В ломбарде бывали дни, когда дела шли медленно, и Хана, облокотившись на прилавок, любила помечтать, представляя себе мир за дверью. Она соединяла обрывки жизней их клиентов, создавая лоскутный мир из серых офисных зданий, заполненных людьми, которым хотелось оказаться в другом месте, переполненных поездов, которые не подпитывались водяными каплями, и красочных залов с рядами игровых автоматов патинко[46], питавшихся деньгами. Ни разу она не воображала место с десятифутовыми окнами и стенами из красного кирпича, украшенными черно-белыми картинами. Как не воображала и того, что будет разделять все это с таким человеком, как Кейшин. Он снова и снова предпочитал оставаться рядом с ней, несмотря на то что никто ни с какой стороны не смог бы придраться, если бы он предпочел уйти.

– Что это за место?

– Хана? – Кейшин вздрогнул. – Ты здесь.

– Где же еще я могу быть? Ведь мы, если не забыл, путешествуем в Киойку Хакубуцукан.

– Это моя старая квартира. Мне казалось, ты говорила, что песня перенесет нас в музей.

– Да. Послушай. – Музыка доносилась из проигрывателя, стоявшего под картиной с птицей. Игла, покачиваясь, извлекала глубокий бархатный женский голос из бороздок виниловой пластинки. Комнату наполняла история о девушке, дрейфующей по ночному морю. – Вот твоя песня. Мы внутри ее музыкального облака. Я рада, что ты выбрал ее: красивая мелодия.

Кейшин помассировал переносицу, опускаясь на потертый кожаный диван.

– Не понимаю.

– Почему мне нравится твоя песня?

– Не понимаю, как мы путешествуем с песней и почему мы оказались в моей квартире.

– Сейчас ведь играет та самая песня, которой ты поделился с касу, верно?

– Да, верно.

– И в этой комнате ты часто слушал ее? Возможно, именно с того места, где ты сейчас сидишь?

– Да, после работы, с бокалом вина или виски.

– Тогда именно поэтому мы здесь. Там, где живет твоя песня. – Хана села на другой конец дивана. – Но это не твоя квартира. Так только кажется.

– Это не настоящее? – Кейшин встал и провел рукой по кирпичной стене.

– Настоящее, но это не твой дом. Эта комната создана для того, чтобы переместить нас в музей. Она уникальна для тебя и твоей песни. Комната моего отца была совсем другой.

– Какой была его комната?

– Хранилище ломбарда, – отозвалась Хана. – Он всегда использовал песни птиц, когда мы путешествовали. Куда бы мы ни отправились, хранилище со всеми выборами, запертыми там, занимало все его мысли. К сожалению, не очень-то приятно торчать в хранилище целый вечер.

– Целый вечер?!

– Музей очень далеко. – Хана вытащила из сумки сверток с рисовыми пирожками. – Ты проголодался?

Пустые обертки от рисовых пирожков лежали на темном деревянном столике Кейшина рядом с миниатюрным старомодным латунным телескопом.

– Можно? – спросила Хана, показав на телескоп.

– Конечно, – кивнул Кейшин.

Хана взяла телескоп и заглянула в него.

– Боюсь, он не работает, – заметил Кейшин, – просто вещица для украшения.

– Разве может хоть что-то, с чем мы живем, служить просто для украшения? Ведь мы сами выбираем вещи, которыми себя окружаем, и они говорят о чем-то нам или что-то о нас, независимо от того, осознаем ли мы это. – Хана вернула на место телескоп, оставивший на ее пальцах следы пыли.

– И сейчас телескоп ясно говорит, что он отчаянно нуждается в избавлении от пыли. Извини. У меня есть несколько бумажных полотенец на кухне. – Кейшин встал и остановился на полпути. – Хм… а у меня здесь есть кухня? Не понял толком, как устроена эта переправа.

– Увы, нет, – Хана вытерла руки о полы куртки, – ты получил только одну комнату.

– Всего лишь одну комнату? Хорошо, что у нас не свидание, – засмеялся Кейшин.

– Что такое свидание?

– Подожди. Ты не знаешь, что такое свидание?

– А должна?

– Ну… это когда двое людей пытаются лучше узнать друг друга. Они ужинают в ресторане. Идут в кино или на выставку. И если общение идет хорошо… они… ну…

– Они ходят в гости друг к другу?

