– Такие уж были нравы в те времена: детей с принцами хоронили, ноги женщинам бинтовали… Феодальный строй во всей красе: всех под одну гребенку, никого не щадили. – Змеекожий словно жевал под водой жвачку: он рассеянно пускал пузыри, и те скапливались вокруг его головы. – Даже если он и был при жизни образцовым юношей, соответствующим концепции «пять акцентов, четыре красоты», то потом все равно превратился в демона-мо, вредителя, в котором не осталось ничего человеческого. И как вы будете проповедовать этому чудовищу демократию, пацифизм и защиту окружающей среды? Это все затевалось ради Чиюань, так что давайте поторопимся, мы и так потеряли кучу времени в пути.

Янь Цюшань молчал. Подводная темнота скрывала выражение его лица, но взгляд был холоднее хрустальных стен вокруг.

Детским трупам, погребенным вместе с покойником, не было числа, их вереница растянулась уже больше чем на сотню метров. Никому не хотелось на них смотреть, так что оставалось только глядеть друг другу в спины. Проход между тем с каждым шагом сужался, и в конце концов спутникам пришлось продвигаться гуськом. Никто не смел смотреть по сторонам, каждый глядел в спину идущего впереди – кроме деревянной женщины, указывавшей дорогу. Ей не на кого было обратить взгляд, и ее грызла тревога. Не удержавшись, она снова заговорила:

– В древних свитках ведомства Цинпин есть упоминания о жэньмо, но раньше я думала, что это просто легенда.

– Скоро они ей и останутся, – ответил ей Среброглазый. – Чтобы стать жэньмо, при жизни мастер должен достичь огромного могущества – такое не каждому по плечу. Чиюань запечатана уже три тысячи лет, миром безраздельно правят люди, а сверхъестественные силы оскудели. Никчемное младшее поколение, пожалуй, не сравнится даже с обычными совершенствующимися смертными прошлого, у них кишка тонка стать демоном-мо. А у безумцев вроде Би Чуньшэн предел возможности – быть «человеческой свечой», ни на что большее они не годятся. Без Чиюань новые жэньмо на свете не появятся, только и остается, что искать упоминания о жэньмо древности в старинных книгах.

– Вы заявляете, что «пламя Чиюань должно разгореться вновь», но как же вы собираетесь его разжигать? – поинтересовалась служанка. – Запустите туда ракеты, чтобы вызвать извержение? Я слышала, ученики господина Юэдэ выкрали из Бюро новейшее вооружение – наверняка это ваших рук дело? У вашей школы огромные возможности и способные последователи, так почему бы просто не отправить тайно нескольких представителей линии физических и психических сил на военный завод? Зачем такой долгий окольный путь?

– Ты все время находишься при матушке Юй, наверняка знаешь немало старых секретов ведомства Цинпин, а задаешь такие глупые вопросы. Видно, мы и впрямь утрачиваем наследие предков, – усмехнулся слепец. – Вулканическая активность в ущелье Чиюань – лишь отголосок энергетических всплесков, побочный эффект, все равно что растущий живот у беременной женщины. Но если ты наешь сто килограммов и твой живот раздуется, как мяч, ребенок в нем от этого не появится. Сейчас в ущелье Чиюань – реликтовый лес, во время засухи каждые несколько лет там случаются пожары, ущелье пусть хоть сгорит дотла – все равно это обычный огонь. Если мы хотим действительно разжечь заново пламя Чиюань, нужно сломать печать Чжу-Цюэ, наложенную Владыкой людей.

– Это я знаю, – ответила деревянная женщина. – В записях ведомства Цинпин есть сведения о том, что Владыка людей Шэн Сяо взял тридцать шесть костей Чжу-Цюэ и запечатал Алую Бездну, пламя ее потухло, и в Поднебесной воцарился мир…

– Ну еще бы! После того как Чиюань запечатали, в Поднебесной настала эпоха людей. Всех львов и тигров, волков и медведей истребили подчистую, остались одни желторотые цыплята, у которых силенок хватит разве что поклевать друг друга, – вмешался Змеекожий. – Владыка людей и слов таких не знал, как научно-технический прогресс, кто мог предвидеть, что цыплятам надоест просто клевать друг друга и они создадут ядерное оружие? А если ядерные бомбы взорвутся, – он неодобрительно цокнул языком, – это будет похлеще, чем девяносто девять Небесных испытаний[47] разом.

– Но почему после того, как Чиюань запечатали, в мире остались одни смертные? – продолжала расспрашивать женщина.

