доминик с хмурым видом оторвал взгляд от телефона, на котором был сосредоточен.

Если честно, я совсем забыла про него. Я давненько не думала о нем. И считала благословением, что он не объявлялся снова со своим предложением жениться на мне.

Да я скорее переехала бы жить на Южный полюс!

И судя по его лицу, он тоже не особо был рад видеть нас.

Даже свою дочь, сукин ты сын.

Словно подумав о том же самом, что и я, Агнес прямо вскинула подбородок, сжала кулаки, которые, по словам Мэгги, она раньше не раз пускала в ход в драках, и уверенно прошагала прямо к Доминику с желанием разобраться, которое, черт побери, было написано на ее маленьком личике. Восьмилетняя девочка пошла наперерез мужчине, которого боялись и взрослые, и дети, так, будто это пустяк. В тот момент она была сама себе войском.

Меня охватило истинное чувство гордости, хотя я не имела никакого отношения к тому, какой крутой она была.

Должно быть, я стала не единственной, кого удивило ее поведение, поскольку даже Доминик состроил гримасу, говорившую, что он не понимал, что происходит.

Девочка со стальной волей, которая, как я узнала, боялась лишь гномов, произнесла своим ябедническим голосом:

– Тебе нельзя здесь находиться. Так Франклин сказал.

Кажется, мои губы еще никогда не складывались в «О» так быстро.

Краем глаза я увидела, как хвост Данкана поднялся прямо в воздух, хотя сам он не сдвинулся ни на сантиметр.

Лицо Доминика скривилось в презрительную усмешку.

– Что ты сказала? – бросил он таким тоном, что я сделала шаг вперед.

Он, может, и ее отец, но мне было насрать на это.

Только вот Агнес была ни капли не напугана. Она задрала свой маленький подбородок и еще громче повторила:

– Тебе нельзя здесь находиться. Так говорили и Франклин, и Генри. Я все слышала.

Она легонько постучала по своему правому уху, отчего я чуть не взвыла.

Вот так она превратилась из защитницы в красаву.

Только вот такое не стоило говорить мужчине, который не умел сдерживать свой гнев.

Лицо Доминика покраснело.

– Ни Франклин, ни Генри мне не начальники.

Я обогнула стол и проскользнула между Агнес и мужчиной, который должен был заботиться о ней и оберегать ее.

Однако я лучше, чем кто-либо, знала, что в этом аспекте биология порой давала сбой.

Но знаете, что не давало сбоев? Любовь. И каким бы колючим кактусом ни была Агнес, я правда любила ее, равно как и Генри, и все прочие люди, включившие ее в свою жизнь. У нее был собственный чат в приложении.

Этой сволочи, может, раньше и удавалось уйти безнаказанным за то, что он обижал детей, но больше такого не будет.

– Тебе пора, – сказала я ровным голосом, когда внутри всего моего тела вспыхнул гнев, какого я не чувствовала с того дня, когда те люди пытались забрать моего Пончика. В ушах зазвенело.

Сволочь оскалился.

– Я не с тобой говорю.

Я не думала, что смогу разозлиться еще сильнее, но это произошло.

– А должно быть, со мной, потому что мне известно, что с ней ты не смеешь так разговаривать, – произнесла я сквозь сжатые зубы, готовая сбрить ему брови.

Сегодня мы потрясали его со всех сторон. Он отступил.

– Чего? – проворчал Дом.

Не привык, чтобы кто-то перечил ему, так?

– Ты слышал меня, – ответила я, отказываясь ходить вокруг него на цыпочках. – Тебе пора на выход.

Что он вообще здесь забыл?

На его щеках появились розовые пятна гнева.

– Ты не можешь мне ни хрена указывать.

– Когда ты говоришь с ребенком в таком тоне, могу. Я могу указывать, когда тебе пора уходить, и это прямо сейчас.

– Пошла ты.

– Допустим, – я пожала плечами. – Пойду, но тебе все равно пора.

На его лице возникло недоумение от того, что – как я могла лишь предполагать – меня не потрясло его невероятное возвращение. Через секунду оно исчезло.

– Нет. Нет. Ни хрена мне не пора никуда, – заявил он. – Мне насрать, кто ты такая и с кем трахаешься. Ты, сука, никто.

Если он считал, что ранил мои чувства, то его ждало огромное разочарование.

И как он мог сказать «трахаешься» при детях?

