Янь Цюшань еще не очнулся: больница уже трижды извещала его коллег, что он находится в критическом состоянии. Гу Юэси с Чжан Чжао навещали его, устанавливая очередность с помощью игры в «камень-ножницы-бумагу». Сейчас его состояние несколько стабилизировалось, и его перевели из реанимации в палату интенсивной терапии. Когда Ван Цзэ примчался в больницу, старые оперативники уже распределили между собой все часы посещений, так что ему пришлось с ними поскандалить. Он отогнал от двери младших товарищей и уселся там сам, напряженно ожидая новостей.

Звукоизоляция в больнице была на высшем уровне, медперсонал нечасто входил и выходил из палаты интенсивной терапии, так что после изгнания оперативников кругом воцарилась полная тишина – время как будто застыло. Ван Цзэ различал даже едва заметное тиканье собственных механических наручных часов. Мало-помалу он отдышался, сердцебиение успокоилось, и тогда в голове, как сцены из фильмов, начали прокручиваться воспоминания.

Сначала он думал о Среброглазом, потом о Янь Цюшане, а после ему вспомнилось, как командир Янь впервые взял его с собой на Совет Пэнлай – сам Ван Цзэ тогда только-только закончил учебу.

Узнав, что к «Фэншэнь» присоединился молодой оперативник, принадлежащий, как и она, к линии воды, матушка Юй разыскала его, чтобы поговорить. Ему помнилось, что от матушки веяло каким-то теплым ароматом, в котором соединились запахи благовоний, мыла, старомодного крема для лица и пирожных. Она ни капли не походила на большую шишку, что единовластно распоряжается на большой территории, и скорее напомнила ему родную бабушку.

Тогда матушка Юй в честь знакомства сделала ему подарок: научила одной очень полезной хитрости – тому самому защитному пузырю, который он создал в море. Матушка рассказала, что представители линии воды делятся на два типа: морской и пресноводный. «Особенным» вроде него, тяготеющим к пресноводному типу, на море приходится тяжко, а потому, чтобы выжить, им следует заранее положить в рукав парочку козырей. Она действительно стремилась передать младшему поколению умения, полезные в любых обстоятельствах, а не спекулировала дешевыми фокусами, прикрываясь старшинством и стремясь завоевать симпатию.

Матушка Юй провела в мире людей уже семь веков, все перемены происходили у нее на глазах. Она видела ведомство Цинпин и его закат, наблюдала за тем, как поднялось высокое здание Бюро по контролю над аномалиями… Неужто она ждала, пока ослабнет печать на Алой Бездне в ущелье Чиюань, чтобы начать новую жизнь? Если так, то, выходит, вся эта молодежь для нее – прихвостни обычных людей, предатели «особенных»?

Ах, если бы все в мире можно было разделить на черное и белое, если бы можно было точно знать, что представляет собой каждый человек! Родные и близкие без всяких сомнений были бы таковыми – прекрасными, благородными и справедливыми людьми, которых мы любили бы без сомнений и без оглядки. Враги были бы настоящими негодяями с жадными разбойничьими глазами, покрытыми гноящимися струпьями с головы до ног, эталонными злодеями без единой положительной черты, чтобы их можно было бы ненавидеть всей душой, без каких-либо раздумий.

Ван Цзэ снова рассеянно бросил взгляд на закрытые двери палаты интенсивной терапии. Там, в море, он накричал на командира Яня главным образом потому, что ситуация была критической, а при таком раскладе все средства хороши, и он изо всех сил пытался его остановить. Но на самом деле про себя он понимал: окажись он сам на его месте, ему бы просто не хватило мужества и стойкости жить дальше.

В сущности, плыть по течению, постоянно колебаться, менять точку зрения по любому поводу, а то и вовсе превратиться в циника, ненавидящего мир и установленные порядки, человеконенавистника, что бросает вызов обществу, – все это вполне в человеческой природе. Ван Цзэ действительно не мог даже себе представить, как Янь Цюшань умудрялся год за годом непоколебимой скалой сохранять верность убеждениям.

Но что же будет теперь, когда он снова увидел Чжичуня и снова его потерял… Не треснет ли эта скала?

Ван Цзэ не знал, что и думать. Он стоял во главе «Фэншэнь» уже три года, а до этого еще пять лет пробыл командиром подразделения. Он прошел множество боев, участвовал в бесчисленных операциях, а в глазах окружающих выглядел живой легендой: начальница Ду из Юйяна даже хотела сфотографироваться с ним и взять автограф. Но в присутствии командира Яня он всегда чувствовал себя хилым и неопытным новичком, который, как говорится, только-только вышел из тростниковой хижины, душу его обуревали страхи и сомнения.

