Размытый затемненный кадр, сделанный будто на камеру мобильного устройства. В рваном свете отблесков костра – силуэты. Не люди – тени в противогазах, застывшие в немом тяжелом ожидании. В центре композиции – матрас, спальник и темное пятно. Слишком большое, чтобы быть грязью. Рядом – раскрытый рюкзак, на котором тоже видны подтеки.

Без подписи.

Земснаряд Червя

Приемник забарахлил, и Червь треснул по нему рукой.

– Да чтоб тебя! – обреченно выругался он, будто спорил с живым существом, а не с куском железа и пластика.

Дождь снаружи, кажется, и не думал успокаиваться, монотонно барабанил по стали.

Хромой гость почесал подбородок, будто щупая шрамы.

– Значит, эта тварь… она намеренно так? По одному… Это же не просто так она?..

Торгаш расплылся в кривой улыбке, оперся о стойку.

– Кто знает… Зона – она такая, браток. Любит пошутить. А может, совпадение? – прищурился он.

– Не верю я в такие совпадения, – признался пришелец.

Еще один удар по приемнику. Треск, переходящий в натужное шипение. И сквозь шум – вдруг четко:

– …«Каскад-4»… Я «Каскад-3»… наблюдаю…

Гость напрягся, всем телом подавшись вперед, потом отпрянул от приемника:

– Это что?

– Тихо! – сипло прошипел Червь, замирая у динамика.

Он покрутил колесико, царапая пластмассу грязным ногтем, настроил волну, прислушался:

– …«Каскад-4», продолжайте патрулирование… не вижу…

Торговец довольно ухмыльнулся, шмыгнул носом:

– Вот. Иногда как сквозь толщу воды переговоры ихние, армейские, ловит. Перебивает как-то. О! Слышишь? Похоже, это они все ищут…

– Сороку?

– Его самого. Недолго осталось…

– И что было потом? Куда этот Сорока твой пошел? – не удержался гость, внимавший рассказу хозяина заведения.

Тот хмыкнул, потянулся, костяшки его хрустнули. А от его потертого свитера понесло затхлой сыростью.

– А куда ему еще? Назад – в ангар к диггерам.

– Его же изгнали.

– Изгнали, – подтвердил Червь. – Пришлось ему доверие ихнее возвращать…

* * *

Несколькими сутками ранее

Сумерки

Возвращаться в ангар у Сороки не было ни малейшего желания.

Оправдываться, просить, получать презрительные взгляды – все это вызывало лишь тошнотворную тяжесть в животе. Но иного выбора у бродяги не было.

Во-первых, после случившегося на заставе «Штаба» его и прочих посторонних вежливо, но непререкаемо попросили убраться с объекта. Оставаться же в топях ночью под открытым небом – это даже не самоубийство. Это заказ на свои похороны.

Во-вторых, перед жуткой смертью покойный Сморода все же успел выдать важную зацепку: Митяй работал с Кашиным. Тем самым пьяницей техником, что доживал свои дни в лагере копателей. Значит, так или иначе, беседы с ним не миновать. Как не миновать и неприятного разговора с хозяином этого гиблого места.

Сталкеры вернулись к ангару в густеющих сумерках.

Скрепя сердце Сорока позволил Тунцу говорить первым.

Раненый парень как мог упрашивал главаря дать приют следопыту, сгущая краски в рассказе о своем спасении на руинах хутора и героическом сражении у заставы клана «Штаб». Чермет хоть и помрачнел еще больше при виде вернувшегося изгоя, но, скрипя зубами, все же согласился впустить сталкера.

– Только на одну ночь, – хмуро сказал главарь, в упор глядя на следопыта. – И то только по той причине, что двое наших ушли до рассвета и некому стволы на стреме держать. И как только они вернутся – чтоб духу твоего тут не было.

Сказано было сквозь зубы, обжигающе, четко. И он был в своем праве. Впрочем, задерживаться здесь дольше Сорока и не планировал.

Не глядя на сталкера, глава диггеров добавил:

– Дробовик отдашь часовому. Потом заберешь.

Следопыт молча, без возражений, протянул оружие дозорному и прошел в ангар. Тунец тихо спросил у дежурившего:

– Кто ушел?

На стреме стоял Неумеха. Он старательно делал вид, что не видит Сороку, уставившись в рыжую мглу за лагерем.

– Скол и Чучело. Унесли Хе на Большие болота, отправят лечиться за Периметр.

Больше вопросов не последовало. Костик потерялся, как только бродяги пришли в ангар. Стянул рюкзак и нырнул в какой-то угол. Наверное, пересматривать отснятый днем материал. Тунец тоже скрылся, а Сорока первым делом направился к технику. Но, к его великому сожалению, поговорить с ним не получилось.

