Второй раз обычно бывал более приятным, чем первый. Поцелуи. Секс. Лабораторные эксперименты. Кейшин считал, что первые разы были придуманы с единственной целью: избежать неудач. Прыжки в водоемы стали исключением. В пруд во дворе ломбарда он прыгнул, чтобы выдернуть Хану из того, что он посчитал иллюзией. Но когда, вынырнув из пруда, он приземлился на поле пампасной травы, то тут же занырнул в холодные глубины новой истины: Наука лгала.

В течение одного утра он обнаружил, что дым переносит молитвы, а свечи могут говорить. Когда Хана наконец выполнила обещание, рассказав ему правду о ломбарде, он узнал, что отвергнутые мечты и несделанные выборы можно обменять на покой. Хотя он не верил в сожаления, Кейшин почти готов был заложить одно, чтобы обеспечить тихое местечко в своей голове. Искаженные правила и нарушенные научные законы громыхали в его разуме, разбиваясь обо все, что он увидел за дверью лапшичной.

А теперь Хана собиралась показать ему нечто большее.

«Должна предупредить тебя. Следующее место будет выглядеть… другим. Что бы ты ни увидел, не паникуй».

Погружаясь в воду, Кейшин повторял про себя слова Ханы. Он представлял, что может всплыть в темноте, даже если знал, что ее не существовало. Многие боялись темноты, но не он. С тех самых пор, как в детстве вычитал правду в одной из книг, которые стопками привозил домой каждую неделю из местной библиотеки. Это было лучшим временем в его изучении английского языка. Книги не уставали отвечать на его вопросы. Они научили его тому, что темнота – порождение человеческой ограниченности, неспособности наших глаз видеть весь спектр света. Если бы нас создали получше, мы смогли бы увидеть все мерцающие остатки Большого взрыва, которые освещают ночь. Кейшин вынырнул из водоема и выбрался наружу. Его сердце колотилось о ребра. Он ошибался, ожидая, что окажется в темноте: он понимал, что такое темнота, а вот это место было далеко за гранью его понимания.

Перед ним тянулась вымощенная камнем улица, вдоль которой выстроились традиционные матия[31], узкие купеческие деревянные дома, утопающие в цветущих плакучих вишнях. По обеим сторонам дороги тянулись каналы, наполненные прозрачной водой, в которой сновали стайки карпов кои. Этот городок напомнил Кейшину о сохранившихся исторических японских деревнях, которые он давно хотел посетить, с одной лишь разницей, от которой волосы у него на затылке зашевелились: весь этот город являл собой черно-белую картину, нарисованную на бумажном полотне, протянувшемся до самого неба. Солнце. Облака. Камни под его ногами. Хана. Она была написана черной тушью, искусными мазками кисти, с особой тщательностью изобразившей изгиб ее губ.

– Все внутри свитка выглядит так, – пояснила Хана, – даже ты.

Кейшин вытянул руки перед собой. Его пальцы, очерченные черной тушью, оживлялись тончайшей ретушью, придававшей им объем.

– Где мы? – Он с трудом овладел своим голосом. – Что это за место?

– История. В вашем мире вы читаете их. А мы ходим внутри их.

– Я начинаю думать, что больше ничто никогда в этом мире не обретет смысла, – задумчиво произнес Кейшин, наблюдая за наброском опавшего листка, кружащего на ветру.

– Вещи необязательно должны иметь смысл, чтобы быть настоящими. – Она взяла его руку и прижала ее к груди.

Под ладонью Кейшин почувствовал сердцебиение Ханы. Выглядя нарисованной, Хана по-прежнему оставалась мягкой и теплой на ощупь. Она оставалась телесной. Настоящей.

– Во всей Вселенной нет столько вопросов, сколько мне нужно задать, чтобы хотя бы приблизиться к пониманию всего этого. Кстати, я до сих пор не знаю, что случилось с твоей матерью.

– Шиикуин наказали ее за кражу выбора из нашего хранилища.

– Как? Почему?

– Потому что все собранные нами в ломбарде выборы принадлежат им. Украсть у Шиикуин – самое тяжкое из преступлений. Когда они пришли за ней, я была ребенком. Я знаю о том дне только то, что рассказал мне отец.

– Но теперь ты думаешь, что она может быть жива.

– Я… – Ее голос сорвался. Она отвернулась и поспешно смахнула слезу. – Я не знаю, что думать.