– Это долгая история, в двух словах не расскажешь, – и Змеекожий пустился в долгое и нудное изложение исторических событий. – Изначально ущелье, которое мы знаем как Чиюань, называлось Наньмин, по преданию именно там гнездилась божественная птица Чжу-Цюэ. По левую сторону от ущелья Наньмин простиралась вотчина наших предков – демонов-яо, по правую – земли людей. Из-за климатических изменений сверхъестественные силы демонов-яо начали иссякать: тебе известно, что мы, яо, чудесные существа, что зависят от Неба и Земли, не то что простые смертные, которым, чтобы выжить, достаточно одной из пяти основных культур[48]. С оскудением сверхъестественных сил дети демонов все чаще рождались мертвыми, и наши предки не могли больше оставаться в родных местах и отправились попытать счастья на чужбине. Люди были не очень-то нам рады – в конце концов, то были их земли, но ничего не поделаешь – пришлось нам жить среди них, поджав хвост и то и дело снимаясь с места. Многие кланы демонов-яо батрачили на людей, добывая себе пропитание тяжким трудом… А кое-то из наших предков в те времена даже выступал с представлениями, положив тем самым начало цирку древности. Но как будто этого было мало, безжалостный император Пин приказал изгнать всех чужаков, а всех старых, больных и слабых предать смерти. Тогда наш князь разгневался и объявил ему войну. Он хотел пройти через ущелье Наньмин, но его не пустили Чжу-Цюэ. Хотя они, строго говоря, были такими же демонами-яо, как мы с вами, люди поклонялись им и возводили храмы в их честь. Со временем Чжу-Цюэ и сами начали считать себя божествами и в итоге примкнули к людям. Превосходя войско князя числом, они не оставили ему выбора, и тогда он обрушил на них всю свою мощь. Он истребил весь род Чжу-Цюэ, заполучил ущелье Наньмин в свои руки и дал ему новое имя – ущелье Чиюань, или Алая Бездна. Вот тогда-то и выяснилось, что эта проклятая Алая Бездна – настоящее сокровище, источник аномальной энергии. Прежде в ее горячих ключах даже яйца не получилось бы сварить – ее подавляли Чжу-Цюэ. Почему? Да потому, что аномальная энергия Чиюань пошла бы на пользу всем, кроме людей: их семь отверстий запечатаны, они отрезаны от Неба и Земли. Ха! Как по мне, люди – изначально существа второго сорта, мало того что совершенно бессильные – как говорится, даже курицу связать не смогут, так еще жестокие и порочные. Их давно пора истребить – оставить только парочку особей в зоопарке, чтобы фоткаться на их фоне. Но Чжу-Цюэ кормились от благовоний, что им возжигали люди, так разве они могли допустить их истребление? Чтобы сохранить людской род, Чжу-Цюэ насильно подавили Алую Бездну и низвели все остальные кланы до уровня людей. Ну да чего хорошего можно было ждать от огромных красных попугаев… Увы, потом к власти пришел Владыка людей, великий обманщик. И клан шаманов, и клан гаошань… он всем заморочил головы, и они наивно последовали за ним, но лишь помогли обрести мощь и снова запечатать Чиюань. А иначе, господа, с чего бы нам быть такими слабыми? Взять хотя бы нашего господина Няня – если сломать печать Чиюань, то с его мастерством он в одиночку сможет плавить больше железа, чем сто сталелитейных заводов вместе взятых, хе-хе.

Янь Цюшань, видимо, решил, что отвечать ему – себя не уважать, и продолжил идти дальше, будто ничего не слышал. Даже головы не поднял.

Тут снова заговорил слепец, оборвав глупый смех Змеекожего:

– Вот только когда Владыка людей запечатывал Чиюань костями Чжу-Цюэ, он не представлял себе, как увеличится популяция людей и какие масштабные войны они будут вести. Чиюань соединена с кровеносной системой земли[49], и каждая великая война или крупное стихийное бедствие становятся для нее источником волнений. Если проверить записи, можно заметить, что рождаемость «особенных» имеет волнообразный характер: в мирные годы их появляется всего ничего, а в смутные времена происходит демографический взрыв. Последний пик пришелся на Вторую мировую: в тысяча девятьсот сорок третьем году особенных родилось много как никогда. Но если вы сегодня поспрашиваете «особенных», окажется, что никто из них не родился в сорок четвертом, а если и родился – то наверняка исправлял себе возраст. В тот год нигде в мире не было зафиксировано никаких происшествий, связанных с аномальной энергией, а старшее поколение, к которому принадлежит и матушка Юй, должно помнить, что в том году силы всех «особенных» снизились, а те, кто был совсем в преклонном возрасте и слаб здоровьем, вовсе его не пережили. Однако мировая война завершилась гораздо позже, а значит, в сорок четвертом какая-то внешняя сила подавила активность Алой Бездны… Всего в истории насчитывается тридцать пять таких случаев. Понимаете, к чему я клоню?