Кашин сидел в обнимку с лекарем – Шершавым. Механик, восседая на табурете и жестикулируя, что-то с жаром рассказывал своему собутыльнику.

– А я ему говорю: да твоя шестеренка от «КамАЗа»! Она ж семидесятых годов! На фиг никому не сдалась! А он мне – нет, говорит! Редкая деталь! Идиот! – Кашин на этих словах грустно рассмеялся

Лекарь с каким-то напряжением мотал головой, хрипел сквозь давно уж прокуренные легкие:

– О, вернулся, – сказал он, завидев гостя.

Кашин поднял голову, икнул и жестом показал на стул:

– А пусть садится. Эй, молодой, садись. Выпьешь с нами.

Шершавый насупился, скрестил руки, просипел:

– Я с-с н-ним пить не б-буду.

– Почему?

– Не буду!

– П-почему?

– Он Х-Хе… г-гранатой… я его три часа зашивал.

– И что?

– Не буду, и в-все.

Кашин пожал плечами.

– И хрен с тобой, – изрек он.

И тут же, позабыв обо всем, отвернулся, прилег телом на стол, засопел. А Шершавый поднял усталый взгляд:

– Ну и чего тебе?

Сорока указал на техника:

– Я к нему.

Лекарь прыснул, махнул рукой, презрительно фыркнул:

– Сам не видишь? – Шумно выдохнул. – З-завтра все.

Толкнул техника в бок и громко уточнил:

– Паш? Клиент к тебе. Завтра его?

Тот, уже засыпая, слабо промычал что-то вроде «Угу».

Стоило ли говорить, что разговор с пьяницей был бы в любом случае бесполезен. Сорока развернулся и пошел прочь, решив отложить допрос до утра. До того самого «завтра», что в Зоне никогда не было гарантировано.

Сталкер, не видя смысла торчать посреди пьяного угара, отступил в тень, подальше от общего гама. В дальнем углу дышала жаром импровизированная печь, где догорал огонь, служивший источником и света, и тепла одновременно. Возле нее у стены нашелся свободный старый матрас. Там сталкер и решил приземлиться. Скинул рюкзак, чувствуя, как усталость словно мокрой, тяжелой шинелью наваливается на него. Зачем вообще он во все это ввязался? Земский? Точно нет. Вершинин? Да черт бы его побрал. Уж точно не ради них он проползает по ржавой помойке. В какой-то момент сталкер и сам забыл, что ищет: правду о гибели инженера или – куда глубже – очередное оправдание для себя? Повод, чтобы оттянуть неизбежное, задержаться в Зоне еще хоть на пару недель?

Сорока покрутил в руках грузик, разглядывая его, будто видел впервые в жизни.

«Все не так», – отстучало в висках в такт пульсу.

Сталкер потянул руки к огню и крепко задумался. Все его мысли, вопреки желанию забыться, были о Смороде. Словно заевшая пластинка, в голове крутилась фраза: «Все-таки убили». Не «погиб», не «случайность» – именно «убили». И прибор. Что за штуковину собирал Митяй? Для чего? Мысли путались, даже натыкались на стену непонимания. Митяй… Призрак. Тень. Тот, кто не имеет ни лица, ни голоса. Только имя, оброненное в страхе умирающим человеком. А Сморода… Чего он так боялся?

Хриплый голос прервал нить его рассуждений:

– Свободно?

Сорока вздрогнул, вынырнув из раздумий. Над ним стоял Тунец, опираясь на палку. Без лишних слов сталкер молча кивнул, отодвинул рюкзак. Тунец, кряхтя, опустился рядом и с шипением вытянул больную ногу.

– Чертова тварь… До кости, чтоб ее, – пробурчал он скорее себе, чем Сороке.

Тот молча кивнул. Пауза повисла тяжелая, но не неловкая. Оба смотрели на догорающие угли в бочке.

– Эй, Сорока, – позвал Тунец. – Ты не загоняйся насчет других. Отойдут.

Следопыт махнул рукой:

– Пустое.

– И Неумеха… пацан он еще. Из-за Крота никак отойти не может. Не слыхал? Был тут один, мужик – глыба. А потом раз – и пропал бесследно. Чую, прыгун ему шею свернул.

Внезапно из глубины ангара их кто-то окликнул. К ним, семеня, из темноты подобрался Щелчок.

– Эй, братва. Чего вы тут приуныли, как на поминках?

Тунец развел руками, поднял бровь:

– Никто и не унывает.

– Места хватит?

Не дожидаясь ответа, Щелчок юрко пристроился на ящике, что был напротив Сороки.

