Черно-белый, чуть размытый кадр, сделанный словно украдкой. На переднем плане – свежая, только вырытая могила в рыжей болотной грязи, над ней – кривой крест, связанный веревкой из двух ржавых труб. На перекладине висит противогаз – личный. На заднем плане, не в фокусе, стоят несколько безликих силуэтов диггеров, опустивших головы. Небо затянуто тяжелыми серыми облаками.

Снизу подпись:

«Лазарь. Погиб у стен лагеря, не дойдя до спасительного света».

Земснаряд Червя

В наступившей тишине было слышно, как тикают часы у торговца на запястье.

Дождь снаружи становился все сильнее, и тяжелые капли продолжали барабанить по корпусу ржавого судна, как пули.

Торгаш молча разлил по одной стопке, сказал:

– Не чокаясь.

Выпили молча. Без лишних слов.

– Знал его? – спросил хромой гость у торгаша.

Червь хрустнул соленым огурцом, скривился:

– Знал. Я всех знаю. Почти.

На секунду он замолчал, вслушиваясь в барабанные, как на концерте, удары снаружи. Добавил:

– Хоронил кого-нибудь в Зоне?

– Приходилось.

– Значит, знаешь традицию… – мрачно заключил Червь.

Хромой гость постучал ногтем по столешнице.

– И что дальше делал твой Сорока? – спросил он. – Вернулся?

– В смысле – вернулся?

– Единственная зацепка – Лазарь. Он погиб. Разве нет?

Торговец расплылся в ехидной улыбке, обнажил желтые, а местами вставленные зубы:

– Не все так просто. Задержали его в Рыжих топях…

* * *

Несколькими сутками ранее

Утро

Сорока не был знаком с Лазарем, но разделял гнетущую тяжесть этой утраты наравне со всеми.

Похоронили бедолагу за ангаром. Вместо надгробия из двух ржавых труб связали крест. Как подобает обычаям – зажгли у стен лагеря поминальный костер. Так принято.

Поминали копателя там же, где он и жил, – в ангаре, уже давно пропахшем мазутом, сталью и едким, пронизывающим до костей запахом безнадеги.

– Хороший мужик был, честный, – сказал Гиря.

Скол тяжело вздохнул, Чермет опустил взгляд. Хе сказал:

– Как его тварь разделала… шея свернута, ребра…

– Хе, – голос атамана прозвучал как удар хлыста. Но тот не унимался.

– …Позвоночник в трех местах, ребра…

– Я сказал, хватит!

Копатель поднял на вожака тяжелый взгляд:

– Я к чему веду, шеф. Надо что-то с этой тварью делать. А иначе она всех нас… Всех до одного разделает!

Не повышая тона, Чермет строго повторил, и в его голосе зазвучала сталь:

– Я сказал – хватит. Скорбим и помним. Остальное – потом.

– Когда «потом»? – Голос Хе сорвался на визгливую отчаянную ноту. – Пока к могиле Лазаря еще пару не прикопали? Надо уходить. Всем нам.

– Всем? – Атаман медленно повернулся к нему, а взгляд у него стал тяжелым, как свинец. – Кому это «всем», Хе? Куда?

– Ангар небезопасен! Ворота срезали, и любая тварь хоть сейчас может сюда ворваться!

Бродяги зашевелились. Из угла раздался усталый голос:

– И куда ты пойдешь? В Топи, что ли? Никто сюда отныне не зайдет, парень. Мы все дежурим.

Хе громко, с вызовом воскликнул, обращаясь ко всем:

– Скажите это Кашину! Он чудом остался в живых!

Все перевели взгляд на техника. Тот съежился, будто от удара.

Скол осадил худого высокого копателя, положив ему на плечо тяжелую руку:

– Хе, неподходящее время и место. Прояви уважение к Лазарю. Потом все решим.

Парень едко усмехнулся, сбросил его руку и с силой брякнул стакан на стол.

– Знаете, решайте что хотите и как… Ваше право – рыть новые могилы. Мое – не стать следующим. Я не буду сидеть сложа руки. Это ясно? – Он демонстративно развернулся и начал с грохотом сгребать свои вещи в рюкзак.

