Токио стал остановкой на пути в Гифу, к месту его новой работы с детектором Супер-Камиоканде. Его новый дом находился в двух часах езды от Токио на синкансэне[25] и еще тридцати минутах на местном поезде. Кейшина не ждали в исследовательском центре до понедельника, и он представлял себе, как проживет выходные, вновь открывая для себя Старый город.

Ему было восемь, когда они с отцом собрали вещи и пересекли Тихий океан. С тех пор Кейшин в Токио не возвращался. Не было причин. Родственников в Японии у него больше не было, а воспоминания о друзьях детства постепенно стерлись. Тем не менее Кейшин надеялся, что где-то на городских улицах потерянные воспоминания оживут и он отпразднует свое возвращение домой. Была еще одна вещь, которую он надеялся найти, но о которой он никогда не собирался говорить вслух.

Кейшин понимал, что шансы отыскать фрагменты своего прошлого невелики, но их оказалось достаточно, чтобы вытянуть его из-под одеяла теплой кровати гостиничного номера и заставить мужественно встретить ранние часы осеннего утра. Чем скорее он избавится от своей ностальгии, тем быстрее утихнут навязчиво звенящие в его голове вопросы и он сможет подумать о более важных вещах. На вершине списка его дел стояла студия Ghibli Миядзаки Хаяо[26]: он не мог даже помыслить, что покинет Токио, не совершив паломничество на родину одного из любимых аниме – «Мой сосед Тоторо». Персонаж Котобус, улыбающийся двенадцатиногий кот с окнами и мягкими шерстяными сиденьями в полом нутре, сделал путешествия на любых автомобилях, автобусах, поездах и самолетах, которые Кейшин совершал после просмотра этого мультфильма, мучительно приземленными. Но пруд на заднем дворе ломбарда превзошел даже его. Путешествие посредством пруда превзошло любой вид транспорта, в том числе и покрытый мехом.

Кейшину никогда не приходило в голову, что однажды ему придется искать слова для описания того, как он плюхнулся в воду и вышел из нее в другом месте совершенно сухим. Сегодня это стало одной из двух загадок, которые будут преследовать его до конца жизни. Вторая – объяснение того, как так вышло, что мгновение назад он стоял над прудом в Токио, и вдруг оказался посреди бескрайнего моря пампасной травы. Он повернулся к Хане, не сознавая, что все еще сжимает ее руку.

– Уже можешь отпускать, – заметила Хана.

– Ох… хм… прости. – Кейшин опустил ее руку, чувствуя, как, вопреки холодному воздуху, под воротником у него расплывается жар. – Где мы? Как мы сюда попали?

– Мы прыгнули в пруд, помнишь?

– Да, но… – Кейшин закрыл глаза и потер лоб, не сумев решить, успешно ли закончился их эксперимент. Признать, что каким-то образом этот замшелый пруд телепортировал их, означало поставить под сомнение больше научных законов, чем он сумел бы перечислить, – это невозможно.

– И все же мы здесь.

– Пруды не могут… – Кейшин тряхнул головой, внезапно захлопнул рот и вытаращил глаза. – Если только…

– Если?

– Это был не пруд.

Хана приподняла бровь.

– Я не знала, что есть другое название для водоема, где можно созерцать плавающую луну.

– Нет, безусловно, – согласился Кейшин, – зато есть слово, обозначающее объекты, которые соединяют две точки пространства-времени. Мост Эйнштейна – Розена[27]. Червоточина. Червоточины, Хана! На заднем дворе! Ты хоть представляешь, что это значит? Боже. Это же может все изменить.

– Это ничего не меняет.

– Разумеется, меняет, – Кейшин нервно расхаживал по траве, – это же открытие века! Применение…

– Мой отец все еще пропал, – напомнила она.

Не закончив очередной шаг, Кейшин резко остановился, загнав нахлынувшую на него сумятицу планов и возможностей в свою черепную коробку.

– Хана… – Он вздрогнул. – Я… Прости. Я не хотел…

– Понимаю, – произнесла Хана ровным тоном. Отвернувшись от него, она обвела рукой пустынное поле. – Это Храм Шепота.