– Я слышал, вы на заброшенный хутор ходили? – поинтересовался он, и его единственный глаз ярко блеснул любопытством. – И как там, спокойно?

Сорока поднял бровь:

– В смысле? – не понял он.

– Ну, я слышал, будто это… там нечисто. Призраков, мол, видят. Скол не верит, как и Тунец. А другие болтают…

По спине пробежал рой мурашек. Сорока вспомнил фото в заброшенном доме и Брумбара. Но говорить ничего не стал. У этих людей и без того хватало неприятностей, чтобы пугать их еще и нечистью.

Следопыт отрицательно замотал головой:

– Ничего.

– Что, прям ничего? – разочарованно спросил Щелчок.

– Ничего. Обычная брошенная деревня.

Вставил свои пять копеек Тунец:

– Чумных собак там полно! Чуть рюкзак не посеял! И я ж не просто так… сам еле ноги унес!

Щелчок задумчиво уставился на огонь:

– А на заставе что? Говорят, одному голову просто сняли. – Диггер скривил лицо, жестом показав отсечение.

Сорока помрачнел, кивнул.

– Жесть какая. Как так, в центре лагеря?

Бродяга снова молча кивнул, а Щелчок сплюнул, выругался:

– Тьфу ты, и это у «штабных» такая фигня! Чего говорить о нашем подобии, – мотнул он головой на ворота, которых не было.

Его перебил подошедший Костик. Рыжий выглядел хоть и помятым, но вполне расслабленным. Он молча опустился на корточки рядом, устремив взгляд на огонь.

– О чем толкуете, мужики? – спросил он.

Тунец хотел было начать рассказывать про свой рюкзак, но Щелчок не дал ему слова:

– О, Костик? Скажи, а ты ничего на хуторе не видел?

– Например? – не понял журналист.

– Ну, ничего странного? Призраков? – прищурился тот.

Рыжий парень переглянулся с остальными, пожал плечами и чуть улыбнулся:

– Да вроде нет. А что, в Зоне еще и призраки бывают?

Наконец-то слово взял Тунец, кинул в огонь деревяшку:

– Нет тут никаких призраков. Бросьте вы, ну! – Поерзал и протянул руки к костру. – Зато есть кое-что похуже… Про «Край света» слышали?

Рыжий тут же вылупил глаза, с интересом уточнил:

– «Край света»?

– Ага. Самый первый клан в Зоне. Ныне – пропавший, – с явной интригой в голосе проговорил Тунец, оглядывая всех не то с выжидающим, не то вопросительным взглядом. – Ну? Знает кто, что с ним случилось? Слышал кто их историю?

Вдруг из тени, от стойки с инструментами, к ним не спеша подошла еще одна фигура – Камень. Только вид у него был странный. Он шел ссутулившись, будто его давила незримая для всех тяжесть. Он шаркал ногами, слегка покачивался, даже когда стоял на месте.

– Браток, ты чего? – спросил Щелчок. – На тебе лица нет.

Камень молча подошел к печке, словно притянутый ее теплом. Уселся на один из ящиков, тяжело дыша.

– Да так… лихорадит что-то. – Его голос, некогда уверенный, звучал сипло и прерывисто. – То в жар, а то и в холод бросит. Думал согреться перед сменой.

Он замолчал, уставившись на тлеющие угли.

Щелчок тут же подобрался:

– Братец, да ты никак простыл?

– Не знаю. Наверное.

Тунец оглянулся, осмотрел его с ног до головы.

– Шершавого позвать? – предложил он.

– И что он сделает? – ухмыльнулся тот. – Ты его видел? В себя дай бог завтра бы пришел. Без него обойдусь.

– А ты как собрался…

– Я в норме. Чайку попью, согреюсь и пойду на смену.

Камень громко чихнул, высморкался в рукав и отвел взгляд:

– Я не слышал про «Край света». Расскажешь?

– Если хочешь – я за тебя постою, – выдал Щелчок.

Камень махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху:

– Сказал же – порядок. Рассказывай лучше.

Тунец развел плечи, всегдашняя болтливость все-таки пересилила боль и усталость. Он глянул в огонь и начал рассказ:

– Давно это было. На заре первых сталкеров еще. Когда и хабар в Зоне был, и аномалии кусались люто. Зародилось тогда движение – «Край света». Или «Крайний свет» – кто их разберет теперь… Были эти ребята не из последних, экипировка на уровне, стволы хорошие… Занимались охраной всякого стратегического барахла… Склады там, бункеры всякие…

Щелчок его перебил:

– Как наемники?

– Скорее – частники. Свой устав, свои порядки.

– А что охраняли?