Доминик опустил взгляд туда, где Агнес прижалась к моему боку. Не выглядывая оттуда, не пытаясь держаться незаметно, а буквально явно прижимаясь ко мне. И ее биологическому отцу это не понравилось.

Его лицо покраснело еще сильнее, а потом он взорвался:

– Ни одна из вас не может ни хрена мне указывать. Мне плевать, что вы под защитой Генри. Он хренов бесхребетный…

Я достаточно наслушалась. Одно дело – грубо отзываться обо мне, но об Агнес? И тем более о Генри?

Только не в моем присутствии, черт возьми.

В конце концов, острый нож опасен, исключительно если использовать его не по назначению.

В тот миг магия в моем животе заявила:

– А вот и я.

На что я ответила:

– А вот и ты.

– Используй меня, как тебе нужно, – сказала она мне, и я с радостью согласилась.

Возможно, я и не хотела этого дара, но он был у меня и был моим. И я была готова сделать с ним, что возможно.

Я наклонилась вперед. В моем голосе послышались холод и ночь. Прошлое и будущее. Жизнь и смерть.

– Доминик? – тихо произнесла я.

Краем глаза я заметила, как Агнес подняла лицо, чтобы посмотреть на меня.

Глаза Дома слегка округлились, и мне стало любопытно, что он увидел в моем взгляде. Возможно, именно то, что я и хотела.

Ту часть меня, которую я не любила показывать. Но он вынудил меня зайти так далеко. Вынудил меня сделать это. И теперь мы все должны были выбраться из этой непростой ситуации.

– Знаешь, что стало с последним, кто угрожал моим близким? – спросила я у оборотня.

Его кадык поднялся и опустился, я увидела мурашки на его шее, заметила, как его рот открылся, пока глаза, очень похожие на глаза Агнес, изучали мое лицо.

Он впервые видел меня такой.

Видел ту часть меня, которую я показывала лишь единицам.

– Последнее, что я знаю, – это то, что он все еще находится в реанимации, – объяснила я, понимая, что говорила недостаточно тихо, чтобы Агнес не смогла расслышать, но в тот момент мне было все равно.

Я крепко сжала свою магию. Она была теплой темной ночью, в которой сияла полная луна. Она была мощной и вечной, а еще моей. Пусть я и не желала ее большую часть своей жизни, но она никуда не девалась, и теперь настал мой черед использовать ее во благо.

– Тебе когда-нибудь хотелось узнать, как выглядит жизнь? – Я чуть приподняла подбородок. – Она похожа на искру, как пламя на хвосте Данкана. Только внутри. Под твоей кожей, ребрами и всеми органами, которые позволяют телу существовать. Она скрыта прямо там. У большинства людей она крупнее и ярче всего, когда они молоды. Чем старше они становятся, тем меньше и тусклее становится искра. Так не у всех, но у большинства. Хорошие люди, счастливые люди всегда яркие и прекрасные, – объяснила я, удерживая его блуждающий взгляд. – Чем старше человек, тем проще сделать его искру еще меньше, еще тусклее… – Я понизила голос еще больше, но не сомневалась, что он мог расслышать меня. – Зажать ее между волшебными пальцами и полностью затушить ее.

Губы Доминика раскрылись еще больше, и я заметила, как он облизнул их, переводя взгляд с одного моего глаза на другой. Мне не показалось, что его голос дрогнул:

– Но… Ты же заставляешь людей беременеть…

Он наконец увидел полную картину.

– Большинство не знает, что между жизнью и смертью тонкая-претонкая линия. Между созиданием и разрушением. Одно из них легко контролировать, а другое… не особо. Хочешь угадать, что есть что?

Мужчина передо мной резко выдохнул, но я еще не закончила.

Мы дали ему шанс уйти, и теперь он должен был пожалеть о том, что не воспользовался им.

– Я хочу, чтобы ты подумал о следующем разе, когда соберешься угрожать тому, кто, по-твоему, слабее тебя. Тому, кто, по-твоему, не в состоянии постоять за себя и отомстить. Потому что они, может, и не смогут или не станут, зато кто-то другой сможет. Кто-то другой сделает это. Возможно, кому-то другому будет немного не по себе оттого, что ему приходится делать такое, чтобы защитить своих близких, но в конце дня он сможет спать спокойно, – тихо предупредила я его.

Ведь, как я сказала Шайло, необязательно быть большим и иметь острые зубы, чтобы наводить ужас.