– Хана…

– Я же говорила, что могу справиться с этим сама. Иди домой, Кейшин. Один прыжок – и ты вернешься.

– Вернуться к чему? К лапшичной, моему отелю и работе с детектором Супер-Камиоканде? Все эти годы, что я был одержим тайнами Вселенной, пытаясь объяснить, как все началось, оказались пустой тратой времени. Это самое «все» оказалось лишь одной стороной на редкость странной монеты. Как я могу притворяться, что что-то из этого имеет значение, когда я стою внутри свитка?

– Разумеется, это имеет значение, – возразила Хана.

– Неужели?

– Для тебя – имеет, разве этого недостаточно?

– Раньше так и было, – вздохнул Кейшин, качая головой. – Слушай, мы ведь здесь, чтобы выяснить правду о твоей матери. И я не уйду, пока мы этого не сделаем.

– Надеюсь, Хориси[32] подскажет нам некоторые ответы, – ответила Хана, устремив взгляд на уличную мостовую.

– Татуировщик?

– Да, татуировщик. В нашем мире есть только один Хориси.

– И этот человек сможет сказать, жива ли твоя мать?

– Чернила Хориси смогут. – Голос Ханы заглушил раскат грома.

Кейшин глянул на бумажное небо. Он находил некоторое утешение в том, что даже в этом странном мире одно правило оставалось верным: погода по-прежнему не любила его. С небес срывались крупные капли дождя и падали на его лицо.

– Тогда нам нужно найти этого Хориси и его чернила, пока мы не промокли насквозь и… – Кейшин вдруг ахнул, отшатнувшись назад.

Капли дождя стекали по щекам Ханы и змеились по шее.

– В чем дело? Что случилось?

– Хана… – слова застревали в горле Кейшина. – Ты светишься.

По традиции отец Ханы отнес ее к Хориси, когда ей исполнился месяц. Она ничего не помнила о том визите, но после него всякий раз, когда шел дождь, ее кожа начинала сиять, напоминая о том посещении. Везде, где капли дождя касались ее кожи, проявлялись ярко-синие картинки и слова, рассказывая историю предопределенной ей жизни. Никаких перепутий. Никаких ответвлений. Почти все ее тело заполняла всего лишь одна дорога, отраженная на своеобразной карте синего цвета.

В детстве Хане нравилось вытягивать руку за окно и смотреть, как оживают сцены, запечатленные Хориси на ее коже. Над вытатуированными чайными чашками поднимались облачка пара. В маленьком пруду плавала крохотная луна. Птицы в клетках пели безмолвную песню. Дверца пустой клетки на ее запястье открывалась и закрывалась в ритме ее пульса. Но с каждой новой сияющей птицей, которую она запирала, становилось все труднее сказать, с какой стороны чернильных прутьев стоит она сама. С приближением дня отцовской пенсии Хана вдруг осознала, что стала подолгу отмокать в горячей ванне, пытаясь отмыться дочиста.

– Не смотри на меня, – Хана плотнее запахнула воротник на шее, – я отвратительна.

– Что? Нет. Нет! Я просто удивился. Только и всего. Клянусь. Тебе совершенно нечего прятать. Ты по-прежнему… – жар поднимался по шее Кейшина, – прекрасна.

– Берегись, – Хана крепче сжала воротник в пальцах, – ложь входит у тебя в привычку.

– Я не лгу.

– Тогда ты слеп. – Ее костяшки под воротником побелели. Крошечные светящиеся журавлики-оригами порхали по неизменной траектории вокруг ее мокрых пальцев.

– Ничто не может быть менее правдивым. Сейчас я вижу больше, чем видел когда-либо, разглядывая этот мир через телескопы и мерцающие экраны.

– Что же ты видишь, Кей? Очередной эксперимент, вроде пруда? Диковины, которые могут пригодиться в твоем мире? Или, возможно, монстра, покрытого ужасными голубыми шрамами?

– Никакой ты не монстр.

– Бесчисленные клиенты, прошедшие через дверь ломбарда, могут не согласиться с тобой. Всем им хотелось одного: стать безгрешными, безупречными. Поколения моей семьи только и делали, что штопали, смягчали и полировали пятна, вмятины и трещины в душах наших клиентов. – Синий воздушный змей кружил над предплечьем Ханы. Она скрипнула зубами. – Обеспечивали хрупкое совершенство.