Служанка страшно удивилась.

– Печать Чжу-Цюэ основана на тридцати шести костях Чжу-Цюэ. Ты хочешь сказать…

– В последние годы никаких масштабных несчастий, достойных названия «бедствия», в мире не происходило, однако рождаемость «особенных» растет. Такого прежде никогда не было, – сказал Среброглазый. – Значит, в печати Чжу-Цюэ осталась лишь одна кость, и печать вот-вот сломается. Самый подходящий момент, чтобы достичь нашей цели.

И тут слепец вдруг осекся. Спутники добрались до конца узкого прохода и попали в довольно просторное помещение. Перед ними высилась огромная хрустальная стена.

– Это… – Люди подошли поближе, высоко подняв русалочий фонарь.

В хрустальной стене был замурован труп мужчины – очередной экспонат зловещей выставки. Он прекрасно сохранился – можно было разглядеть даже ресницы – и выглядел совершенно как живой. Одежда, в которую он был закутан с головы до ног, отличалась от одежд похороненных с ним детей и больше напоминала одеяния, какие в древности носили на Центральной равнине. На вид ему было лет тридцать – а может, и меньше: от жизненных тягот он мог выглядеть старше своих лет. Конечно, стариком его назвать было нельзя – ни единого седого волоска, – но лицо огрубело под ветром невзгод, и, казалось, даже после смерти тревоги и горести не покидали его: уголки рта опущены, между бровями залегли морщинки.

– Это и есть… хозяин гробницы?

– Должно быть. Взгляните на его пояс, – Змеекожий окружил свою голову еще одним слоем пузырьков и, набравшись смелости, шагнул вперед и осветил висевшую на пояске бирку. – Гаошаньский принц Вэй Юнь при жизни был отослан правителем к Владыке людей, дабы служить ему… и оставаться при нем заложником. Эта бирка пожалована ему Владыкой людей и значит, что он состоит на службе у государя Великой Ци… – Он цокнул языком. – Не таким я его себе представлял. Разве, принадлежа к знати, он не был эксплуататором? Так почему же у того, кто всю жизнь пил соки из народа, такая кислая рожа?

– Можешь спросить у него, когда проснется, – прикинув время, Среброглазый поторопил своих спутников:

– Мы уже почти весь день провели в этом проходе. Сейчас одиннадцать вечера, нельзя терять ни минуты – до полуночи с письменами Темного жертвоприношения нужно закончить. Господин Нянь, вы готовы?

Лицо Янь Цюшаня напряглось.

– Но как наносить письмена под водой? – спросила деревянная женщина.

Слепец вынул из-за пазухи нож – старый, грязный, изъеденный ржавчиной. По его тыльной стороне вились сложные выгравированные надписи. Он выглядел как дешевый сувенир из тех, что продают туристам вблизи достопримечательностей.

Однако слепец бережно погладил нож, с неохотой передав его Янь Цюшаню.

– Осторожно, это очень древняя и ценная вещь. Его имя «Темный резец». Говорят, он может соединяться с душой, и когда-то гаошаньские мастера, отливавшие сосуды, именно этим ножом вырезали имена духов оружия, запечатлевая их не только на самом сосуде, но и в море сознания духов. На всем свете остался один такой нож.

Как только Темный резец оказался в руках Янь Цюшаня, его рукоять нагрелась, он завибрировал, а морская вода вокруг забурлила крошечными пузырьками. В мгновение ока вся ржавчина с ножа сошла, и показалось зловещее лезвие. От ножа веяло жутью, и внезапно всем стало не по себе.

Среброглазый тихо вздохнул.

– Господин Нянь, вы действительно достойны его. Сколько бы другие ни «очищали» свою кровь, им не добиться признания старинных артефактов. Вы родились с даром пробуждать дух чудесного меча – неудивительно, что Темный резец так взволнован. До вас он успел побывать в руках нескольких представителей линии металлов, но никогда так не реагировал.

Быть может, из-за чрезмерного волнения Темного резца рука Янь Цюшаня тоже дрожала, как будто нож сам водил ею.