Затем я сжала свою магию еще крепче и показала ее ему, лишь чуточку, чтобы хватило. Я подняла ее на поверхность.

Он увидел ее. Я позволила ему хорошенько рассмотреть ее – другую сторону дара моих родителей. Противоположную сторону жизни. Я показала ему смерть, которая бежала в моих жилах, стояла в моих глазах. Одни думали, что она холодная, но это не так: тянуть за нее было подобно раскрытию ада в моей груди, в моей душе. Я могла сокрушить жизнь, словно смять бумагу – вот что он увидел. За долю секунды вся краска спала с его лица, а в глазах появилось то, отчего я почувствовала бы себя ужасно, будь на его месте кто-нибудь другой.

Но меня достало его дерьмо, и я больше не хотела быть добренькой.

Иногда хороших мужчин неверно понимали, равно как и хороших женщин. Но он не был хорошим человеком. Он был ревнивым и мелочным, к тому же его нежелание заботиться о тех, кто слабее, шло вразрез с натурой оборотней.

Возможно, он находился под впечатлением, будто все еще был самой опасной рыбой в пруду, да только я являлась кубомедузой и здесь, и везде.

К тому же это не было соревнованием.

Я сделала еще один шаг в его сторону и произнесла еще более мягким голосом, хотя темная древняя магия, растекавшаяся по моим жилам, продолжала вспыхивать в моем теле:

– Я хочу быть уверена, что ты понимаешь, что это не угроза. Я всего лишь делюсь с тобой одним фактом, и ты можешь рассказать о нем кому угодно. – Мои ноздри раздулись, когда я подумала о своих друзьях в детском саду, об уязвленном выражении на лице Агнес, вспомнила, как Фиби не хотела, чтобы кто-то услышал, как она рассказывала мне о нем.

– Расскажи всем, кому нужно это услышать: смерть – это не один человек. Смерть не расхаживает в мантии и с косой. Иногда у нее длинные волосы, а иногда короткие. Иногда она настигает во время несчастного случая, а иногда – посреди ночи, когда ты спишь. – Я понизила голос и посмотрела ему прямо в глаза. – А иногда ей нравится носить сумочку на поясе.

Дом с трудом сглотнул.

С большим трудом.

Его лицо побледнело еще больше, когда его взгляд упал на мой пояс, где на талии висела новенькая серебристая сумка.

Он моргнул.

Я была словно в дурмане, когда смотрела, как он уходил из кухни без единого слова. Отчасти я понимала, что должна была рассказать Генри о том, что случилось. О том, что я признала.

Но прежде всего я должна была поговорить с другим человеком.

Каким бы разочарованием ни был Дом, он все равно оставался отцом Агнес, а она еще слишком юная, чтобы понимать, почему люди были такими, и, возможно, мне не стоило разбираться с ним у нее на глазах.

Обернувшись, я всмотрелась в ее лицо, которое уже стало мне знакомым. Она была все так же серьезна, как и всегда. Она не выглядела сердитой, но…

– Мини-волк, прости, что разговаривала с ним так при тебе, – сказала я ей, готовая извиниться еще раз, готовая придумать, как объяснить, что я подразумевала.

Но у меня на глазах ее брови сошлись у переносицы, и она знакомо пожала плечами. Затем она в третий раз за несколько минут потрясла меня. Девочка, которая пыталась укусить зеленую старуху, пожала плечами.

– Это не моя вина, что он злой. – Она даже моргнула, произнося это.

Мои брови взлетели на лоб, и я изумленно захлопала глазами, глядя на нее.

– Да, – согласилась я, – не твоя.

Краем глаза я заметила, как Данкан переводил взгляд с меня на девочку и обратно. Когда он посмотрел на меня так, мне пришлось сдержаться, чтобы не улыбнуться.

– Ты в порядке? – спросила я Агнес, вглядываясь в ее крошечные черты в поисках признаков травмы. Но… их там не было?

– Да, – она фыркнула так, словно я была тупицей, раз спрашивала такое, и как раз в этот момент в кухню вошли Генри и Франклин.

Какова была вероятность, что он не учуял присутствия Доминика в помещении?

– Доброе утро, Франклин. Доброе утро, Генри, – поздоровалась я, осматривая форму Генри. Он снова надел все черное: черные спецбрюки и черную футболку поло с короткими рукавами. Если бы мне выкручивали руки, я призналась бы, что этот его наряд был моим самым любимым из всех.