– Всякое… в основном что армия боялась трогать. Когда Зона бахнула, полно ж всякого тут осталось. Вон Химкомбинат тот же. Вот их и сторожили. Взяли на себя грязную работу. Ну а армия, в свою очередь, сквозь пальцы на это смотрела, снабжала.

Тунец выждал паузу, дабы слова повисли в воздухе, продолжил:

– Так продолжалось, пока в клане не случился переворот и к власти не пришел отпетый радикал – Скар.

Все с интересом слушали его, не перебивали.

Веки Сороки налились свинцом, предательски слипаясь. Бродягу неудержимо потянуло в сон. В этот момент к нему пристроился Костик и тихо, вполголоса, прошептал:

– Я с тобой на дежурство. Не против?

Бродяга лениво кивнул головой, не открывая глаз, – мол, без проблем.

Пока Тунец продолжал свою байку, рыжий наклонился к следопыту, сказал:

– Слушай, я это… все спросить хотел. А тебе зачем это?

– О чем ты? – сквозь дрему не понял сталкер.

– Ну, Митяй этот. Я же понимаю – никакой ты не курьер. А зачем тогда его так усердно ищешь?

Сорока приоткрыл глаза, долго смотрел в огонь, будто в его пламени выискивая ответ. А потом тихо сказал:

– Нужно закрыть одно дело.

– Какое еще дело? Ты что, полицейский?

– Свое. – Следопыт резко отвернулся, делая вид, будто он слушает рассказ Тунца.

А сам поймал себя на мысли, что все это задание – вновь попытка убежать от себя. Что он получал в итоге? Тянул, как мог, время, брался за любое дело – чтобы что? Не возвращаться?

Сталкер прикрыл глаза, стараясь отогнать эти мысли.

Снова вспомнил Леру, и кулак сам сжал грузик до боли.

Между тем Тунец, не замечая их шепота, продолжал:

– Скар верхушке армии сразу встал костью в горле. Мужик себе на уме, на сотрудничество не шел и был из бывших сталкеров… И не из простых, а из первых, – Тунец поднял палец кверху, сделав акцент на последнем слове. – И был у него бзик. В своей первой ходке он ушел в глубь Зоны и глаз на глаз сошелся с «сиянием»…

– «Сиянием»? – влез одноглазый.

– Да. Что это такое – я сам так и не понял. Но когда Скар его коснулся, он Зону другой увидел… Чистой. Будто с нее всю грязь и ржу смыло… Истинную Зону. Не такую, какую я и вы привыкли видеть… В общем, загорелся он идеей собрать клан и отвести к «сиянию». Показать им ту, истинную, Зону…

Рыжий журналист подвинулся вперед:

– Получилось?

– Да как… Политика Скара пошла вразрез с хозяевами, и они разошлись полюбовно – со стрельбой. Наверху решили, что пора прикрыть их лавочку, а все объекты передать под контроль войск. Провели ряд операций, разбили «Край света» в щепки, но Скара достать так и не смогли. Он собрал основной костяк – тех, кому больше всего доверял, – и ушел в самое пекло, куда ни нога человека, ни техника не ступала. Время шло, а никто их больше не видел. И так бы и забыли все о том случае, если бы не одно но… Ближе к северу Зоны все чаще начали натыкаться на зомбированных. И не простых. Снаряга такая… Не нашенская, в общем… И все время улыбаются, бубнят что-то под нос об «истинной Зоне» да о «сиянии». Хрен его знает, куда их всех Скар увел, – но все, кто с ним был, превратились в зомби.

Тунец многозначительно пожал плечами, подвел итог:

– Вот так-то, братцы. Так что у нас в Зоне есть места, что похуже призраков будут. И твари – пострашнее мутантов.

Его слова повисли в воздухе, а затем продолжились бурным спором:

– Да ну, сказки это все! – первым фыркнул Щелчок. – Что еще за Скар, «сияние» какое-то! Выдумали, чтобы «мочалок» у костра пугать.

– А я слышал другое, – вступил Костик, подхватив игру. – В баре «Чехол», от сталкера Пороха… Он сказал, что военные в том году спецоперацию провели и всех «краевцев» подчистую…

– Брешет он все, говорю же.

Тунец взвился:

– Ничего не брешу! Не верите – у Чермета даже узнайте!

– И Скар твой… псих, получается?

– Почему сразу псих-то? Он как лучше хотел! Зону хотел показать… Настоящую! Истинную!

– «Как лучше»?! – завопил Щелчок. – Да он же своих людей в зомбарей превратил! Какое тут «лучше»!