Чермет наблюдал за ним несколько секунд, и лицо его было каменным.

– Куда собрался? – Голос его прозвучал тихо, но так, что не услышать его было невозможно.

– Пойду искать новое место. С крышей и дверями.

– Ты в своем уме? – Чермет язвительно усмехнулся. – Ты предлагаешь все бросить и уйти в никуда? Сейчас?

– А лучше сидеть и ничего не делать?

Хе резко дернул затяжку на рюкзаке.

– Ждать, пока ночью тварь не убьет кого-то из нас? Тебя? Или меня? Ну уж нет! – Он взвалил рюкзак на спину и обратился к остальным: – Я знаю – тут недалеко есть пара точек! Я найду новый и безопасный дом. Кто хочет – идите за мной. – И скрылся из виду.

Никто за ним не последовал. Но в глазах диггеров читалось сомнение. Каждый из них обдумывал слова Хе. Кто-то мысленно соглашался, кто-то нет.

Скол тихо заключил:

– Он успокоится. Ничего.

Костик тоже куда-то засобирался.

«Снимать свой дурацкий фильм», – подумал бродяга.

После перепалки с Сорокой рыжий с ним больше не разговаривал. Да и всем видом показывал, что не замечает сталкера. Обиделся.

«Да и черт с ним», – решил следопыт.

Внутри – пусто и тихо, как после Вспышки. Лазарь мертв. Все, ради чего сталкер терпел этот ад, рассыпалось в прах. Остались лишь чувство долга перед покойным Вершининым да тяжелый, как гиря, груз – груз обещания Земскому. Которое теперь нечем и подкрепить. Что дальше? Искать призрачного Митяя? Уходить на Большие болота?

Впрочем, задерживаться в ангаре копателей сталкер и не планировал. Он намеревался остаться в Топях ровно до тех пор, пока не появится более-менее внятная зацепка насчет Митяя. И, подумал он, кажется, одна такая ниточка все же еще осталась.

* * *

Неумеха сидел верхом на ржавой бочке на втором ярусе ангара. Он крутил в руках коммуникатор Лазаря:

– Хочешь, чтобы я его взломал? – уточнил астматик.

Бродяга кивнул:

– Да. Мне нужен доступ к его контактам и записям.

Бывший айтишник задумчиво потер пальцем переносицу – под очками, которых у него не было.

– Здесь хорошая защита… надежная. Не уверен…

– Попробовать можешь?

Астматик выдохнул, протянул коммуникатор обратно:

– Слушай, друг. Я бы и рад помочь, но у самого дел по горло. А с этим я потрачу кучу сил, времени и нервов. И не факт, что выгорит.

Сорока не взял аппарат обратно. Он посмотрел на парня прямо:

– Пожалуйста. Я заплачу. Даже за попытку.

Где-то снаружи с воем сорвало с креплений лист из жести. Глухой удар эхом отозвался по ангару.

Неумеха тяжело вздохнул. Согласился:

– Ладно. Но за результат не отвечаю.

– Спасибо.

Астматик поднял палец, предупредил:

– И учти – это займет время. Не пару часов. Может, день, а может, больше.

Сорока кивнул и отошел, оставив диггера ковыряться в устройстве. В голове нехорошо застучало:

«День. А может, и больше. И никакой гарантии».

Сидеть и ждать у моря погоды сталкер не мог. К тому же его никак не отпускала одна мысль. Костик. Слова журналиста о том, что Митяя он знает и встречался лично. Врет? Вероятно. И даже понятно для чего – надеется подкупить. Или все-таки нет?

Даже если слова Костика ложь на девяносто процентов, те десять оставшихся – единственное, за что можно зацепиться. Но и верить ему на слово – себя не уважать. Следует выудить все подробности и детали. Заставить рассказать все до мелочей – во что был одет, с кем говорил, какая была погода. Врет – сам запутается, выдаст себя. Скажет правду – появится хоть какая-то зацепка.

Решение созрело мгновенно. Пока Неумеха колдует над ПДА погибшего Лазаря, следопыт намеревался устроить допрос.