Не считая пижамных штанов без рубашки.

Генри резко остановился посреди кухни, на полпути от стола к плите. Его выражение лица было уже подозрительным.

– Что происходит? – протянул он вопрос, сощурившись. – Зачем тут был Дом?

Я была слишком занята придумыванием подходящего ответа, когда за меня ответила Агнес:

– Он разозлил Нину, и она чуть не надрала ему жопу.

Я поперхнулась чертовым воздухом.

Но прежде чем я смогла засмеяться – или сделать еще что-нибудь, – Генри сказал:

– Спасибо, Жучок. – Он помолчал. – Только говори лучше «зад», ладно?

– Ладно, – согласилась девочка жизнерадостным голосом.

Мне почти не хотелось смотреть в его сторону. Мне не нужен был хороший нюх, чтобы понять, что он злился. И все-таки я глянула на него. А я ведь как раз думала о том, чтобы рассказать ему обо всем, что случилось.

И судя по едва сдерживаемым эмоциям на его лице с острыми чертами – он явно злился, – сейчас был самый подходящий момент.

Я почесала щеку и напомнила себе, что поступила правильно и теперь мне нужно было смириться с последствиями.

– Генри, можно тебя на минутку?

Он перевел взгляд на меня. Его рот был прямой линией, а мускул в щеке выпирал, но он кивнул. Хотя кивок был медленным. Сердитым. Он уже ожидал худшего.

– Франклин, вы не против присмотреть за Данканом пару минут? – спросила я.

Стоя у стола, старейшина выглядел так, будто совершенно не понимал, что происходит, но все же кивнул.

Сейчас или никогда.

– Данкан, оставайся здесь, хорошо? – попросила я своего щенка, который все еще стоял возле подруги.

– Да, – ответил мой мальчик.

От этого я чувствовала себя трусихой и все-таки специально избегала зрительного контакта с Генри, когда подошла к нему. Выходя из кухни, ни он, ни я не произнесли ни слова. Миновав входную дверь, я повела его к своему автофургону. Не ахти что, но лучше, чем ничего. Я открыла незапертую дверь и со скромной, нерешительной улыбкой махнула ему рукой, приглашая войти, не зная, как он будет смотреть на меня после этого разговора.

Генри протянул руку над моей головой, чтобы придержать дверь, и поднял подбородок в сторону гостиной автофургона. Я вошла, а он следом за мной. Я села за обеденный стол, а он остался стоять, сложив руки на груди, что напомнило мне о моем первом дне на ранчо.

– Не хочешь рассказать мне, что произошло? – Этот оборотень не собирался тратить время впустую. Черты его лица разгладились в нейтральное выражение, что было моей наименее любимой версией Генри.

– Не очень. – Я помедлила. – Но мне нужно это сделать.

Судя по тому, как его бровь приподнялась на миллиметр, как обычно, он не ожидал такого ответа.

– Почему не хочешь? – спросил он.

Я поерзала на сиденье.

– Потому что я не хочу, чтобы ты смотрел на меня по-другому. – Ну, еще более по-другому, чем он уже смотрел, избегал меня и просто… отступил.

Но, может, то было бы к лучшему. Я не хотела скрывать истинную себя от того, с кем могла оказаться в конце концов. Рано или поздно это все равно всплыло бы. К тому же, возможно, у меня будет отговорка получше, почему отныне Генри отстранится от меня и будет держаться со мной исключительно вежливо.

В определенной степени это все упростило бы. Позволило бы двинуться дальше.

Но, судя по тому, как он нахмурился, мой ответ ему, похоже, не понравился.

– Доминик нагрубил Агнес, и я сказала ему такое, о чем не жалею, но я предпочла бы, чтобы ты услышал об этом от меня, а не от него, – призналась я, тоже скрестив руки на груди и обняв себя. – Хотя бы это я должна тебе сказать.

Его лицо стало еще мрачнее.

– Он был груб и с тобой тоже?

– По-моему, он вообще не знает, как быть добрым. Судя по тому, что я слышала, он со всеми ведет себя мерзко, – объяснила я. – Но я разозлилась и, кажется, немного пригрозила ему. – Я скорчила гримасу.

– Немного?

Я кивнула и чуть развела указательный и большой пальцы.

– Чуть-чуть.

– Как? – спросил Генри более холодным и отстраненным тоном.