Спор на этом моменте как-то сам собой заглох. Каждый в итоге остался при своем мнении. Щелчок посмотрел на угли, как бы между делом бросил в тишину:

– Кстати о призраках… Я у приграничья был, у наших… О старухе одной слышал кто? Все у Периметра околачивается. Месяц уж точно топчется. Потеряла кого-то в Зоне, ждет. Говорят, с ума посходила. А может, и нет…

Сорока замер. Внутри у него все сжалось в один тугой ледяной ком. Он резко опустил голову, уставившись в пол так, чтобы никто не увидел его лица. На душе стало паршиво.

Костик подался к копателю:

– Жесть… И что, так и стоит?

– Каждое утро на КПП ходит. Местные привыкли уже.

– Сам видел ее?

– Пришлось. Бедная женщина. Видать, сына потеряла…

На пару минут повисло молчание. Тунец махнул рукой и сменил тему:

– Кстати, насчет Скара вот что еще я слышал…

Голоса спорящих стали сливаться в один монотонный далекий гул. Слова о старухе у Периметра, о Скаре, о зомби – все спуталось в единый большой ком. Сорока откинулся на свой рюкзак, и тяжелые, свинцовые веки сомкнулись. Спор сталкеров медленно уплывал куда-то, превращаясь в назойливый шум в ушах, как шипение детектора аномалий. И в какой-то момент перед глазами он увидел картину, которой он боялся больше всего на свете.

Ему снился сон. Нехороший.

Он стоял посреди Рыжих топей, окруженный высокими, как горы, кучами мусора. Топи были странными – не привычно оранжевыми, а пепельно-серыми, безжизненными, как луна. А воздух – густым и неподвижным. Пахло озоном и влажной землей. Прямо перед ним, у его ног, зияла свежая могила. Земля с краев осыпалась внутрь тихими шуршащими струйками.

По ту сторону могилы – женщина. Лица не было видно – оно будто скрыто в глубокой тени, но он знал ее. Чувствовал, как исходила от нее леденящая душу скорбь.

– Женечка, моя дочь… Лера. Что с ней? – прозвучал ее голос. Негромкий и четкий, будто удар стеклом по нервам. – Скажи, Женя. Где моя девочка? Ты обещал, что вернешься с ней…

Сорока пытался отвести взгляд, но не мог. Его ноги не то прилипли, не то вросли в серую грязь. Он пытался что-то сказать ей в ответ – оправдаться, солгать, – но язык прилип к нёбу, и из горла вырвался беззвучный хрип.

– Ты обещал, Женя. Скажи мне, почему не вернул ее? Я же жду! Жду! Скажи, она жива? С ней все в порядке?

Он пытался зажмуриться, но не мог. Вместо лица той женщины перед ним проступало теперь другое – бледное, искаженное посмертной гримасой. Это был Вершинин. А как бы из темноты, откуда-то из-за спины, другой голос, сиплый, полный ужаса, – голос Смороды:

– …все-таки убили… Сорокин, убили!

– Скажи! – уже почти кричал голос женщины, и фигура ее начала тонуть в болотной топи. – Почему ты молчишь? Ты обещал! Обещал вернуться с ней! Почему ты еще там?!

Сорока попятился, в отчаянии чувствуя, как леденящий до дрожи ужас сковывает все тело. Он хотел закричать, что это не так и что он не может вернуться теперь, когда все случилось. И что боится – боится этой встречи, этого разговора, этого груза.

– Женя, моя дочь… Лера! Что с ней?! – закричал силуэт. – Я должна знать, Женя! Скажи!

И тут из дымки возник Ковыряшка.

С ехидной улыбкой он нацелил на Сороку дробовик:

– Гы-гы, пока-пока!

Выстрел.

Оглушительный, разрывающий тишину. Он прогремел и в кошмаре, и наяву.

Сорока дернулся, сбросив с себя остатки сна, скатился с матраса на холодный бетонный пол. В ангаре стояла кромешная тьма, разрываемая криками и звуками грубой борьбы. Раздался чей-то громкий жалобный возглас, срывающийся в хрип.

Откуда-то справа проревел надрывный голос:

– Держи, держи его!

От этих криков очнулся уснувший напротив Костик.

– А, что? – выдал он спросонья.

И тут прозвучал громкий бас Чермета:

– На помощь!

Сорока, не отдавая себе отчета, уже вскочил на ноги и инстинктивно нашаривал рукой в темноте дробовик. Где-то впереди, у основания лестницы, ведущей в подвал, метнулась тень и с грохотом скрылась в черном подвале.

– За ним! – раздалась очередная команда, и туда заспешили другие тени.

Сорока, не раздумывая, сорвался с места на звуки хаоса, все еще чувствуя ледяной пот кошмара на коже и запах пороха, теперь уже ставший реальностью.

– Стой, с-сволочь!