– Э-э-э… да. Они… гм… в гости…

– Совсем как мы сейчас?

– Совсем как мы, – согласился Кейшин.

– И?

– И что?

– Что еще делают люди во время таких визитов? Почему недостаточно этой комнаты? Какие другие комнаты им нужны? – Хана погрузилась глубже в огромную диванную подушку, сложив руки на коленях. – Эта комната вполне приятная. По-моему, здесь всего хватает.

– А знаешь, пожалуй, ты права. Прекрасно подходящая комната.

– Вот и хорошо.

На гостиную, подобно слою пыли, опустилась тишина, которую, казалось, ни Хане, ни Кейшину не хотелось тревожить. Кейшин поерзал на диване, и кожаная обивка заскрипела.

– Ты приводил домой много возлюбленных? – спросила Хана, как будто спрашивала о чем-то самом обыденном и своевременном.

– Возлюбленных? – закашлявшись, уточнил Кейшин.

– А разве не для этого устраивают свидания? Чтобы найти себе подходящую пару?

– В общем… я…

– В моем мире брак устраивают по-другому. Он считается обязанностью, как и все остальное в наших жизнях. Все, что нам нужно знать о будущем супруге, – его имя. – Хана провела пальцем по правой руке, прослеживая невидимую дорожку, по которой под дождем взлетали бумажные журавлики. – Нам не нужны свидания.

Кейшин уставился на обнаженную кожу ее руки, размышляя, не вытатуировано ли там уже имя другого мужчины, но быстро отогнал эту мысль.

– Тогда… гм… Возможно, это будет твое первое свидание. Я имею в виду… если ты захочешь.

– Я думала, что для этого тебе нужно сначала поужинать и посмотреть шоу? – Хана улыбнулась, насмешливо вскинув бровь.

– Это необязательно. Для соблюдения формальностей вполне достаточно рисовых пирожков и пыльного телескопа.

– Неужели?

– Безусловно. Мы просто избежим лишних сложностей. – Он подошел к высокому окну.

– И как же мы их избежим?

– Удовлетворимся видом. Китайская еда мистера Ли через дорогу. У них лучший куриный чоу-мейн[47]. Поэтому я выбрал квартиру в этом местечке.

Он раздвинул шторы. За окном, подсвеченные молниями, разрывающими темноту, клубились черные тучи. Кейшин отпрянул.

– Мы плывем по небесному морю, – усмехнулась Хана, – а оно довольно бурно. Прости.

Кейшин закрыл занавески.

– Почему ты извиняешься?

– За мной повсюду следует плохая погода.

– Правда? – Кейшин наморщил лоб. – Меня погода тоже не жалует.

– Ты смеешься надо мной, но это правда. Уверена, ты заметил, что, куда бы мы ни пошли, небо вскоре выказывает свое неодобрение.

– Заметил, но предположил, что это из-за… – Игла проехалась по пластинке, и музыка смолкла. Пол комнаты затрясся под ногами Кейшина, вынудив его прижаться к стене.

– Кей! Твоя песня! – крикнула Хана, перекрывая грохот дерева и кирпича.

Кейшин схватился за подоконник, чтобы не упасть.

– Пой ее про себя. Скорей.

Кейшин зажмурился, мысленно вызывая из памяти мелодию песни. Пластинка вновь заиграла. Землетрясение прекратилось.

– Ты отвлекся, – пояснила Хана. – Песне нельзя останавливаться. Ты должен выбросить из головы мысли, которые могут помешать ей звучать.

– Значит, вот как люди теряются в море, – с трудом произнес Кейшин, проглатывая осознание, застрявшее у него в горле, словно камень.

– Да. Поэтому, что бы ни случилось, нельзя отпускать песню, – кивнула Хана и добавила: – Или меня.

– Больше не буду. Обещаю. – Кейшин уселся рядом с ней, смахнув холодный пот со лба. – Не буду подвергать тебя еще большей опасности, чем сейчас. Шиикуин не стал бы преследовать нас, если бы не я.

– Ты, может, и выбрал остаться, но я выбрала позволить тебе это. Впервые в жизни я… сделала реальный выбор.