Кейшин внимательно пригляделся к колыхаемой ветерком траве.

– Там ничего нет.

– В нашем мире все не так просто, как в вашем.

– Ваш мир? Как это понимать?

– То место, которому я принадлежу, а ты – нет. Разве в твоей науке нет названия для этого? Я буду называть это так, как тебе больше нравится, хотя до сих пор не понимаю, почему ты предпочитаешь называть пруд какой-то дырой с червями.

– Я… – Кейшин поискал четкое краткое название, чтобы напечатать его крупным черным и жирным шрифтом на этикетке, которую он мог бы наклеить на землю под своими ногами. Он порой предавался размышлениям о мультивселенной вместе с Рамешем, но только по пятницам, после нескольких стаканов двенадцатилетнего виски.

Хотя Кейшин был отлично осведомлен о любых гипотезах и контраргументах о параллельных измерениях, он не смог найти ничего, что могло бы адекватно описать шорох травы вокруг него, солнечный свет, согревающий его щеки, и терпеливый взгляд женщины, ожидающей его ответа. Как ее глаза могли оставаться одновременно непроницаемыми и притягательными – это, казалось, была еще более таинственная загадка, чем тот невозможный мир, в который его занес пруд.

– Нет, такого у нас нет.

– У нас тоже нет для него названия. Никогда не испытывали в нем необходимости. У нас ведь есть только один мир, и это – он, – пояснила Хана. – Но если ты чувствуешь, что тебе нужно как-то назвать его, то можешь называть его Исекай[28].

«Другой мир», мысленно перевел для себя Кейшин, убедившись, что его японский язык заржавел даже больше, чем ему казалось.

– Это сон, – сказал он больше для себя, чем для Ханы, – это должно быть сном.

– Если твоя вера в то, что это сон, поможет тебе принять то, где ты находишься, – я не буду возражать. Но если ты хочешь увидеть правду… – Хана протянула ему очки своей матери, – надень их.

Хана впервые побывала в Храме Шепота, когда ей было семь лет. Бабушка попросила Тошио позволить Хане провести с ней выходные, и они остановились у храма на пути к ее дому.

Хана выбралась из маленькой лужи посреди травянистого поля и выпрямилась.

– Где же храм, собо[29]?

Осима Асами улыбнулась внучке. Она сняла очки и предложила их Хане.

– Посмотри-ка еще раз.

Хана надела очки. Перед ней возвышалось огромное здание, поблескивающее красным глянцем. Идеально ровный ряд из сотни красно-черных торий[30] вел к внушительным вощеным дверям с впечатляющей резьбой. Форма этих крашеных деревянных ворот напомнила ей отцовский камидана. Такого здания, однако, ей еще не приходилось видеть: от большой куполообразной крыши к небу тянулись длинные шпили, а на арочных контрфорсах громоздились крылатые существа с безобразными лицами, вылепленные из воска. Некоторые колонны сплетались и изгибались, подобно деревьям. Словно в этом строении смешались детали из разных мест и времен, и ему предоставили возможность разрастаться, как заблагорассудится.

– Великолепно! – ахнув, воскликнула Хана.

– Верно.

– Зачем мы здесь? – спросила Хана, не в силах оторвать взгляда от храма.

– Я прихожу сюда, когда сильно скучаю по твоей матери. – Асами погладила Хану по щеке. – Ты очень похожа на нее.

– Она была хорошенькой?

Асами кивнула.

– Твой отец влюбился в нее, как только она вошла в храм в день их свадьбы. Он не мог скрыть своего счастья. До этой встречи они не видели даже фотографий друг друга, и, полагаю, он был очень приятно удивлен, когда наконец увидел лицо девушки, предназначенной ему в жены.

– А почему вы приходите сюда, когда скучаете по ней? Мои родители поженились прямо здесь?

– Нет. Это храм иного рода. Сюда отправляются все наши молитвы.

– Как же молитвы попадают сюда?

– Их переносит дым. – Асами порылась в подвешенной на груди плетеной сумке и вытащила огарок тонкой свечи. – Эта свеча почти догорела. Похоже, это последний раз, когда я зажигаю ее. Мне хотелось, чтобы ты услышала голос матери, прежде чем он догорит.