Лестница вела в сырой кирпичный подвал с низким потолком, который в дальнем конце упирался в стальную дверь. К ней уже подскочили Чермет и Тунец, отчаянно потянули на себя. Заперто. Главарь с силой дважды ударил по ней кулаком:

– Открой! Вылезай, тварь! – стучал он по двери.

Он бил ногами, руками, но дверь не поддавалась. Его тень, отброшенная тусклым светом из ангара, уродливо изгибалась на стене, и выглядело это жутко.

– Что случилось? – выдохнул, подскочив, Сорока.

Следом за ним подоспели сонные Костик и Щелчок.

– Ломайте дверь! – прорычал в ответ атаман, поднимая с пола лом.

Диггеры зашевелились, начали приходить в себя.

В это время к ним спустился Неумеха. Руки парня были в крови, а вид – потерянный, как у загнанного зверя:

– Что встали, помогайте! – вскипел Чермет.

Астматик потоптался, замотал головой:

– Там Гиря… Он… Все. Конец.

Толпа загундела, зашумела:

– Что случилось-то?!

Главарь диггеров ответил кратко, но емко, не отрываясь от двери:

– Камень! Крыса! – Со всего маха ударил ломом по замку. Искры брызнули в темноту.

Диггеры еще раз потянули дверь, замок противно скрежетнул. А Неумеха с нескрываемой дрожью прошептал в пространство, как бы ни к кому не обращаясь:

– Гиря… его из дробовика… Прямо здесь, в упор.

Щелчок резко зыркнул на него единственным глазом:

– Чё-о-о-о?!

– Убили! – почти сорвался на крик Неумеха, голос его уже больше походил на визг. – Я же говорю!

– Как?! За что? Что за бред!

Сорока опомнился, быстро оглядел присутствующих:

– Дробовик. Где он?! Мой дробовик!

В этот момент раздался лязг. Еще удар – и дверь наконец-то сдалась, глухо и противно скрипнув, отъехала в сторону.

Чермет с силой толкнул ее плечом, сквозь зубы почти процедил, обращаясь к Сороке:

– Там твой дробовик, – кивнул он головой в черный пролом. – Ушел вместе с ним. Не понял еще?

К толпе в это время вернулся Костик, успевший сбегать наверх, и, не скрывая паники, выдал:

– Рюкзак! Он и мои вещи упер! – почти кричал рыжий.

Толпа взбурлила. Каждый стал судорожно проверять свои вещи:

– Козлина! Аптечку стащил! – выкрикнул одноглазый Щелчок. – Я ее на последние… У-у-у, порву гадину! Своими руками!..

За дверью скрывалось тесное пустое помещение. В углу – зияющая дыра и спуск куда-то вниз. Рядом лежал разный мусор, которым, судя по всему, прикрывали пролом. Сейчас туда вели свежие кровавые следы. Оттуда тянуло сыростью и чем-то противным, кислым, будто тухлой кислотой. А над проломом на стене кто-то краской написал: «НЕ ЛЕЗЬ! ОПАСНО!»

Чермет заглянул вниз и громко крикнул в черную пасть:

– Камень! Слышишь, гнида, лучше сам сдавайся!

В ответ – только звенящая тишина.

Атаман горько взглянул на сталкеров, сдавленно сказал:

– В пещеры удрал, паскуда! – Он сжал кулаки.

В наступившем молчании было слышно только треск огня из бочки да тяжелое дыхание бродяг.

Чермет, недолго думая, сдернул с гвоздя промасленную резиновую накидку.

– Я – за ним. Тунец, тащи химзу. Пойдешь со мной.

Вперед вдруг вышел Костик, твердо заявив:

– Я тоже пойду! Этот Камень унес мой рюкзак, я…

– Пацан, это не прогулка по бульвару, – моментально без колебаний прервал его Чермет, застегивая уплотнения комбеза.

– Там вся моя работа! Я не могу… я…

Главарь копателей обрубил, уже натягивая противогаз:

– Себя видел? Там все дышит химией, а на тебе тряпки. Спустишься вниз – и назад уже не выйдешь.

Возразить Костику было нечего. Он щеголял в обычной, продуваемой насквозь куртке, толку от которой чуть.

Чермет попрыгал, проверил, не течет ли фильтр.

– Если хочешь помочь – осмотри окрестности. Пещеры имеют несколько выходов за территорией ангара. Тут недалеко.

Щелчок округлил единственный глаз, кивнул:

– Могу показать, но… Втроем – куда ни шло. Вдвоем туда я не сунусь.

Неумеха сразу же вставил:

– Я на воротах. Ос-станусь с-сторожить лагерь.

Выжидающие взгляды тяжелыми гирями повисли на Сороке. Наступила такая тягучая, вязкая пауза, что в ней можно было задохнуться. Костик, не скрывая немой надежды, вместе со всеми глядел на бродягу.