Придя, Ван Цзэ прогнал обладательницу «рентгеновского зрения», так что теперь ему оставалось лишь молча сидеть под дверью, погрузившись в раздумья и пытаясь понять, что делать дальше. Он и знать не знал, что тем временем в палате у стены заклубилась черная дымка. Она постепенно сгущалась, и наконец из нее выступил человек.

Это был Шэн Линъюань. Черная дымка вуалью окутывала его с головы до ног, оттеняя его лицо, мертвенно-бледное, как у снежной скульптуры. Ни защитные талисманы, ни камеры видеонаблюдения никак не отреагировали на его появление, словно разом ослепли и оглохли.

Шэн Линъюань подошел к лежащему на койке Янь Цюшаню.

Боль от ран со временем утихает и становится хотя бы терпимой, но головная боль накатывала на него волнами, усиливаясь и нарастая, так что он места себе не находил. В допросной все отчаянно галдели, кругом стоял шум, так что, не став слушать, чем все закончится, Шэн Линъюань не выдержал и ушел. Он собирался было спокойно все обдумать, но как только вышел из подвала, яркое, почти летнее солнце залило его целиком. На свету головная боль у него всегда усиливалась, и его величеству на миг показалось, словно его снова бросили в пламя Алой Бездны, где он жарится заживо. Виски как будто прошило иголкой, перед глазами у него все расплылось. Боль была такой нестерпимой, что ему так и хотелось кого-нибудь убить.

Подгоняемый этой прихотью, он, особо не раздумывая, явился в палату к Янь Цюшаню.

Его величество никогда с ним не враждовал, ни прежде, ни ныне, наказывать его было не за что, ибо тот никаких проступков не совершал, более того, Шэн Линъюань сам же и спас ему жизнь, подвергнув «шоковой заморозке». И тем не менее этот человек беспричинно раздражал Шэн Линъюаня, и, когда ему захотелось кого-нибудь убить, он сразу вспомнил о Янь Цюшане. Его, как настоящего деспота седой древности, не интересовали никакие морально-нравственные принципы – любой, кто своим видом вызывал у него раздражение, отправлялся крупным оптом вместе с другими несчастными в братскую могилу… По счастью, хоть он и ежедневно, с любезной улыбкой на лице, общался с людьми, он редко к ним присматривался, и потому тех, кто умудрялся вызвать в нем раздражение, по пальцам можно было перечесть.

В этот миг зрачки Шэн Линъюаня казались чернее бездонных колодцев, белки налились кровью, а черная дымка беспокойно колыхалась вокруг него. Он остановился у койки Янь Цюшаня, с ничего не выражающим лицом уставился на него и медленно вытянул руку.

Но как только черная дымка на кончиках его пальцев коснулась горла Янь Цюшаня, все его тело вдруг вспыхнуло золотистым светом. Тонкая защитная пелена разом окутала его с ног до головы, отторгнув тянущуюся к телу зловещую прядь.

Шэн Линъюань холодно ухмыльнулся: «Доспехи оружейного духа» – пустяковая преграда, проделки духа меча, из собственной сущности создающего защитный слой вокруг тела хозяина. Таким образом, даже если у хозяина не было под рукой меча, когда он сталкивался с какой-то опасностью, часть урона приходилась не на человека, а на оружие – оболочку духа. Поскольку дух меча Янь Цюшаня Чжичунь уже умер, от этой защиты осталась одна видимость. Да и будь этот дух еще жив, он все равно оставался недоучкой и создавал доспехи даже хуже, чем его собственный дух меча в детстве…

Что-то промелькнуло в голове Шэн Линъюаня, и рука его остановилась.

Его… дух меча?

Шэн Линъюань был ходячим трупом, и память его напоминала разваливающийся гроб, в котором покоился лишь голый скелет: на костях вырезаны основные события жизни, запеклись кровавыми пятнам имена врагов, но что до мелочей и деталей – все они истлели и бесследно исчезли, стоило их вытащить на свет. Некому было их напомнить, а сам он вспомнить не мог. Да, он позаимствовал немного живости у маленького демона, но воспоминания его все равно не всколыхнулись.

Но сейчас Шэн Линъюань в растерянности застыл у постели Янь Цюшаня, глядя на защитную пелену, оставленную вокруг тела хозяина Чжичунем. В глубине его сознания ни с того ни с сего всплыл один малозначительный пустяк.