– Мы со Змеекожим вас прикроем. Последняя черта в письменах Темного жертвоприношения должна быть сделана ровно в полночь. Как только жертвенные письмена обретут форму, немедленно отступайте, а мы со Змеекожим тем временем выставим вперед жертвенные предметы, – слепец поймал брошенный ему Змеекожим ящик с подношением жэньмо, пальцы его коснулись крышки, и он сразу обнаружил, что себе Змеекожий оставил кровь новорожденных. Змеекожий был человеком трусливым и скользким, если почует, что запахло жареным, – сразу в кусты. В решающий момент он всегда выберет самый безопасный для себя вариант. Хотя… Поговаривали, что древние гаошань любили богатства пуще жизни. В свое время правитель гаошань даже под страхом смерти отказался выходить из полного драгоценностей дворца Байюй, где и пал от руки Владыки людей. Так что трудно сказать, какой из жертвенных предметов больше придется по вкусу жэньмо из гробницы.

Как бы то ни было, спорить Среброглазому не хотелось. Он холодно усмехнулся и продолжил:

– Жэньмо разумен. Если мы не погибнем в первые минуты после его появления, то потом сможем с ним договориться… Не мешкайте, господин Нянь, подумайте, какое у вас самое заветное желание.

Вода еле заметно колыхнулась, и металлический обломок на груди Янь Цюшаня, прилипший к коже, как будто слегка нагрелся. Ничего не ответив слепцу, он медленно двинулся вперед, как будто разрезая Темным резцом толщу воды перед собой. Глубокими, как водовороты, глазами он посмотрел на труп, отделенный от него тремя тысячелетиями и хрустальной стеной, а потом решительно полоснул себя по ладони.

Как ни странно, кровь не начала растекаться вокруг, а в мгновение ока наполнила кровосток Темного резца, задрожавшего еще сильнее, как от возбуждения. Жизненная сила крови потомка растревожила гробницу – мертвые разом открыли глаза!

И тут же из прохода воздушные пузырьки сквозь толщу воды донесли чей-то крик:

– Командир Янь, нет!

«Фэншэнь» прибыл – но слишком поздно. Напитавшийся кровью и жизненной силой Темный резец провел первую черту письмен Темного жертвоприношения.

Огромный воздушный пузырь поднялся с того места, куда опустилось лезвие, увеличился еще больше и окутал Янь Цюшаня и гаошаньского принца, отделив их от всех остальных. Ван Цзэ ринулся вперед, но пузырь упруго оттолкнул его.

Слепец усмехнулся:

– Кем ты себя возомнил, чтобы пытаться прервать Темное жертвоприношение?

Движения Янь Цюшаня замедлились, он вдруг обернулся. В кровавых отсветах их с Ван Цзэ взгляды встретились, и на суровом, словно высеченном из камня лице Янь Цюшаня появилась едва заметная улыбка.

– Ты еще улыбаешься? – Ван Цзэ пришел в ярость. – Ну и козел ты, Янь Цюшань! Тебе перед Чжичунем не стыдно?!

Янь Цюшань покачал головой, взглянул на Среброглазого и вдруг ни с того ни с сего заметил:

– Ты сказал, что на свете больше нет жэньмо из-за того, что Чиюань запечатана. Это не совсем верно.

– Что? – опешил слепец.

– Согласно тем сведениям, что я собрал за последние годы, совершенствующиеся из древности, избравшие демонический путь, потеряв контроль, становились вовсе не демонами-мо, а «человеческой свечой». А те, кто становился демоном-мо, не умирали, а старели вместе с Небом и Землей – можно сказать, становились частью миропорядка. Их называли «погибелью», «бедствием». Число бедствий, которые может вместить мир, не безгранично: по всей видимости, по одному для каждого клана – людей, шаманов и гаошань… – Янь Цюшань улыбнулся, в его непроницаемых, как камень, глазах зажглись огоньки – словно ходячий мертвец вдруг обрел давно утраченную душу. – А теперь их станет на одного меньше, – добавил он. – Спасибо, господа, что проводили меня сюда.

– Что ты задумал?.. – начал слепец.

Договорить он не успел. Янь Цюшань вынул маленькую керамическую шкатулку – оказалось, отраву он хранил при себе. Слепец, как и его спутники, думал, что Янь Цюшань хочет попросить жэньмо помочь восстановить меч Чжичунь, и не придал этому значения. Тем временем Янь Цюшань яростно расколотил шкатулку с «отравой» о хрустальную стену, словно собственными руками разбивал вдребезги последние несбыточные мечты. Русалочья кровь, вобравшая в себя безграничную ненависть и злобу, тут же окрасила хрусталь алым, Темный резец в руке Янь Цюшаня вдруг удлинился, и от удара им по стене посыпались искры. Янь Цюшань вырезал на камне несколько штрихов, но то были не письмена Темного жертвоприношения.