Я прикусила щеку, но я должна была признать то, что совершила. Никто не заставлял меня делать этого.

– Он наехал на меня за то, что я попросила его уйти после того, как он продемонстрировал свой норов Агнес. Я, кажется, сказала, что он может травить одних, но всегда найдутся другие, кто не станет мириться с его дерьмом. – Я сглотнула. – Другие, кто заставит его заплатить за свои действия.

Генри с по-прежнему серьезным видом переступил с ноги на ногу.

– Заставит заплатить как?

Я почесала щеку, но меня было не скрыть. Не скрыть того, кем я была, и этого мне тоже не следовало стыдиться. Хотелось бы мне, чтобы все было иначе? Конечно, но я была ножом, и я могла либо резать торт, либо зарезать кого-нибудь. И я уже отчасти предупреждала Генри об этом. Существовала большая вероятность того, что он уже и сам догадался о том, в чем я собиралась признаться.

Я могла лишь надеяться на это.

– У тебя, наверное, уже есть идея, – сказала я. – Я рассказала тебе больше, чем кому-либо за очень долгое время…

Я не могла признаться в этом. Одно дело – угрожать Доминику. Откровенно намекать. Но совсем другое – рассказать Генри. Рассказать всем, как мне хотелось думать. Мэтти знал, потому что он был Мэтти. Я доверяла ему больше, чем кому-либо. Он никогда не стал бы смотреть на меня иначе, и поэтому его реакция никогда не была бы сокрушительной.

Но если Генри…

Зачем я сотворила это с собой? Зачем наделила другого человека такой большой властью над моими чувствами? Потому что хотела нравиться ему? Не просто нравиться?

Янтарные глаза прожигали меня насквозь.

– Ты можешь рассказать мне обо всем, – заявил он, словно прочитав мои мысли.

Я подняла плечи и сжала губы.

– Я не боюсь тебя. Мне казалось, мы уже обсуждали это, – спокойно произнес он.

И тем не менее я все еще колебалась.

Да, он так думал. Да, мы встретили двух бугименов, и он даже глазом не повел, равно как и со Спенсером, и кто знает, каких еще существ он видал в своей жизни. Но… это было другое.

Его крепкая шея задвигалась, и на его лице, казалось, появилось не разочарование, но что-то похожее на него.

– Тебе не нужно рассказывать мне, если ты не готова.

А буду ли я когда-либо готова?

Поставив локти на стол, я положила лоб в ладони и тихо, протяжно выдохнула.

– Ты все равно услышишь об этом. Не думаю, что это трепло сохранит все в тайне, а ты не заслуживаешь того, чтобы узнать это от кого-то другого.

Его голос был таким низким.

– Тогда расскажи мне.

Я закрыла глаза.

– Помнишь, я рассказывала тебе про людей, которые пытались похитить Данкана? Что у них повреждение мозга? – Я не стала дожидаться его ответа. Он не забыл бы такое, вопрос был глупым, и я просто старалась избежать момента, когда придется перейти к сути, поэтому я продолжила.

– Я знаю об их травме, потому что обзвонила больницы в том районе, где мы жили, и притворилась их родственницей. Все они находятся в реанимации, или находились, когда я в последний раз выясняла, что было месяц назад. Я не знала наверняка, когда сделала то, что пришлось. Не знала, что произойдет, если я использую свою магию. Я правда думала, что у них случится какой-нибудь инфаркт. – Я сильнее прижала лоб к ладоням. – Я отняла у них часть жизни.

Молчание между нами в автофургоне затянулось.

А потом:

– Как это?

Я не услышала ни гнева… ни отвращения… ничего, что заставило бы меня рискнуть и посмотреть на него.

Что, если бы на его лице было омерзение? Или страх? Или какая-то другая эмоция, которую я не смогла бы забыть?

– Я думаю, – от этих слов все показалось слишком реальным даже для меня, – один из моих родителей – что-то вроде бога смерти, – выпалила я впервые в жизни. Произнеся это, я не испытала особого облегчения, и все же, когда Генри не ответил сразу, я поборола желание глянуть между пальцами.

Последовало долгое молчание. Он громко выдохнул.

– Бог смерти? – предпочел он повторить почти лишенным эмоций голосом.

Я кивнула, все еще отказываясь открыть глаза. Так было легче – не знать, что он чувствовал. И впервые с того момента, как мы приехали сюда, я была благодарна судьбе за то, что у меня нет нюха оборотня.