Шагнув под своды Храма Шепота, Кейшин изумленно охнул. Каким бы грандиозным ни выглядел храм снаружи, это было ничто по сравнению с похожим на пещеру залом, который оказался внутри. Натертые воском стены были украшены множеством подсвечников в виде крошечных медных ручек, и горящие в них молитвенные свечи ярко освещали весь зал. Легкий ветерок ласково коснулся щеки Кейшина. Несмотря на горящие свечи, воздух внутри храма оставался приятно прохладным, кружа по залу, словно по лугу, и заставляя огоньки свечей трепетать.

– Раз ты уже в храме, то очки тебе не нужны, – сказала Хана из-за спины Кейшина.

Кейшин снял очки, собираясь с духом. Каждый миг, проведенный с Ханой, вырывал нить из знакомой ему ткани мироздания. Похоже, осталось не так уж много до момента, когда он окажется в полнейшем смятении.

– Как это может быть реальным?

– Я иногда задаю себе тот же вопрос, когда вижу вещи, которые некоторые наши клиенты приносят из вашего мира.

– Клиенты?

– Люди, которые, заходя в лапшичную, попадают в наш ломбард. У них бывают с собой престранные вещицы: крошечные кнопочки, которые играют музыку прямо у тебя в ушах, блестящие…

– Погоди минутку. – Кейшин чувствовал, как в его голове колотятся все эти невероятные вещи, которые он пытался осознать с самого момента встречи с Ханой. – О чем ты говоришь? Я искал лапшичную, а наткнулся на ваш ломбард. Это делает меня одним из ваших клиентов?

– Я все объясню позже. Но сейчас мы должны услышать молитву моего отца. У нас не так много времени. Если Шиикуин узнают, что отец и выбор пропали… – Хана сжала губы.

– Шиикуин? – Кейшин пытался вспомнить значение этого слова. – Смотрители? Как в зоопарке?

– Позже. Я обещаю.

Хана пристроила свечку, взятую с домашнего алтаря, в свободную пару медных ладошек. На фитиле огарка вспыхнул огонек, будто зажженный невидимой спичкой. По залу эхом разнесся громкий шепот.

– Что это за шепот? – Кейшин старался расслышать, что говорят голоса. Они перебивали друг друга так, что невозможно было уловить, где закончилось одно слово и началось другое.

– Отзвуки любых молитв, произнесенных людьми за всю историю жизни. Если одна свеча начинает шептать, остальные с удовольствием присоединяются к ней. – Хана наклонилась ближе к свечке своего отца. – Нужно очень внимательно слушать, если хочешь услышать, что говорит свеча.

Кейшин наклонился к свече, его лицо оказалось в паре дюймов от щеки Ханы. Пламя свечи танцевало в ритме их дыхания.

«Помоги мне найти ее. Пожалуйста».

– Ты слышала это? – резко вздохнув, спросил Кейшин.

– Да, но… – Хана нахмурилась. – Этого не может быть.

– Кого ищет твой отец?

Хана склонялась к свече, пока огонек едва не обжег ей кожу. Прикрыв глаза, она напряженно прислушивалась.

– Хана?

– Я… не понимаю. – Хана выпрямилась и ошеломленно глянула на него.

– «Помоги мне найти ее». Молитва твоего отца кажется мне вполне понятной и честной. Похоже, твоя догадка верна и твой отец не пропал: он ушел искать кого-то. Женщину.

Хана уставилась на пламя свечи.

– Есть только одна женщина, которую потерял мой отец.

– И кого же?

– Мою мать.

– Ладно. Хорошо. Теперь у нас есть подсказка. Ты имеешь хоть какое-то представление, где она может быть?

– Да, думала, что имею. – Хана с трепетом задула свечку.

– Что значит «думала»?

– Моя мать мертва. Она умерла по вашу сторону двери. Так говорил мне отец. Теперь мне кажется, что либо лжет эта молитва, либо вся моя жизнь – ложь.

– Хана…

– Есть один способ узнать правду. – Хана забрала свечу со стены. – Прости.

– Простить? За что?

– За то, что должно произойти дальше. Боюсь, тебе это не понравится.