Ван Цзэ слишком хорошо знал Янь Цюшаня: едва увидев первые черты, он уже понял, что тот собирается сделать, и глаза его в ужасе округлились. Он не мог отвести взгляд от алой «краски», покрывавшей стену сверху донизу. Командир Янь писал особое заклинание представителей линии металлов, которое мгновенно забирало всю энергию из тела человека, а в металлических предметах перераспределяло свободные электроны, вызывая значительную разность потенциалов и образуя на небольшом расстоянии электрическую дугу. Это заклинание как нельзя лучше подходило для подрыва опасных объектов в замкнутом пространстве.

Маслянистый пигмент русалочьей отравы-чжэнь любил свежую плоть и кровь. Он стремительно проникал в кожу жертвы даже через тонкую ткань, распространяясь все дальше. Отрава боялась света и огня: маслянистые вещества легко воспламеняются, а содержащийся в ней яд имел чрезвычайно высокую энергетическую плотность, потому воспламенение немедленно влекло за собой взрыв. Если Янь Цюшань подорвет стену, пропитанную отравой, гаошаньского принца разнесет в клочья!

Хоть жэньмо и увядают вместе с Небом и Землей, среди трех начал[50] они стоят на последнем месте и нуждаются во вместилище. Три тысячи лет назад мастера-заклинатели, одолев чудовищ, запечатывали их дух вместе с телом, ведь если демоническая ци ускользнет, то поймать ее будет гораздо сложнее. Но после того как Чиюань была запечатана на протяжении трех тысяч лет, вместилища, способные выдержать мощь жэньмо, стали встречаться еще реже их самих. Так что после взрыва беспокоиться о жэньмо клана гаошань больше не придется.

Когда Чжичунь подвергся действию морского яда, Янь Цюшань как обезумевший бросился искать всю возможную информацию о морском яде и шэньдао. Но чем больше он искал, тем сильнее его обуревали сомнения.

Шэньдао на самом деле состоит из живых существ – своего рода «морских насекомых». Несмотря на омерзительный вид, они крайне восприимчивы и боятся чужой ци. Вдоль побережья всегда много рыболовецких судов и прогулочных яхт, полным-полно людей и разных морских существ. Приближаясь к местам, где живут люди, «морские насекомые» сразу в ужасе разбегаются в разные стороны, и шэньдао естественным образом распадается, так что он просто не способен подплыть близко к берегу.

История не знает ни одного случая, когда шэньдао заплыл бы в зону континентального шельфа – даже в обширных землях с малочисленным населением, а о густонаселенной стране и говорить не приходится.

Но тогда… тогда откуда взялся у самой суши этот шэньдао?

Янь Цюшань был не из тех, кому можно было промыть мозги. Его кровь слишком разбавлена, а родня, которая редко его навещала, состояла по большей части из обычных людей. Он не умел находить с другими общий язык и вряд ли сумел бы, что называется, построить карьеру – он вкалывал изо всех сил, просто чтобы себя прокормить, а о продвижении по служебной лестнице и не думал.

На зарплату оперативники не жаловались, так что Янь Цюшаня можно было даже назвать состоятельным, но сам он понимал, что к настоящему богатству и почестям путь для него закрыт. Он был беден и невежественен, и у него был только Чжичунь. В его глазах тот был бесценным сокровищем, но значил ли он хоть что-то для других?

Он не мог похвастаться ни громким именем, как десять прославленных мечей, ни невероятной остротой, как у легендарных волшебных или демонических клинков, что передаются из поколения в поколение. Для «прославленного меча» Чжичунь был слишком мягок, ему недоставало кровожадности. У него не было даже более-менее сносной надписи на клинке – по сути, он был немногим больше, чем просто заготовка. Несколько тысячелетий дух меча спал глубоким сном и пробудился, лишь попав в руки Янь Цюшаня. Ничтожный человек и невзрачный клинок – каких заговорщиков они могли заинтересовать?

Лишь когда некто явился к Янь Цюшаню без приглашения и спросил, не хочет ли тот починить меч Чжичунь, Янь Цюшань понял: на самом деле эти люди искали потомка клана гаошань, чтобы тот провел ритуал Темного жертвоприношения.

Чжичуня уже не было, но нашлись те, кто захотел использовать в своих интересах его обломки. Янь Цюшань подумал, что таких, как он, оперативников в Бюро – тысячи, кузница кадров непрерывно ковала новые штатные единицы – погибнет одна группа, найдется другая ей на замену. Но древний жэньмо – дело другое, таких чудовищ можно пересчитать по пальцам одной руки, настолько они редки и потому ценны. Обменять Янь Цюшаня на жэньмо – все равно что вместо одного из сотен снующих по улицам такси получить антикварный автомобиль ограниченной серии – сплошная выгода и никаких издержек.