Кажется, дело было еще до великой битвы. В то время дух меча только-только научился отделяться от клинка и перемещаться самостоятельно. Он все никак не мог насмотреться на мир людей и целыми днями пропадал неведомо где. Во время своих блужданий он и познакомился с искусством, позволявшим духу оружия создавать хозяину «доспехи» из части собственной сущности, и тайком начал упражняться. Когда Шэн Линъюань его наконец обнаружил и разобрался, как это искусство работает, то строго-настрого запретил духу меча его практиковать и наложил соответствующую печать, чтобы тот больше не вздумал изучать темные искусства и не безобразничал. Сорванец страшно разобиделся, но сломать запрещающую печать силенок не хватило – и какой из него защитник? Вечно придумывает всякое, лучше бы в свободное время сосредоточился на совершенствовании.

Забавная история, но Шэн Линъюаню было не до смеха. Еще мгновение он пробыл в воспоминаниях – казалось, череп вот-вот расколется, – но вскоре все былое рассеялось дымом и перестало его тревожить. А вместе с прошлым пропал и его кровожадный порыв – так же внезапно, как и нахлынул.

Пальцы его скрючились когтями, ничего не выражающий взгляд остановился на тонких, как бумага, «Доспехах оружейного духа». Прядь черной дымки скользнула прямо в ухо Янь Цюшаня.

Этот Янь Цюшань… отчего-то от него веяло хорошо знакомым духом, вечно пробуждавшим в Шэн Линъюане воспоминания о прижизненных событиях. Да и уровень его совершенствования был удивительно высок для молодого человека – если с рождения он не питался одними пилюлями да эликсирами, сидя на протяжении многих лет в затворе, то тогда могло быть лишь одно объяснение: он принял от предков какое-то Наследие.

Жизнь в теле Янь Цюшаня поддерживали достижения современной медицины, дышал он исключительно благодаря аппарату ИВЛ, однако деятельность его сознания не прекращалась, и в голове роились бесчисленные обрывки воспоминаний…

Вот дух меча Чжичунь только что пробудился, он еще ничего не знал о мире людей и бестолково тыкался по сторонам. С размаху усевшись на пульт от телевизора, он страшно перепугался, когда на экране вдруг появились люди, и одним прыжком очутился на спинке дивана.

Вот Чжичунь впервые фотографируется с Янь Цюшанем. Глядя, как другие обнимают друг друга за плечи, Чжичунь тоже тянет было руку, но на полпути замирает в нерешительности – этот жест кажется ему неуместным. Рука его на миг зависает в воздухе, и именно тогда нетерпеливый фотограф спускает затвор.

Чжичунь всегда вел себя чинно и благородно и не поспевал за новомодными шуточками. Порой молодые оперативники, еще не знавшие, кто он такой, пытались завязать с ним дружбу и, набравшись смелости, отпускали парочку острот, но, наткнувшись на неизменно вежливое и серьезное выражение его лица, отступали, признав поражение. Зато, вернувшись к себе, Чжичунь долго обдумывал услышанное и когда наконец понимал, в чем соль, то целый день ходил с улыбкой.

Чжичунь очень остро чувствовал эмоции и принимал близко к сердцу все, о чем говорилось в пьесах или книгах. В отпуске, когда у командира Яня появлялось свободное время, он смотрел вместе с духом меча кино и каждый раз притворялся, что выбрал фильм случайно. На самом же деле перед тем он украдкой подолгу изучал комментарии и отзывы в интернете, чтобы найти самую душещипательную ленту. Чжичунь твердо верил, что настоящие мужчины не плачут, и ни за что не показал бы свои слезы миру. Даже в кромешной тьме кинотеатра он не позволял себе заплакать и упорно скрывал переживания, но зато, вернувшись домой, ни на шаг не отходил от Янь Цюшаня.

Когда командиру Яню исполнилось тридцать, Чжичунь счел, что это великий день: в конце концов, в этом возрасте человек встает на ноги. Он откуда-то узнал про модный заграничный обычай, воткнул в торт восковые свечи и велел Янь Цюшаню зажмуриться, загадать желание и задуть пламя. Сам Янь Цюшань считал себя мужчиной в расцвете сил, не юнцом, но и не стариком, и подумал, что закрывать глаза и загадывать желание – то есть слепо следовать суевериям – уж слишком по-детски, глупости какие-то. Так что он отказался, но, пока Чжичунь отвернулся, одним махом задул все свечи, руками оторвал большой кусок торта с кремом, запихал себе в рот и бросился наутек. Услышав позади топот бросившегося вдогонку Чжичуня, он расхохотался, зажмурился и загадал про себя желание: «Пусть мы не расстанемся, пока существуют Небо и Земля, и еще мгновением дольше».