– Это хорошо или плохо?

– Я… пока не знаю.

Кейшин прилег на диван, положив голову на валик.

– А как ты сам? Сожалеешь о своем решении?

– Страх и смущение охватывали меня, пожалуй, чаще, чем хотелось бы, но я не жалею ни о секунде проведенного здесь времени.

– Почему?

– Потому что… – Кейшин выпрямился и улыбнулся.

– Так почему же?

– Потому что я могу устроить тебе твое первое свидание.

– Не помню, чтобы соглашалась на свидание. Кроме того, ты сказал, что официальное свидание требует посещения выставки.

– Правда? Так и сказал? – усмехнулся Кейшин, почесывая затылок. – Да, как бы мне хотелось отвести тебя куда-нибудь, кроме этой скучной квартиры. Ты могла бы порадоваться, увидев множество замечательных вещей и мест моего мира.

– Каких, к примеру?

– С удовольствием показал бы тебе мой университет. Наш кампус особенно красив в это время года. Кленовые деревья во дворе выглядят просто потрясающе.

Хана кивнула, ее взгляд переместился на зашторенное окно.

– В осени есть нечто такое, что делает мир красивее. Она самая честная из всех сезонов. Лето и весна ослепляют быстро проходящим красочным и пышным цветением. Зима красит все в белый. Но осень без малейшего смущения показывает, как все подходит к концу. Она приветствует это, размахивая красными, желтыми и золотыми флажками из листьев. Она прославляет свою грусть.

– Но не просто грусть, так ведь? – заметил Кейшин. – Это еще и прославление всего, что ждет по ту сторону.

– Верно, – сказала Хана, удивившись тому, как быстро согласилась с ним, хотя всего лишь день назад считала, что этот сезон приносит только меланхолию. Надежды Кейшина оказались столь же заразительны, как и его улыбка с ямочками на щеках, – и это тоже.

– Так тебя интересует, чем еще мы могли бы заняться на свидании? – спросил Кейшин.

– Нам не нужно никуда идти. Я все еще наслаждаюсь видом тех деревьев, – поддразнила его Хана, мысленно любуясь воображаемыми кленами.

– Могу гарантировать, что тебе еще больше понравится ароматный тыквенный пирог из кофейни за углом. Всего лишь короткая прогулка. Хотя тебе нужно будет держать меня за руку. Не хочется, чтобы ты заблудилась. – Он протянул ей руку.

– Расскажи мне о пироге, – приняв предложенную руку, Хана склонилась к его плечу.

– С чего начать? Может, со сладкой сливочной глазури? Или с сочного бисквита? Или с того, как идеально он подходит к кофе? Все, за что я люблю осень, собрано в этом маленьком идеальном лакомстве. С корицей, мускатным орехом и гвоздикой. Уютный, теплый, – Кейшин прижал ладонь Ханы к своей щеке, – и сладкий.

– Звучит восхитительно. – Хана вдруг осознала, что ее большой палец поглаживает подбородок Кейшина, наслаждаясь его четкой линией и теплом. – По-моему… мне нравится такое свидание.

– Мне тоже. – Кейшин коснулся губами ее запястья.

Щеки Ханы вспыхнули. Она отдернула руку.

– Прости. Мне не следовало…

– Не нужно извиняться. Сама виновата. Наш мир внове для тебя, но не для меня. Уж мне ли его не знать. В таких местах могут пробуждаться иллюзорные чувства. В такой комнате. На таком диване. Они обманывают разум.

– И ты, Хана, тоже обманываешь меня?

– Я…

– Потому что если обманываешь, то считай, что я хочу быть обманутым. То, как ты видишь окружающее, как говоришь о нем… Благодаря тебе я как-то по-новому все чувствую. Даже в этой пыльной комнате.

– Она… гм… не такая уж пыльная. – Хана громко чихнула.

– Да что ты говоришь? – рассмеялся Кейшин.

Хана тоже рассмеялась, потому что, когда Кейшин смеялся, он заставлял ее забыть все причины, по которым она не должна была быть счастлива.

– Я рассмешил тебя. Надеюсь, это значит, что наше первое свидание не закончилось полным провалом.