– Я осознала это сразу после того, как моя магия проявилась. Я обняла папу и чуть выпустила свою магию. И я увидела… не знаю, как это работает, но я… я сказала Дому, что жизнь похожа на пламя. На свет, который я вижу при помощи своей магии и который могу загасить, если хорошенько постараюсь. – Это заставило меня опустить руки и поднять голову. – Но я никогда этого не делала! Не до конца, но…

В какой-то момент Генри убрал руки с груди. Его лицо было ясным и открытым, таким осторожно нейтральным. Его мускулы не выпирали. Он не потел и не бледнел.

Это было хорошо?

Я откинулась на спинку сиденья и крепче обхватила себя руками.

– Но я могу. Я знаю, что это значит, чувствую это. Я видела, что это значило, когда я сделала это с теми мужчинами. Я не дошла до десятки, хотя мне вроде как хотелось. Но я всегда… знала, Пушок. Генри. Я разговаривала об этом с родителями, и они оба согласились. Делать это кажется неправильным, но я могу, если придется, – с легкостью.

Тряся ногой под столом, я посмотрела на него, на потомка Великого Волка, лидера этой общины, и продолжила:

– Я показала это Доминику. Чуть-чуть. Знаю, что мне не следовало. Знаю, что наехала на него так же, как он травит всех, но ты ведь знаешь, какие они – эти люди. Они считают себя круче всех остальных. Думают, что никто никогда не даст им отпор, и меня уже тошнит от этого, а я прожила здесь всего пару месяцев. Теперь я беспокоюсь, что могла лишь все усложнить. Мне следовало рассказать тебе первому, но…

Генри медленно кивнул. Слишком медленно? Он был разочарован во мне?

Пожалуйста, только не это.

Вернув локти на стол, я обхватила ладонями свою шею. Меня не должно было волновать, кто что думал обо мне. Но я не могла ничего с собой поделать. Он был первым в списке людей, которых я хотела видеть рядом всегда. Я хотела нравиться Генри. Чтобы я нравилась Генри и дальше. Чтобы ему нравились даже те части меня, которые были скрыты почти от всех остальных.

И я чувствовала, как это отражалось на моем лице – страх, надежда, искренность, – когда я поймала его взгляд и продолжила:

– Прости, Пушок. Мне не следовало заходить так далеко. Но именно поэтому я и отпугиваю людей. Они чувствуют, что со мной что-то не так.

Все тело Генри дрогнуло. Его голос прозвучал более хрипло, чем я когда-либо слышала, а его рот, глаза и все тело помрачнели. Он сделал шаг вперед. Его тон был резким:

– С тобой все так, Нина.

Я раскрыла рот. Мое сердце было тронуто, но… оставалось реалистичным. Возможно, иногда я пыталась жить в мире фантазий, где я надеялась на лучшее, но я могла и здраво смотреть на вещи. Могла.

– Ты сам сказал, что я напугала старуху, которая ест детей, – мой голос чуть надломился. – Спенсер ненавидит меня.

– Спенсер ненавидит всех, – бросил он почти с таким же жаром, что и секунду назад.

Я покачала головой.

– Меня обливали святой водой, Пушок. Генри. Я не питаю никаких иллюзий…

Если раньше я считала, что он взбешен, то сейчас была готова поклясться, что на его лице промелькнула смерть. Кожа натянулась на его поразительных скулах, глаза сузились, мышцы шеи напряглись.

– Кто?.. – Его ноздри раздулись. – Кто это сделал с тобой?

– Да все нормально. – Я отмахнулась от него. – Одна женщина. Но именно по этой причине я так долго держалась подальше от других людей. Потому что я не знаю, как они отреагируют, и я не могу злиться на них за то, что они боятся меня. Я даже больше не использую свою магию, чтобы рассматривать огоньки людей, только в крайнем случае. Я могу увидеть, если человек серьезно болен – смертельно болен, – и это ужасно. Цвет меняется, пламя становится таким слабым… Все это кажется мне каким-то вмешательством в чужую жизнь. Кажется слишком личным, чтобы кто-то видел такое. Знал подобное. Возможно, я трусиха и, возможно, однажды изменю свое мнение, но я не хочу знать, когда кто-то умирает.

Когда я призналась в этом, мое лицо начало гореть, ведь я дала ему все основания сторониться меня, как это делали многие другие. У меня даже чуть защипало глаза, когда я подумала о том страхе, который видела во всех тех людях до этого. Когда я подумала о том, насколько сильно меня печалило знание того, что кто-то приближался к концу своей жизни.