– Хорошо, я с вами, – выдавил следопыт.

Атаман, недолго думая, махнул рукой:

– Ладно. Тунец, готов? Пошли. Неумеха – ты на стреме. И Шершавого в чувство приведи, пусть подменяет. Двигаем!

Толпа метнулась, разбиваясь на группы.

Тунец на ходу сунул Сороке в руки потертый пистолет:

– Это Гири. Так, на всякий случай, – и тут же скрылся в суматохе.

Чермет и Тунец, облачившись в химзащиту, двинулись к провалу, а троица выскользнула из ангара – будто в черную, вязкую, маслянистую воду. Воздух, густой и спертый, обволок их, как саван. В нем плавали запахи ржавого железа, гниющей органики и едкой химической взвеси, въедающейся в небо.

Щелчок, не говоря ни слова, мотнул головой вправо и тут же тронулся вперед, растворяясь в ядовитой мгле. Его силуэт, уродливый и угловатый, колыхался впереди, будто порождение самой ночи.

Они шли меж двух миров. Под ногами хлюпала жижа, вязкая, как раскаленная патока, норовящая схватить за сапог. А вокруг, то и дело всплывая из мрака, застыли исполинские скелеты былой, давно забытой жизни. Остовы самосвалов, похожие на дохлых железных китов, вмерзших в трясину. Искореженные стрелы от кранов, упирающиеся в низкое, беззвездное небо. Горы битого бетона и переплетенной арматуры – черные, мокрые зубья, как будто прорастающие из грязи.

Сорока, не выдержав, дернул Костика за рукав.

– Ты-то зачем? – Голос его прозвучал сипло.

Тот даже не обернулся:

– Чего?

– Куда ты собрался лезть? Для чего? Тебе материалы что, важнее жизни?

Рыжий коротко обронил:

– Не хочешь идти – возвращайся в ангар, – и ускорился.

Свет фонарей Щелчка, желтый и слабый, ползал по всем этим развалинам, выхватывая то ржавый бак с дырой, похожей на пулевое ранение, то пустые глазницы кабины, то обрывок провода, колышущийся на ветру, как повешенный.

– Далеко нам еще? – на ходу спросил журналист.

Щелчок отрицательно замотал головой:

– Нет, недалеко… Тут раскопка одна рядом. Я к ней.

Тишина стояла не мертвая, а живая, напряженная. Ее то и дело рвали противные стрекочущие звуки насекомых, изредка – далекий тоскливый вой чумной собаки. Казалось, сама тьма за ними наблюдает. Давит.

Сорока быстро поравнялся с проводником, который шел для здешних мест довольно бодро, уверенно.

– Этот Камень – хорошо его знаешь? – спросил он.

Проводник обернулся, свет фонаря скользнул по кабине истлевшего ЗИЛ-130.

– В смысле?

– Он убил вашего. Не думал почему?

Щелчок презрительно фыркнул, побрел дальше:

– «Винтовой» он, парень. На «винтах» сидит. Наркомана я за версту чую. Видел, как вечером его ломало?

Голос подал идущий теперь уже позади Костик:

– Что за «винты»?

– Наркота, пацан, – коротко отрезал Щелчок. – Жесткая и смертельно опасная. Не советую даже думать в ту сторону.

Он замер, заставив остальных остановиться, задумчиво прислушался к чему-то, бросил через плечо:

– Я хотя в Рыжих топях впервые, зато на севере, в том же Заповеднике, на «винтовых» насмотрелся. Башню срывает будь здоров…

Сорока едва не запнулся о торчащую арматуру и налетел на Щелчка.

– И что, он сейчас под кайфом? Из-за этого все устроил? – нетерпеливо спросил он.

Щелчок не успел ответить. Справа, в низине, воздух разорвало.

Не звуком – светом. Слепяще-белым жилистым зигзагом, который на мгновение осветил все вокруг. Это была аномалия «разрядка». Воздух затрещал сухим яростным треском, будто рванула пачка сухого целлофана. На сетчатке намертво выжглись исковерканные остовы машин, ржавые, давно сгнившие балки, торчащие, как ребра.

И сразу же – тихий, обреченный взвизг. Высокий, будто полный непонимающей боли. Он оборвался так же резко, как и начался.

В наступившей оглушительной тишине, пахнущей озоном и горелой шерстью, Щелчок только хрипло выдохнул:

– Вот, видали? Почему я и не хотел туда вдвоем идти… Тут днем-то стремно, а ночью твари еще злее.

Он сделал шаг, дернулся назад и проговорил:

– А насчет Камня… Ломка у него, дозу ищет. Озверел…

Костик, тяжело дыша, спросил:

– А где они их берут? «Винты» эти?