Он прожил хорошую, счастливую жизнь. И прожил уже достаточно.

Все, что он смог выяснить за последние годы, он надежно зашифровал. Бывшие подчиненные еще помнили о нем, и раз смогли по крошечным зацепкам найти его, то смогут разобраться и с тем, что он оставил.

Янь Цюшань слышал шум воды, печальные вздохи океана, надрывный вскрик Гу Юэси и брань Ван Цзэ… Но среди звукового хаоса вокруг его мир оставался безмятежным и ясным, а рука – твердой и непоколебимой, как гора Тайшань.

Есть ли жизнь после смерти? Знай он, что все так закончится, он бы обратился в веру – в какую угодно. Тогда перед смертью он смог бы убедить себя, что, покинув тело, душа поднимется на небеса или спустится под землю, но обретет то, что потеряла.

– Янь Цюшань!

Темный резец чертил на стене гробницы гаошаньского принца хорошо знакомое заклинание. Ван Цзэ не выдержал и заорал пуще прежнего:

– Ты и правда настоящий козел!

Янь Цюшань стоял перед стеной, лезвие резало хрусталь прямо поверх русалочьей крови. Сквозь резкие линии на прозрачной стене он смотрел в лицо гаошаньского принца, даже после смерти сохранявшее печальное выражение. В уголках глаз Янь Цюшаня мелькнула тень улыбки.

– Ван Цзэ, да ты, никак, нервничаешь.

На глазах у всех Темный резец очертил красивую и правильную дугу – начало и конец заклинания вот-вот соединятся.

Пытаясь отыскать изъян в барьере, Гу Юэси напрягла «рентгеновское зрение» до предела, из ее глаз только что не бежали кровавые слезы.

И в этот миг Чжан Чжао, с трудом перемещавшийся в воде, наконец догнал остальных и остановил время на секунду.

Сюань Цзи схватил Гу Юэси за воротник.

– С дороги!

На кончиках его пальцев вспыхнули огоньки, их цвет несколько раз поменялся, пока они не засияли удивительным белоснежным светом. Кислород в пузыре загорелся, и все тело Сюань Цзи засверкало.

Белоснежное пламя коснулось барьера Темного жертвоприношения, он хрустнул, и из места, которое затронули языки пламени, начала сочиться густая темно-красная, почти что черная жидкость, похожая на кровь.

Перед глазами Сюань Цзи вдруг всплыли бесчисленные спутанные картины, а в ушах раздались звуки ожесточенного сражения и крики ужаса – но рассмотреть видения он не успел.

Время возобновило ход и потекло в два раза быстрее.

Кинжал Янь Цюшаня с металлическим лязгом раскололся прямо у него в руке, хрустальная стена взорвалась ужасающим снопом искр.

Раздался грохот: барьер Темного жертвоприношения разрушился – и следом взорвалась русалочья кровь. Ван Цзэ еще никогда в жизни не творил столь мощного водного заклинания – в тот же миг, когда рухнул барьер, с десяток воздушных пузырей подлетел к Янь Цюшаню и вплотную окружил его тело. Сложно сказать, насколько прочными они были, но от взрывной волны лопались один за другим.

И следом обрушились стены гробницы, и поток воды подхватил всех без разбора и вынес наружу.

Сюань Цзи сжег весь кислород в своем пузыре, и тот при взрыве мгновенно лопнул. Сюань Цзи мало того что принадлежал к линии огня, так еще и был человекоптицей – на дне морском он был чужаком, оказавшимся не в своей стихии, как футболист на гостевом матче. Бушующий поток ударил его прямо в грудь и выбил последний остававшийся в легких воздух. В глазах Сюань Цзи потемнело.

Последний кислород в легких закончился, его охватила жгучая боль, и перед лазами вдруг ярко вспыхнуло видение: будто бы тело его охватывало пламя, а сквозь мглу виднелись окружавшие его люди – все как один иссохшие, будто лампа жизни у каждого уже догорела. Из-под кожи проглядывали голые кости черепа, но глаза их сверкали фанатичным блеском. Все вокруг заполонил гул голосов: из восьмидесяти одного рта вылетали слова заклинания, что откроет врата ада на земле.

Сюань Цзи эти люди сперва показались необыкновенно высокими, но потом он понял: это он сам слишком мал – вероятно, не больше, чем ладонь взрослого мужчины.