– Нет, не закончилось, – сказала Хана, и последние смешинки еще дрожали на ее губах, – правда, перемещение в кофейню, по-моему, получилось бы немного приятнее, чем в эту комнату. Обычно я предпочитаю пирог пыли.

– Я вообще не понимаю, почему песня выбрала для нас именно эту комнату, – признался Кейшин. – Когда бы я ни слушал ее, мои мысли никогда не задерживались здесь.

– Не песня создала эту комнату. Ее сотворил ты сам. Возможно, касу оказалась права: несмотря на то, что ты настаиваешь на своем желании исследовать мой мир, часть тебя жаждет вернуться домой.

– Если я ответственен за создание этой комнаты, то наверняка могу попытаться улучшить наше положение. – Кейшин закрыл глаза и перехватил ее руку, переплетая пальцы. – Если уж у меня есть единственный шанс показать тебе свой мир, то я хочу показать тебе, куда эта песня действительно влечет меня.

Хана покачивалась в резиновой лодчонке под одиннадцатью тысячами гигантских, немигающих стеклянных глаз, сияющих вокруг нее. Она резко втянула воздух, стиснув зубы и покрепче сжав руку Кейшина.

– Получилось! – Кейшин прищурился, оглядев огромный цилиндрический резервуар из нержавеющей стали. – Мы попали сюда.

– Попали куда? – затаив дыхание, спросила Хана.

– Под землю, на глубину более чем в три тысячи футов, – сообщил Кейшин. – Помнишь, я рассказывал тебе о нейтрино?

– О невидимых частицах, похожих на призраков?

– Да, здесь мы их ловим. Мы попали внутрь нейтринного детектора Супер-Камиоканде. Мы находимся под горой, и она действует как фильтр. Только нейтрино способны проходить через километровые толщи породы и почвы. – Кейшин показал на большие стеклянные лампы, покрывающие каждый дюйм изогнутых стен детектора. – А это ФЭУ – фотоэлектронные умножительные трубки. Они обнаруживают световое излучение, создаваемое в тех редких случаях, когда нейтрино проходит через толщу горы и попадает на молекулу воды. Эти трубки настолько чувствительны, что могут уловить свет свечи, горящей на луне. Сам резервуар обычно заполнен водой, но сейчас она частично спущена для технического обслуживания. Сегодня это озеро для нас двоих. В общем, мы внутри своего рода ТАРДИС[48].

– Что такое ТАРДИС?

– Э-э-э… забудь, что я сказал. Это, вероятно, сложнее объяснить, чем нейтрино.

– Так это воспоминание о том, где ты работаешь?

– Заимствованное. Один коллега сделал видеозапись резервуара этого детектора во время ремонтных работ и отправил мне. Был шанс, что ремонт закончится раньше и резервуар заполнят до того, как я приеду на работу в Супер-Кей, а ему хотелось, чтобы я не пропустил такое зрелище. Редкому счастливчику удается увидеть детектор изнутри. По-моему, я еще не видел такого тихого и таинственного места. Разумеется, так я думал до того, как наткнулся на ваш ломбард, – добавил Кейшин. – И да, я понимаю иронию бегства в то место, что, по существу, служит затейливо устроенной ловушкой.

– Великолепной ловушкой, – уточнила Хана. – Такими и должны быть лучшие ловушки. Я тоже спряталась бы здесь. Не думаю, что когда-либо попадала в более спокойное и тихое местечко. Спасибо, что перенес меня сюда.

Хана пригляделась к отражению своего лица в воде. Множество маленьких мерцающих дисков окружали ее голову, подобно серебряным лунам. Она не узнала себя. Впервые в жизни она выглядела почти довольной. Перегнувшись с борта лодки, Хана хотела коснуться своего отражения.

– Это не та вода, которую стоит трогать. – Кейшин быстро перехватил ее руку. – Она исключительно чистая. И коррозионная – жутко едкая. Такая вода высасывает минералы из всего, с чем контактирует. Кто-то случайно уронил в резервуар металлический молоток, и, когда его нашли спустя годы, от молотка осталась лишь хромовая оболочка не толще яичной скорлупы. Вода опустошила его.

– Так эта вода может разъедать и плоть?

– Если только по ошибке решишь поотмокать в ней на досуге.