И еще много, много подобных мелочей роилось в чужой памяти.

В какой-то миг уголки обескровленных губ Шэн Линъюаня чуть приподнялись, но стоило ему услышать суетное желание про «пока существуют Небо и Земля», как едва наметившаяся легкая улыбка тут же застыла.

«Гнилушка, а не человек, – подумал он. – Из такого толку не выйдет. Редкостный болван».

Рыться дальше в чужих воспоминаниях ему было лень, да и Янь Цюшаня он, похоже, больше не желал видеть. Резко развернувшись, Шэн Линъюань исчез из больничной палаты.

В итоге «Доспехи оружейного духа», созданные Чжичунем, остались целы.

Тем временем в региональном филиале Бюро продолжался допрос. Когда Шэн Линъюань ушел, мысли Сюань Цзи унеслись вслед за ним, но нужно было получить от Среброглазого показания. Вместе с дознавателями он принялся тщательно копаться в голове слепца. Лишь когда у преступника под действием чар на губах выступила пена, допрос пришлось прекратить.

Сюань Цзи отозвал чары «Обратного потока» и, даже не предупредив коллег, вихрем вылетел из комнаты, словно его подгоняли все три неотложные потребности[85] разом.

На самом деле он почуял неладное. Из воспоминаний духа меча Демона Небес Сюань Цзи многое почерпнул. Так, он знал, что язык демонов-яо отличается от языка людей: его нельзя выучить, только унаследовать вместе с кровью, поэтому демоны владеют им от рождения. Сейчас кровь «особенных» слишком разбавлена – они практически ничем не отличаются от обычных людей и потому утратили способность понимать язык демонов. Но Шэн Линъюань – полукровка, его родная мать была принцессой демонов. Судя по воспоминаниям духа меча Демона Небес, Дань Ли обучал маленького принца русалочьему языку, но ни разу ничего не рассказывал о языке демонов – потому что Шэн Линъюань наверняка владел им от рождения!

Но если для него это не выученное некогда иноземное наречие, то как мог он его забыть? Почему не ответил сразу на вопрос Ван Цзэ?

Интуиция подсказывала Сюань Цзи, что эта странность очень важна, вот он и бросился без промедления на поиски Шэн Линъюаня, чтобы расспросить того поподробнее.

Первым делом Сюань Цзи вернулся в больницу и обнаружил, что все коробки с подарками, что он оставил, так и лежали на прежнем месте – их никто не забрал. Он скользнул своим божественным сознанием по больнице – но не нашел и следа Шэн Линъюаня. Тогда он направился в гостиницу, что сотрудничала с Бюро. В ней разместились оставшиеся невредимыми оперативники, но оказалось, что Шэн Линъюань там не останавливался. Сюань Цзи заглянул даже во взлетевшую в сети благодаря ему кофейню – но и оттуда вернулся с пустыми руками.

Наконец Сюань Цзи поднялся на крыльях над Юйяном и, нарезав не один круг, обыскал весь город сверху донизу. Начал он после обеда и закончил глубокой ночью, но Шэн Линъюань как сквозь землю провалился: он был неуловим, как ветер, – появлялся везде, где хотел, но если не желал показываться на глаза, исчезал мгновенно и без единого следа. Найдя самое высокое здание в городе, Сюань Цзи приземлился на крышу и уселся на кровельное ограждение. Ему вспомнилось стоическое выражение лица Шэн Линъюаня в допросной: казалось, он скрывал что-то от окружающих, и Сюань Цзи теперь предположил, что у того снова разыгралась мигрень. Даже казнь «тысячи надрезов» император снес, не поморщившись, – такова была его сила воли. Сюань Цзи даже представить себе не мог, какой сильной должна быть головная боль, чтобы Шэн Линъюань практически потерял самообладание.

Сюань Цзи попробовал поставить себя на его место: как бы он поступил, если бы испытывал невыносимые муки? Куда бы направился?

Если бы ему требовалось залечить неглубокую рану или перетерпеть легкое недомогание, он бы отправился домой – в съемную квартиру в Юнъани, заперся там и свернулся в клубок, укутавшись в любимое теплое одеяло. Если бы речь шла о серьезных повреждениях и нестерпимой боли, он бы тоже отправился домой – в ущелье Чиюань. На дне ущелья он впервые увидел свет и там же он однажды упокоится, то была его родина и последнее пристанище, там он чувствовал себя в безопасности.