Но прежде чем он сообразил, в каком облике оказался, как его сознание затопила острая боль, пронзившая вдруг макушку, глаза, горло, крылья, середину груди и даньтянь одновременно. Следом его подняли вверх и, согнув тело, пригвоздили к чему-то мягкому и теплому, что слегка поднималось и опускалось… Сюань Цзи услышал сердцебиение. Его прибили к телу живого человека!

Он не успел даже испугаться, как вдалеке прогремел громовой раскат, а прямоугольное бронзовое зеркало ярко засияло, ослепив его. Но странное дело – он по-прежнему видел все происходящее… как если бы, разделив с кем-то восприятие, смотрел на мир чужими глазами.

Мимолетная вспышка молнии высветила в зеркале отражение происходящего. Мальчик двух-трех лет подвешен у подножия статуи Чжу-Цюэ над огромным бронзовым треножником, горящее в нем пламя обжигает ребенка, а к его груди пригвожден крошечный, размером с ладошку… птенец.

Вокруг валяются россыпью драгоценных камней искрящиеся разноцветные осколки яичной скорлупы – по-видимому, птенца буквально выдрали из яйца, даже не дав его перьям отрасти. Трудно было определить, чей это был птенец, – кровь, струящаяся из груди мальчика, залила его целиком.

В небе снова раздался раскат грома, сверкнула молния, и в яркой вспышке лица людей казались рожами нечисти.

Белоснежная молния очертила силуэт огромной статуи Чжу-Цюэ в облике мужчины в одежде из перьев: за спиной раскинулись два крыла, лицо и туловище были человеческими, а затылок – птичьим, с длинными роскошными перьями. Гром не прекращался, и в свете молний уголки его губ складывались в странную злобную усмешку.

Пламя в бронзовом треножнике вдруг взвилось вверх, стало белым как снег и поглотило мальчика вместе с птенцом. Языки его охватили и обезумевших людей вокруг, но те будто вовсе не боялись ни боли, ни смерти – они все так же плясали прямо в огне и в один голос кричали: «Демон Небес явился! Меч Демона Небес явился!»

Небо метало громы и молнии снова и снова, храм предков обрушился, от безумцев остались лишь обгоревшие трупы. Но их жизненная сила словно перешла в останки мальчика – те снова обросли плотью. И одновременно пламя поглотило птенца, оставив от него лишь гладкие косточки, вспыхнувшие затем ярким светом. Смешавшись с расплавленным в треножнике железом, он превратился в меч: на рукояти вилась сложная вязь узоров – рисунок в середине в точности повторял отметины от гвоздей на теле Сюань Цзи.

Меч, который Сюань Цзи знал так хорошо, словно когда-то носил при себе днем и ночью… Нет, больше того…

Все его тело пронзала острая боль – словно его разрезали на мелкие кусочки казнью «тысячи надрезов», а потом снова собирали воедино. Казалось, выкручивали каждый цунь его плоти. Во всех восемнадцати адах не нашлось бы большей пытки, чем эта – но Сюань Цзи представить не мог, чем так провинился перед Небом.

Перед взором Сюань Цзи всплыли виденные во сне железные ворота. Печать, которую несколько дней назад он насилу восстановил, теперь полностью разорвалась, ворота разваливались. Его разум дрогнул под напором воспоминаний, нахлынувших на него бурлящим приливом. В одно мгновение они полностью смыли ту фальшивую личность, что он строил на протяжении десяти лет в мире людей.

«Тот ребенок – Линъюань…»

Эта мысль всплыла в лишенном кислорода мозгу Сюань Цзи, и имя Линъюань чуть не разорвало ему сердце.

«Значит, меч Демона Небес, отлитый из птенца, это… я. Я… дух меча».

В следующий миг кто-то схватил его за плечи и силой заставил повернуть голову. Перед глазами терявшего сознание Сюань Цзи все расплывалось, ему смутно показалось, что он смотрит на Шэн Линъюаня. Он вспомнил, как в чиюаньской больнице тот мимоходом бросил: «Что до меня, то я, пожалуй, воплощение их сумасбродств и безумных мечтаний».

Вдруг он весь похолодел.

Шэн Линъюань, можно сказать, руководствовался принципом «лучше рано, чем поздно, но еще лучше вовремя» – он погрузился в воду ровно в тот миг, когда Янь Цюшань взорвал гробницу гаошаньского принца.

Все захоронение обрушилось, хрустальные стены, хранившие мертвецов всех времен, с глубокой древности до наших дней, рассыпались в пыль. Будь то дети клана гаошань, захороненных вместе с принцем, или расхитители гробниц, долгие годы прослужившие «манекенами в витрине» – все, чьи тела взрывом не разорвало на куски, теперь плыли в воде, то и дело сталкиваясь друг с другом. Выстроиться по линеечке в ряд трупы не могли, и безмолвное морское дно вскоре выглядело как битком набитые привокзальные площади накануне праздника Весны.