– Я не хочу никому причинять боль.

Мой голос сорвался, и мне пришлось сглотнуть, чтобы вернуть его, злясь на то, что он все равно не зазвучал как обычно.

– Я хотела бы, чтобы во мне этого не было, но оно есть. Знаешь, я пыталась смириться с этим. Вот такая я. Я могу игнорировать эту магию, но знаю, что она там. Я просто… Подумала, что тебе стоит услышать это от меня, а не от этой сволочи.

Вена на его виске запульсировала, а его челюсть стала еще более четко выраженной.

– Ты знаешь, что дети ненавидят его? Даже Фиби упоминала, что он уже давно вел себя как придурок. Ему хватило наглости поднять голос на Агнес, – выболтала я.

Генри просто стоял и сердито смотрел. Не было ни одного отчетливого намека, на что или на кого он злился: на меня из-за того, что я сделала, на тот факт, что никто не сказал ему, насколько большим козлом был Дом, или на Дома за то, что он был Домом.

Или на меня за то, что я была сама собой? Одна мысль об этом разбила мне сердце, и мои глаза снова защипало. Но ничего не поделаешь, и, даже если бы потом мне пришлось плакать, я собиралась высоко держать голову. Извиняться за свою магию было бы равносильно извинению за то, что у меня не голубые глаза. Разве не так я сказала бы Данкану, если бы он стал переживать из-за того, как выглядел и кем был?

Даже если Генри не мог полюбить и ценить меня, это же не значило, что этого не мог сделать кто-то другой.

Генри поднял руку, провел ею по лицу, а потом пронзил меня таким взглядом, от которого мне захотелось съежиться. Его голос был хриплым.

– Во-первых… – начал он, и я собралась с духом, – с тобой все в порядке. Мне нужно повторить это еще раз?

Я задержала дыхание и покачала головой.

Это было только начало.

– Из всех людей уж ты-то должна знать, – он сурово глянул на меня, и я не шучу – сурово, – без жизни не может быть смерти, Нина.

Я сглотнула и посмотрела на него, желая выслушать до конца, но слишком боясь. Я боялась, что он мог разбить мне сердце, сам даже не осознавая этого. Не намеренно. Боялась, что он мог заставить меня сомневаться в себе еще сильнее, чем я уже сомневалась большую часть своей жизни. Боялась, что он мог заставить меня пожалеть о переезде сюда, а я не могла позволить себе такие чувства.

Но он уже разошелся и продолжал, снова скрестив руки на груди и сжав кулаки под мышками.

– Нам необязательно говорить об этом прямо сейчас. До этого я не имел права расспрашивать, но сейчас спрошу. Расскажи, что именно произошло с теми людьми, которые пытались похитить Данкана.

Проклятье. Мне следовало знать, что он захочет знать подробности. Я тоже захотела бы.

И из всей той туфты, о которой я рассказала, он захотел сосредоточиться именно на этом? Но я не то чтобы могла поспорить с ним. Я откинулась на спинку и, прижав руки к груди, рассказала ему.

Я рассказала ему о стоянке в Орегоне и о группе мужчин с обсидиановыми браслетами, которые подошли, когда Данкан справлял нужду.

Я рассказала ему о том, как они подкрались сзади и схватили меня за шею, приставив нож к горлу, а потом схватили моего мальчика, пока он делал свои дела.

Как я гасила, гасила и снова гасила, не в полной мере, но достаточно, чтобы нож скользнул по моей коже.

Затем я рассказала ему о том, как почти то же самое произошло снова примерно через неделю, уже на другой стоянке для автофургонов, в сельской местности Южной Дакоты. Вместо ножа у них был пистолет. Вместо трех мужчин было двое.

Я погасила еще одно пламя, а потом еще одно.

Рассказывая Генри об этом, я наблюдала за его лицом. Оно оставалось невозмутимым и хмурым. Единственным было движение его кадыка. И только после этого, после того как он моргнул в конце моей истории, Генри пробормотал:

– Ты сделала то, что должна была, чтобы защитить своего мальчика. В этом нет ничего постыдного.

Я пожала плечами, зная, что он прав, и не жалея о своих поступках, но все равно жалея о том, что поставила нас в такое положение. Вероятно, мне придется время от времени думать об этом до конца своей жизни. Но я ведь не заставляла тех людей делать то, что они сделали.