Так где же… где же мог укрыться от раздражающего света его величество?

В попытках ухватиться за любую соломинку Сюань Цзи полез в телефон, оплатил доступ к научной электронной библиотеке и принялся искать публикации, посвященные императору У.

Бегло просмотрев не один десяток статей, он понял, что зря тратит время: в литературе говорилось, что после объединения страны император У практически не покидал дворец Дулин, за исключением нескольких поездок по стране с целью инспекции. Историческое здание дворца сгорело в пожаре войны еще две тысячи лет назад, а стоявший на его месте архитектурный комплекс был лишь туристической достопримечательностью, которую построили потомки, основываясь на собственном воображении. Второй родиной Шэн Линъюаня стал Дунчуань, но теперь там все переменилось, и даже курган шаманов стерли с лица земли мифриловые снаряды и разлившиеся воды. Потомков он не оставил, все его близкие давно умерли.

Сюань Цзи вдруг осознал, что в целом мире для Шэн Линъюаня не осталось ни одного места, с которым его бы что-то связывало, не считая начавшей пробуждаться Алой Бездны. Он был странником, блуждающим по свету, и не было ему пристанища.

Неописуемая печаль охватила вдруг Сюань Цзи, на душе у него стало тяжело.

Вдруг издалека донесся приглушенный раскат грома. Сюань Цзи вскинул голову и увидел, что над морем клубятся грозовые тучи, в облаках мелькают электрические разряды. Гроза как будто раздумывала, где именно ей разразиться. И направлялась она не иначе как… в сторону гробницы гаошаньского принца.

Сюань Цзи поспешно сверился с прогнозом в интернете: на ближайшие три дня в Юйяне обещали совершенно ясную погоду без каких-либо осадков. Внезапная буря могла быть вызвана только… Он расправил крылья и воспарил к облакам, устремляясь к морю.

Гробница находилась недалеко от берега, где постоянно плавали туда-сюда рыбацкие лодки и грузовые суда, но местный филиал Бюро оперативно принял необходимые меры, запечатав участок с трупами и руинами и устранив все последствия. Теперь в море все было «чисто», и основные силы Бюро покинули место происшествия. Воды лениво поднимались и опускались под легким ветерком, и казалось, что ничего не произошло и все спокойно, если не считать пугающих грозовых туч, что мчались по небу.

Сейчас рядом с Сюань Цзи не было никого из линии воды, так что выбора у него не оставалось – пришлось обратиться к русалочьему языку. Он с горем пополам произнес известные ему несколько фраз, а потом позвал его величество по имени, пытаясь определить, где же тот находится.

– Шэн Сяо!

Море не откликнулось. Плеск волн легко заглушил его голос.

Странно.

Сюань Цзи нахмурился. Ему уже довелось один раз прибегнуть к русалочьему языку, чтобы найти человека, и небезуспешно, а значит, дело было не в произношении. Некогда Сюань Цзи слышал, что русалочий язык призывает саму душу человека, и потому нужно назвать то имя, которое тот сам признает своим собственным. Неужели из-за того, что ему нужен император, требуется официальное обращение с тронным именем?

– Шэн Сяо… Ваше величество? Ваше величество император У? Император Цичжэн?

Никакого ответа.

Слова русалочьего языка упали в море, разносясь эхом, и безвозвратно рассеялись по воде вместе с рябью – как будто призрак вымершей сотни веков назад огромной глубоководной рыбы, которую тысячу крат обманывали люди, в тысяча первый раз поверил, что в мире еще остались искренние чувства, и вновь согласился откликнуться на людскую мольбу.

Сюань Цзи так и не дождался ответа. Он нахмурился и принялся искать в сети всевозможные прижизненные и посмертные имена и титулы императора У, но море по-прежнему не откликалось.

Эхо русалочьего языка отозвалось лишь раздосадованным вздохом.

Сюань Цзи ненадолго завис в нерешительности над поверхностью моря, и вдруг его осенило. Он шепотом попробовал:

– Шэн… Линъюань.

Стоило ему договорить, как со дна морского донесся тихий гул, и медленно начал заворачиваться водоворот.

Тут Сюань Цзи все понял и закричал просто:

– Линъюань!

И море заговорило. Поднялись волны, откуда-то взявшиеся стайки серебристых рыбок медленно проплыли мимо и слились в гигантскую тень с рыбьим хвостом, устремившуюся ко дну. Сюань Цзи глубоко вдохнул и следом за косяком нырнул в пучину.