– Шрамы не делают тебя хуже, чем ты есть. Они – просто история, как этот свиток. Может, ты и не видишь, но у меня они тоже есть.

– Не такие, – повернувшись, Хана показала ему голубые цветы лотоса за ухом. – Твои шрамы говорят тебе, где ты был, – мои говорят мне, куда я иду. Всех детей приносят к Хориси, чтобы узнать их путь. Дождь напоминает нам, что судьбу не смоешь водой. – Хана отвела воротник в сторону. Дождь упал ей на грудь, открывая светящуюся дверь хранилища, недвижимо стоящую на страже ее сердца. В отличие от других ее татуировок, извивавшихся и трепетавших, эта дверь оставалась закрытой. – Можешь ли ты сказать мне, что не видишь, насколько гротескна эта чернильная карта на коже?

– Я вижу именно тебя, Хана. Вижу твою смелость. Твою решимость…

– Решимость? – с ее губ сорвался сухой смешок. – Ты имеешь в виду упрямство?

– Ну, и это тоже, – улыбнулся Кейшин. – И в том, что я вижу, нет ничего уродливого или отвратительного, от чего мне захотелось бы отвести взгляд. Ведь я все еще здесь. Стою в каком-то свитке. Под дождем. Ни в чем не обманывая тебя.

Перед ними остановилась повозка рикши без водителя. Хана быстро запахнула воротник и забралась в нее.

– Залезай. Она привезет нас к Хориси.

– Мне следовало бы удивиться, увидев повозку без водителя, но почему-то в этом нарисованном городе она выглядит почти логично. – Устроившись рядом с Ханой, Кейшин понял, насколько узким было сиденье. Как он ни пытался подвинуться, они оставались плотно прижатыми друг к другу. – Здесь тесновато. Извини.

– Все в порядке. До дома Хориси недалеко. В свитках вообще все находится близко.

Кейшин снял куртку и укрыл Хану с головой, защищая от дождя. Карта исчезла с ее кожи. Улыбка, поначалу робкая, все-таки расцвела на ее губах.

– Спасибо.

Капли дождя срывались с ресниц Кейшина. Он мог бы подмерзнуть, но близость Ханы согревала его через одежду. Ее тело и улыбка. Пусть она была мимолетной, но Кейшин внезапно осознал, что с тех пор, как они встретились, она улыбнулась впервые. Это побудило его приглядеться к остальным чертам ее лица, исследуя их так же, как если бы он изучал наполненное звездами небо. Ее черты были тщательно подобраны и проработаны, как любое созвездие, но более пленительны. Звезды интересовали его, но не удерживали внимание. В жизни, как и в науке, его больше привлекало незримое. Он впервые встретил такого загадочного, полного тайн человека, как Хана. Его не раздражало, что она хранила их. Он привык к этому. Вселенная тоже хранила свои тайны. Она скрывала свои самые интригующие секреты за облаками пустоты и шумовых помех.

Кейшин поправил куртку на голове Ханы, убедившись, что она не промокла. Он не знал, поверила ли Хана его словам о том, как ему видятся ее шрамы. Он собирался спросить, когда она расслабилась, прижавшись к его боку, но осознал, что ему не нужен ответ. Хана идеально дополняла его всеми своими выпуклостями и изгибами. Если бы Кейшин верил в судьбу, то мог бы подумать, что их тела созданы специально для этого момента, для этой поездки на повозке под дождем. Смолчав, Кейшин устремил взгляд вперед, постаравшись отвлечься от лица Ханы и воспоминаний о ее улыбке.

Дом Хориси располагался в центре города и ничем не отличался от однотипных узких деревянных строений, виденных Кейшином по дороге. Кейшин выбрался из повозки и предложил руку Хане.

Хана оперлась на его руку и спрыгнула на землю. Взглянув на Кейшина, она поблагодарила его легкой улыбкой и направилась к дому.

– Гм… Тебе, должно быть, тяжело возвращаться сюда после того, что с тобой сделал Хориси, – заметил Кейшин, обретя дар речи, когда тепло от маленькой ручки Ханы развеялось с его ладони.

– Таков долг Хориси. Нам всем должно играть свои роли.