– Значит, не только в моем мире порой вещи бывают не такими, какими кажутся. – Хана вытянулась на дне лодки. – И все равно я рада, что мы здесь. Лучше отдохнуть, пока есть возможность. Следующая часть нашего путешествия может быть не такой спокойной.

Кейшин улегся рядом с ней, их пальцы почти соприкасались.

– Ты так и не рассказала мне конец той сказки.

– Какой сказки?

– Сказки об Урасиме Таро и черепахе. Что случилось с Таро после того, как он открыл сундучок?

– Ты уверен, что хочешь узнать?

– Естественно. Кто же рассказывает сказки, скрывая их конец?

– Но разве не такова жизнь в вашем мире? Как в сказке с ненаписанным концом? Я частенько задумывалась, каково это – жить так. Для меня такая жизнь могла бы стать величайшим наслаждением. По-моему, именно неопределенность делает стоящей работу в этом странном месте. Волнение перед будущим открытием. Перспектива узнать нечто, способное изменить ход событий.

– Ты отчасти права. Но наша жизнь также проходит без малейшей гарантии на успех. Существует слишком много выборов, и они тянут тебя то в одну, то в другую сторону. Можно быстро потерять ориентацию, свернув на ошибочный путь. Легко заблудиться.

– А ты предпочел бы, чтобы карту твоей жизни вытатуировали на коже?

– Я невольно задаюсь вопросом, могла ли жизнь повернуться по-другому, если бы моей матери сделали подобную карту. Если бы ее судьба была предопределена, то она, возможно, не вела бы себя так неугомонно; может, ей удалось бы успокоиться и…

– Остаться с тобой и твоим отцом?

– Честно говоря, не знаю, – Кейшин взглянул на Хану, – но мне хочется верить, что именно так.

– Долг – не то же самое, что любовь.

– Разве причины имеют значения, если не видишь разницы?

– Закрой глаза.

– Зачем?

– Ты доверяешь мне?

Кейшин смежил веки.

Хана прижалась губами ко рту Кейшина, и лодка под ними качнулась.

– Хана? – Кейшин отдернул голову.

Хана обняла ладонями его лицо, приблизив его губы к своим. Спина Кейшина напряглась, но он не пытался вырваться. Обняв Хану, он углубил поцелуй, погружаясь в теплую глубину ее рта. Хана отстранилась и села.

– Что это было? – с трудом перевода дух, Кейшин посмотрел на нее.

– Поцелуй.

– Знаю, что поцелуй. Я хочу узнать, почему ты меня поцеловала.

– Мне казалось, ты сказал, что причины не имеют значения.

– То есть поцелуй не имеет значения, – лицо Кейшина помрачнело. – А я-то думал, что я здесь единственный экспериментатор. Значит, ты провела эксперимент, желая доказать, что я неправ, а ты права.

– Неужели?

– Да. – Кейшин откинулся на спину, глядя на сияющие над ними лампы.

– Ты тоже оказался прав.

– Прав в чем?

– В значении поцелуя. Первый был экспериментом.

– А второй?..

– Был вторым по-настоящему сделанным мной выбором.

– И это было хорошо или плохо?

Безответные вопросы подобны так и не открытым коробкам: их содержимое может исчезать и вновь появляться, растягиваться и сокращаться, будучи ничем – и одновременно всем. Хана не привыкла хранить их. В ее мире это было легко. На каждый когда-либо приходивший ей в голову вопрос имелся один уже написанный ответ, лишавший вопросы всякой загадочности.

Но сегодня вечером она сидела в резиновой лодке, и на ее коленях покачивалась своеобразная коробка с вопросом Кейшина. Вопрос постукивал по крышке коробки, пытаясь привлечь ее внимание. Хана старательно игнорировала его. Она не сводила глаз со спящего Кейшина, видя, как его песня кружит за его веками. Коробка застучала громче, и Хана тяжело вздохнула. Наклонившись ближе к крышке, она услышала доносившийся изнутри шепот: «И это было хорошо или плохо?» Хана прикоснулась к своим губам, вспоминая влажный жар губ Кейшина.

Простой вопрос, на который было так тяжело ответить. Если она собиралась найти своих родителей и вернуть их домой, то честный ответ она не могла произнести вслух. Она бросила коробку в воду, утопив ее в отражении одиннадцати тысяч лун.