Хоть он и не обладал способностями линии воды, но, так или иначе, являлся сильным демоном-яо, и жизненная емкость его легких была больше, нежели у обычных людей. Если на дне он не ввяжется в затяжной поединок, то с задержанным дыханием ему хватит воздуха на час-полтора.

Как ни странно, косяк не рассеялся: рыбки плыли в определенном направлении, будто заранее репетировали. Когда они менялись местами, то двигались плавно, не отклоняясь в стороны, и беззвездной, безлунной ночью их стая издалека и правда напоминала призрак русалки, указывающий путь.

Говорят, когда водолазы погружаются на глубину, из-за изменений в составе воздуха им мерещится всякое. Сюань Цзи не нужно было дышать, да и человеком он не был, так что должно было обойтись без галлюцинаций. Но было ли дело в морской воде, затуманившей его взор, или в русалочьем языке, что отдавался смутным эхом сквозь морскую толщу со всех сторон, но внезапно он почувствовал себя как во сне.

Казалось, кто-то принялся нашептывать ему в ухо: «Ты обрел тело и стал свободнее. Не возгордись, а иначе будешь рабом страстей. Если начнешь прилежно совершенствоваться, через пятьдесят лет обретешь истинное тело – и разве не удобнее будет тогда странствовать среди людей? Сможешь отправиться куда пожелаешь, делать что вздумается. Развлечения никуда не денутся, а если тебя так тянет на лень, почему бы не помечтать о будущем? Расскажи, чего ты хочешь?»

«Хочу стать русалкой?» – услышал Сюань Цзи собственный ответ.

«Стать кем? – в первый миг удивился его собеседник, но тут же рассмеялся. – Тогда, боюсь, тебе придется родиться заново. Хочешь из птицы стать рыбой – ты что же, считаешь себя птицей Пэн, что может превращаться в рыбу Кунь? Если хочется поразвлекаться в море, то так и говори, зачем в русалку-то превращаться?»

На самом деле причина заключалась вовсе не в том, что ему действительно хотелось жить в море, – а в способности русалок к крепким чувствам. Но он только подумал об этом про себя – а сам струсил и не посмел ничего сказать вслух самому близкому человеку, и потому пришлось экспромтом менять тему:

«Просто хочется в море. Говорят, где-то в глубинах водятся крабы размером в целый чи… Эх, ну что ты за человек, понятно же, что я имею в виду, зачем ловить меня на слове и придираться?»

Собеседник ненадолго замолк, словно почувствовав что-то, и не стал по обыкновению препираться с ним. Мозолистые руки мягко поглаживали клинок. Помолчав, он снова заговорил: «Изначально ты – древнее, чудесное от рождения существо. Когда через совершенствование ты в будущем обретешь истинное тело – свой настоящий вид, то на спине у тебя будут два крыла и ты сможешь взлететь высоко-высоко. Я жду того дня, когда ничто не будет тебя обременять, когда ты станешь свободным и стремительно, точно ветер, сможешь лететь в дальние дали… Что до русалок, они приносят несчастья. Больше не болтай что попало, и набирайся уму-разуму, цыпленок».

«Цыпленок» – это слово взрывом прогремело в ушах Сюань Цзи, он мысленно содрогнулся, случайно выдохнул и чуть не захлебнулся. Побарахтавшись, он кое-как вернул равновесие и снова задержал дыхание. Когда он наконец полностью пришел в себя, то обнаружил, что рыбки привели его к руинам гробницы гаошаньского принца.

Ловушки там уже не действовали, да и сама гробница разрушилась, но благодаря ее громадным размерам вдалеке еще виднелись несколько уцелевших проходов. Косяк рассыпался, иллюзорный образ русалки исчез. Сюань Цзи заметил, что в одном из проходов клубилась черная дымка.

Он поплыл в ту сторону. Вскоре лицо его похолодело – температура воды вокруг стремительно падала. Сюань Цзи поежился и отвел рукой водоросли, что загораживали ему обзор. Он наконец рассмотрел руины как следует: эта часть прохода к гробнице целиком замерзла.

А внутри лежал хорошо знакомый ему человек.

Не имея пристанища в привычном, но вместе с тем чуждом мире, он спустился в глубь древнего кургана, в самую тьму, чтобы света белого не видеть, и заточил себя в ледяной могиле.

Похоже, только в гробу он и смог спокойно заснуть.