Деревянная калитка гостеприимно распахнулась. Они шли по мощеной дорожке, затененной цветущими вишнями. Ветерок играл с нарисованными ветвями, раскачивая висящие на них пустые птичьи клетки.

– Где же все птицы? – удивленно спросил Кейшин.

Хана помедлила, остановившись под пустой клеткой.

– Кей, послушай меня. Не обращай внимания ни на что кроме того, что я собираюсь тебе сказать. Когда мы встретим Хориси, ты должен молчать. Не произноси ни слова, даже звука не издавай. Понимаешь?

– Почему?

– Хориси говорит только тогда, когда к нему обращаются. И могут быть вещи, которых ты не хотел бы слышать.

– Например?

– Твое будущее.

Кейшин потерял счет всем тем фусума[33], которые открывались и закрывались, пока они проходили в глубины дома Хориси. Обитые шелком раздвижные экраны двигались сами по себе, проводя их через бесконечные комнаты. Если бы Кейшин дал себе минутку задуматься, он вполне мог бы задаться вопросом, как этот лабиринт комнат умещается в строении такого скромного размера.

Но у Кейшина было время лишь на одну мысль. Эта мысль становилась важнее с каждым его шагом, крутилась в голове, вытесняя все прочие мысли. По натуре Кейшину и в голову не приходило тратить время на размышления о том, каким будет его будущее. Оно непостижимо и думать о нем – лишь попусту тратить время. Но теперь он стоял под крышей дома того, кто мог сказать ему, найдет ли он в конце своей вечной охоты ускользающие частицы головоломки Вселенной, найдет ли в итоге свое место в мире. Ему оставалось только спросить.

– Вот комната Хориси, – сказала Хана.

Кейшин оторвал взгляд от пола. Вспышка цвета ослепила его, и он прикрыл глаза руками. Четыре панели ярко окрашенной фусума внутри черно-белого свитка испускали ослепительный свет. Кейшин прищурился, давая своим нарисованным глазам время адаптироваться.

По всей фусума протянулись прикрытые туманом горы, окружая залитое лунным светом озеро. По воде медленно двигалась лодочка, оставляя за собой волнистый след. Она остановилась в круге отражения полной луны. Кейшин склонился ближе, пытаясь разглядеть, остановились ли ее гребцы, чтобы посмотреть на него, но в этот момент две панели в середине картины раздвинулись, разделив лодочку пополам.

За низким деревянным столом в центре комнаты сидела девочка лет двенадцати с завязанными глазами.

– Она же еще ребенок, – прошептал Кейшин, глянув на Хану.

– Когда Хориси уходит, его заменяет старший из детей. Независимо от того, сколько ему лет, – прошептала Хана. – Помни: как только мы зайдем внутрь, тебе следует хранить молчание.

Кейшин кивнул.

– Хориси-сан. – Хана приветствовала сидящую девочку низким поклоном.

– Исикава Хана, – ответила девочка, будто могла видеть Хану через повязку. – Добро пожаловать.

Кейшин последовал за Ханой и поклонился, но молчал, как велела Хана.

Девочка повернулась к нему, слегка наклонив голову, а затем опять переключила внимание на Хану.

– Хориси-сан, – сказала Хана, – я хотела бы получить ответ на один вопрос.

– Пожалуйста, садитесь, – кивнула Хориси.

Подогнув ноги под себя, Кейшин опустился на татами. Его взгляд скользнул по инструментам для татуировки. Номи[34] разных размеров расположились ровным рядком. Издалека они выглядели как длинные тонкие кисти с бамбуковыми насадками. Присмотревшись внимательнее, Кейшин заметил, что на кончиках не мягкие щетинки, а крошечные иголочки, прикрепленные к бамбуковому стержню шелковыми нитями. Рядом с номи лежал камень для туши. Кейшин смотрел документальный фильм о традиционных методах татуировки и знал, что камень используется для измельчения угольных пластинок в черный порошок для туши. Рядом с чернильным камнем Хориси лежал и запас угольных карандашей, однако они не были черными, мерцая ярким синим цветом.

– О чем вы хотите знать, помимо того, что уже написано на вашей коже? – спросила Хориси голосом, звучавшим намного старше ее лет.

– О смерти, – ответила Хана.

– Это единственный вопрос, на который ни я, ни ваша кожа не могут вам ответить. Смерть заканчивает историю так, как захочет сама.

– Меня волнует не моя смерть, а моей матери.