От этого я не чувствовала себя лучше.

К тому же, пока Генри просто стоял и молчал, я пожалела, что мне пришлось рассказать ему обо всем.

От отчаяния, неловкости и печали при мысли о том, что это могло изменить то, что осталось от нашей дружбы после моей настойчивости в тот вечер, у меня свело живот. Я обхватила себя руками еще крепче, как будто это было способно помочь мне не рассыпаться на части, пока я выкладывала фрагмент за фрагментом своей души на его обозрение. В надежде, что я пройду проверку.

Когда эта мысль возникла в моей голове, вена на виске Генри начала выпирать еще сильнее. Он переступил с ноги на ногу. Кулаки под его мышками разжались и сжались снова.

– Мне не нравится то, как ты пахнешь с тех пор, как мы вышли из кухни, – заявил он.

Ну вот опять.

Но прежде чем я успела попросить прощения, Генри раскрыл руки.

Я в недоумении моргнула.

Затем он раскрыл ладони и помахал, подзывая к себе.

Он не выглядел довольным, не выглядел грустным. На его лице не было ни отвращения, ни приглашения, если не считать его ожидающих рук.

Я подняла плечо, которое так же быстро бессильно опустилось.

– Это не обязательно, если ты не хочешь, – полупрошептала-полувыдохнула я.

На его лице возникла настороженность, но его правая рука повторила жест.

– Тебе нужны обнимашки, – прояснил он.

Более сильный человек, наверное, настоял бы на том, что ему и так хорошо. Любой нервничал бы, признаваясь в том, что я только что рассказала Генри. Но я считала себя сильной. Достаточно сильной, чтобы признать, что мне действительно нужно было, чтобы меня обняли. Что я сделала то, что шло вразрез с каждым инстинктом в моем теле, и из-за этого я чувствовала себя уязвимой и, пожалуй, расстроенной.

Но мне нужно было, чтобы меня обняли.

Особенно Генри.

Вот почему я не колебалась дольше секунды: я встала и подошла прямо к нему, скользнув в его руки, которые сомкнулись вокруг меня, словно одеяло из мускулов.

Я позволила Генри обнять меня. Прижать к себе. Позволила ему успокоить мое волнение своим кедрово-дождевым запахом и кипучей энергией, которая исходила от его тела и души и в каком-то смысле была сильнее моей.

Лидером и защитником – вот кем он был.

И, крепко обнимая его в последний раз, ведь я поклялась себе, что он будет последним, правда-правда – я больше не собиралась думать об этом, – я пожелала, чтобы он был моим.

Пожелала, чтобы все было иначе.

Пожелала…

Раздался знакомый звонок, и я первой отстранилась. Глаза Генри на миг встретились с моими, а потом он целых пять секунд смотрел на свой экран, после чего произнес:

– Погоди. – Его брови сошлись на переносице. – Мне нужно ответить.

– Да, конечно.

Он провел пальцем по экрану и, приложив телефон к щеке, ответил:

– Генри.

Я развернулась и уставилась в окно над мойкой, притворившись, будто не слушала, что он говорил, фразы вроде «да», «кто-нибудь подойдет» и «вы хотите, чтобы это сделал я?». Так что, когда он положил трубку, я уже представляла, что к чему.

Только я не ожидала, что он скажет:

– Мне нужно кое с чем разобраться. Хочешь со мной?

«Да» вертелось на кончике моего языка, в моем сердце. Это была его оливковая ветвь. Его способ сообщить мне, что все было в порядке.

Но я не знаю, кто из нас больше удивился, когда я ответила:

– Ступай один.

Судя по выражению его лица, я с таким же успехом могла врезать ему в живот.

– Может, в другой раз. Но спасибо, – поспешила добавить я, выжав из себя улыбку, которая не была искренней, и он наверняка понял это.

Правда была в том, что я не стыдилась своих чувств к нему, но это значило, что я должна быть окончательно и бесповоротно реалистичной в том, что происходило между нами.

Я напомнила себе, что уже пыталась добиться своего. Достаточно говорила об этом. Достаточно желала этого.

Но только оттого, что ты очень сильно желаешь чего-то, это не значит, что ты получишь это.

Что означало, что теперь мне нужно было придерживаться плана Б.

Не то чтобы я знала, в чем он заключался… кроме того, что в нем не было Генри.