– Отгадай с одного раза, – хрипло прыснул одноглазый.

Рыжий застыл, теряясь в догадках, и Сорока пояснил:

– Бандиты. У них целые фермы по производству.

– Да ладно? А за Периметр…

– Да, и за кордон тоже гонят, – оборвал его сталкер и добавил: – Сволочи.

Они прошли молча еще минут пять, пока Щелчок не замер, а его фонарь, прикрытый ладонью, не выхватил из мрака то, что должно было быть мостом.

Это было не сооружение, а насмешка. Две скрюченные облезлые трубы, брошенные кем-то поперек зияющей промоины, наполненной черной маслянистой жижей. Поверх них кое-как, криво и зыбко, были настланы гнилые почерневшие доски. Ни перил, ни опор – только этот хлипкий спичечный домик над темной жижей.

– Почти пришли, – сипло процедил Щелчок, замерев напротив сооружения. – Только по одному. И не дышите! Оно и так на соплях тут…

Щелчок, кряхтя, принялся осторожно ступать по скользким от влаги доскам. Каждый шаг отдавался глухим угрожающим, леденящим душу скрипом. Конструкция не очень внушала доверие.

Сорока, пропуская вперед Костика, жестом показал ему идти. Рыжий, явно запыхавшийся, двинулся по мостику – осторожно, не спеша, и при этом стараясь не смотреть вниз, на шипящую темную жижу.

К удивлению Сороки, прошел журналист бодро. И даже куда ловчее его самого. В глазах у парня почти не читалось страха. У самого сталкера нога вдруг соскользнула и чуть не поехала. В следующее мгновение Костик резко рванулся вперед и подхватил его, не дав свалиться вниз.

– Нормально? – просипел рыжий.

– Нормально, – выдохнул следопыт, отшатываясь. – Ты-то… как?

– В смысле? – Костик уже был на твердой земле и протягивал руку.

Сорока, перебравшись на ту сторону, спросил, глядя на него в упор:

– Скажи прямо – что за дела? Это все из-за рюкзака?

Костик сжал губы, потом прошипел так, чтобы Щелчок не услышал:

– Ты не понял? В том рюкзаке… мой последний шанс на эту жизнь. Потеряю его – все! Считай, пропало!

Сорока замер:

– Последний шанс?

– Выперли меня, Сорока! – признался тот. – С позором, как мусор! Этот материал – последний шанс реабилитироваться…

Сорока схватил его за рукав, притянул к себе:

– Чего? О чем ты…

Щелчок шикнул, замер, показал вперед. Его фонарь выхватил из темноты уродливую громаду шлаковой кучи.

– Вот она. Пришли, – сипло бросил он. – Осмотрим тут…

В темноте за спиной у них что-то громко хрустнуло.

Резко, звучно, как кость под сапогом. Все трое вздрогнули, вжимаясь в тень шлаковой кучи. Щелчок свирепо зашипел, гася фонарь. Сорока крепче сжал в руке выданный Тунцом пистолет. Костик замер, затаившись, как хищник во время охоты.

Тишина. Снова только бульканье жижи и вой ветра. Но теперь тишина другая – натянутая, злая, полная угрозы.

Вот еще звук. Четкий. Не животный. Человеческий.

– Там кто-то есть, – прошептал Костик.

Звук повторился. Кто-то, тяжело дыша, споткнулся, пару раз плюнул и захрипел, приближаясь к мосту с той стороны.

– Человек, – заметил Сорока, сжав пистолет.

– Камень? – прошептал Костик.

– Похоже… – произнес Щелчок, срывая с плеча обрез. – Опередили гада, через другой лаз вышел. Ну, сейчас мы его…

Неизвестный уже подходил к мостику.

– Стоять! – прохрипел Щелчок. – Назовись!

Тень вздрогнула, споткнулась и упала на колени. Так тяжело и нелепо.

– Свой… черт, – донесся сдавленный, задыхающийся голос. – Я это… Неумеха…

Сорока включил фонарь и выхватил из темноты сталкера – молодого парня, что болел астмой. Он был в грязи, куртка где-то порвана, он судорожно, со свистом ловил ртом воздух.

– Ты чего тут забыл? – прорычал Щелчок. – С ума, что ли, сошел – ночью шляться?

– Я за вами… вас ищу… – выдавил тот.

– Что? Зачем? Почему не связался по рации?

Астматик бессильно ткнул пальцем в свою рацию, на мертвом экране которой виднелась глубокая трещина.

– Села… я… фух, сейчас… я это…

– Что хотел-то? Кто на воротах остался?

Парень потряс головой, сбрасывая капли пота:

– Там это… в пещерах… Чермет… его придавило.