– Судьба вашей матери известна всем. Она совершила кражу и была казнена за преступление.

– Да.

– Но у вас есть сомнения. Вы думаете, есть шанс, что она еще жива.

Хана кивнула.

– За годы, прошедшие со смерти моего отца, я узнала, что большинство людей не хотят услышать ответы на заданные вопросы. Учти, что, ответив, я уже не смогу изменить правду.

– Я понимаю.

– Покажи мне правую руку.

Хана закатала рукав и протянула руку.

Девочка ополоснула пальцы в серебряной чаше и насухо вытерла их. Она пробежала пальцами по коже Ханы и остановилась в месте чуть выше локтя.

– Хризантема, – сказала она, любуясь незримыми чернильными линиями. – Мой отец с особым искусством создавал символ вашей матери. – Девочка взяла нужный номи и поставила его на выбранное ею место на руке Ханы. – Будет больно. Не двигайтесь.

– Я готова.

Хориси вдавила номи в кожу Ханы, водя иглами по линии видимого только ей рисунка. Из-под номи показались капельки крови. Кейшин смотрел, как Хана, даже не вздрогнув, дышала медленно и ровно. И он подумал, что Хана привыкла скрывать боль.

Хориси выпрямилась, отнимая номи от руки Ханы.

– Чернила символа вашей матери скажут нам, что с ней стало. Синий цвет означает, что она жива. Если же цвет черный – она.

– Мертва, – сказала Хана. – Я понимаю.

Девочка поставила кончик номи на чернильный камень, словно окунув иглы в чернила. Чернильные капли стекали с кончиков игл, наполняя каменную выемку. Они засветились ярко-синим цветом.

– Она жива! – изумленно воскликнула Хана. – Хориси-сан, вы знаете, где она?

– Знают чернила.

– Скажите мне, пожалуйста.

– Родив вас, ваша мать сыграла свою роль, – покачав головой, ответила Хориси. – Ей нет иного места в вашей истории. Нельзя отклоняться от написанного.

– Пожалуйста. – Хана распростерлась у ног Хориси. – Молю вас.

– Мне жаль. Но такое знание не предназначено для ваших глаз или ушей.

– А как насчет меня? – выпалил Кейшин. Вид скорченной на полу Ханы ножом вонзился ему под ребра.

Хориси склонила голову в его сторону, и, хотя глаза ее закрывала повязка, Кейшин почувствовал, что ее взгляд сверлит его.

– Ах. У вас прорезался голос. Я размышляла, как он может звучать.

– Не подскажете мне, где мать Ханы?

Хана встала и одними губами произнесла «Прекрати».

– Я могу сделать это, – ответила Хориси, – только если она есть на вашем пути. Минатодзаки Кейшин, вы хотите узнать вашу историю?

– Спасибо вам за помощь, Хориси-сан, – Хана схватила Кейшина за руку, – нам пора уходить.

– Всю мою историю? – уточнил Кейшин, пристально глядя на Хориси.

– Ваш путь ко всему, что должно произойти с вами дальше. Люди узнают свой путь прежде, чем смогут ходить или говорить. Вы старше, – склонив голову, она коснулась своего подбородка. – И вы совсем другой. Ваша карта не похожа ни на одну, виденную мной раньше.

– Что вы имеете в виду под «другой»?

– Кей, – Хана схватила его руку, – не надо.

– Мы не можем уйти, – возразил Кейшин, – она ведь знает, где твоя мать.

– Но нельзя раскрыть одну вещь, не раскрыв все, что с ней связано, – пояснила Хориси. – Без начала вашего пути, его середины и конца. Перед вами раскинется весь ваш жизненный путь, вы увидите его так же ясно, как видите меня.

– Тогда расскажите мне все.

– Вы не понимаете. Говорить будут чернила. А ваша кожа будет слушать. – Она взяла номи. – Так вы согласны?

Кейшин пристально глянул на номи, думая, как такая маленькая вещица сможет быстро заткнуть любые будившие его по ночам вопросы. С этого дня и впредь все могло стать определенным. Запечатленным на его коже. Ему больше никогда не придется задаваться вопросом, будет ли прожитая им жизнь означать нечто большее, чем просто строчку с именем автора в очередном научном труде, или он вообще останется ничтожным и незаметным микрокосмом, пустой тратой времени и пространства.

Ему нужно только согласиться.