Шэн Линъюань ловко выудил из толпы мертвецов живого «феникса». Он все пытался уразуметь, зачем Сюань Цзи, представитель крылатого племени, отправился на дно морское следом за черным карпом?

Прежде он казался его величеству смышленым малым – почему в этот раз повел себя как недоумок?!

Стоило Шэн Линъюаню дотронуться до Сюань Цзи, как тот – осознанно ли, или повинуясь инстинкту самосохранения – крепко вцепился в него, да с такой силой, словно хотел сжать плоть до самых костей. Из его рта и носа пошли крупные пузыри, и Шэн Линъюань нахмурился – похоже, до подъема на поверхность тот не продержится. Ну и посмешище же будет, если последний хранитель пламени Чиюань утонет в морской пучине.

Шэн Линъюаню невольно вспомнилась фразочка, услышанная им от кого-то в кофейне пару дней назад. Тогда он не очень-то понял ее смысл – она показалась ему бессмысленным набором слов, но теперь стало ясно, как ее использовать: «Покажи хай-класс!»

Он взял Сюань Цзи за подбородок, мысленно цокнул языком и с отвращением подумал: «Солоно».

Изначально Шэн Линъюань собирался силой разжать ему губы и зубы, но стоило коснуться его подбородка, как сомкнутые челюсти Сюань Цзи расслабились, позволяя передать ему воздух. От такого доверия Шэн Линъюань вдруг почувствовал себя странновато, у него мелькнула мысль: «Уже не тронулся ли он умом, нахлебавшись морской воды?»

Поделившись кислородом, Шэн Линъюань одной рукой продолжал крепко держать Сюань Цзи, а сам беззвучно произнес фразу на русалочьем языке.

Холодная мрачная трупная ци, что три тысячи лет копилась в гробнице на морском дне, поднималась наверх. Закружился огромный водоворот, взбаламутил всю воду вокруг и, словно ураган, вытолкнул на поверхность всех – и живых, и мертвых.

По счастью, еще когда гробница гаошаньского принца содрогнулась в первый раз, прибрежные службы Юйяна сразу перешли в режим чрезвычайной ситуации и предприняли меры по защите от внезапного стихийного бедствия: не покинь все рабочие суда открытое море, трудно было бы потом объяснить, откуда взялась на воде толпа мертвецов, толкающихся друг о друга, как на дискотеке.

Ожидавший оперативников на поверхности катер мотало из стороны в сторону, один из оперативников споткнулся, упал на колени у борта и встретился взглядом с трупом, на лице у которого застыло предсмертное изумление. Мертвец и оперативник воззрились друг на друга, одинаково распахнув глаза и разинув рот.

Тут за борт уцепилась чья-то бледная рука, катер накренился, и следом мокрое человеческое тело «вылетело» из воды и грохнулось на палубу.

– Твою мать! – воскликнул хор голосов, высоких и низких. – Мертвец!

– Еще нет, – мокрые волосы Шэн Линъюаня – а то был не кто иной, как он, – водорослями рассыпались по плечам. Сюань Цзи до сих пор отчаянно цеплялся за его запястье и прядь волос, как утопающий за соломинку. Его величество наклонил голову набок, вытряхивая из уха воду, и тихо зашипел:

– Крабом себя возомнил? Отцепите его от меня, будьте любезны.

Ван Цзэ с ног до головы облепили воздушные пузыри. Оглушенный взрывом, он не мог отличить мертвых от живых и хватался за все подряд, поэтому, когда его вынесло на поверхность, он был совершенно без сил и, поперхнувшись водой, с бульканьем пошел обратно ко дну. Чжан Чжао мгновенно среагировал, украл секунду времени, и вместе с Гу Юэси они общими усилиями выудили Ван Цзэ.

– Твою же мать… – старина Ван тяжело дышал. – Я чуть не стал первым за всю историю утопленником из линии воды… Кху-кхе… А где командир Янь? Командир Янь!

Созданные Ван Цзэ воздушные пузыри покачивались на волнах, как спасательные капсулы разных размеров. Ван Цзэ провел рукой по лицу, вытирая воду, и направился к ним. Поплавав туда-сюда, он наконец обнаружил Янь Цюшаня.

Командир Янь находился внутри двухслойного пузыря, в уголках его рта запеклась кровь, левая рука неестественно свисала – не понять, то ли перелом, то ли вывих. Он был без сознания.