Не говоря больше ни слова, Сорока развернулся и начал спуск со второго яруса по скрипучей лестнице. Его взгляд сразу же выхватил рыжую голову у выхода из ангара. Костик накидывал на плечо потрепанный рюкзак, явно собираясь куда-то для своих глупых съемок.

«Успел», – с облегчением подумал Сорока и быстрым шагом направился к нему.

Тот, завидев бродягу, демонстративно отвернулся.

Сорока подошел, стараясь не делать резких движений. Голос его прозвучал устало, без прежней жесткости:

– Слушай… извини за вчерашнее. Я был на взводе. Да и… с Лазарем эта история.

Он посмотрел на рюкзак Костика.

– Собираешься куда?

Костик недоверчиво покосился на него, не глядя в глаза.

– Ждешь, когда я верну долг?

– Что? Нет, я…

– Обещаю вернуть все до копейки до конца недели. Твой контакт я знаю.

Грузик в кармане нагрелся. Резко потяжелел.

– Нет, я… при чем тут долг? Я не об этом.

– Да ну, тогда о чем же? – спросил рыжий, отстраненно поглядел на свой набитый различными вещами рюкзак и с силой туго затянул на нем шнурок.

Сорока потоптался на месте, спросил:

– Митяй. Ты правду сказал? Что лично говорил с ним?

– Тебе-то что?

Следопыт напрягся, почувствовал дрожь в ногах.

«Блефует? Пытается вывести из себя?»

– Так правда это или нет? – не выдержал он.

Парень его, кажется, игнорировал. Закончил со сборами, осушил флягу с водой. Сорока ощутил кислый вкус разочарования.

– Допустим.

– Допустим что?!

– Ну, правда.

– Когда? Где? – молниеносно спросил Сорока.

Рыжий отряхнул штанину, закинул рюкзак за спину, выпрямился. Он был примерно одного роста с Сорокой, но смотрел свысока.

Теперь свысока.

– Какая разница, когда и где? Ты сам сказал – нам с тобой говорить не о чем. Тема закрыта.

Следопыт непроизвольно сжал кулаки. А с ними – грузик.

– Что ты хочешь? Взамен на информацию. Долг списать? Не проблема! Сюжет для фильма? Пропуск в бункер? Говори!

Костик криво ухмыльнулся, поправил лямку на плече, будто проверяя ее прочность.

– Как заговорил. На все сто восемьдесят развернулся.

Ткнул бродягу в грудь.

– Ничего мне от тебя не надо. Забудь, что я говорил.

Сорока уже открыл было рот ему возразить, как в беседу грубо вклинился подошедший Хе. Худой, высокий, в грязном и давно выцветшем камуфляже, от которого тянуло смесью пороха и мужского пота, с помповухой на плече.

Он обратился к рыжему журналисту:

– Ну что, парень, ты со мной?

Тот лихорадочно кивнул, постучал по груди, где висела камера.

Сорока повернулся к копателю, спросил:

– Куда вы теперь?

Хе перехватил ружье поудобнее, твердо сказал:

– Прочь отсюда. Я не собираюсь сидеть тут без дела. Ждать, пока наступит ночь и тварь вернется и загрызет кого-то снова? Ну уж нет! Мы найдем новое укрытие. Я не буду сидеть и ждать, чтобы кончить как Лазарь. – Хе указал рукой на могилу.

Волна жара охватила бродягу. Он уставился на рыжего:

– И ты тоже? Это из-за фильма?

Парень замялся на секунду, но потом твердо кивнул, не скрывая своих амбиций:

– Я иду за материалом. Но он прав – тут и правда опасно. Я это чувствую. Так что и ради жизни тоже.

Пауза. Воздух сгустился, наполнившись кислым запахом мазута и безрассудства.

Сорока понимал, что это худшая из идей. И плевать он хотел бы на нее, но отпустить Костика сейчас он не мог. Этот идиот – возможно, его последняя ниточка, даже если она вот-вот оборвется.

– И куда вы пойдете вдвоем? Вслепую?

Хе презрительно фыркнул, развернулся и сказал:

– Говорил уже – точки есть. Хочешь – присоединяйся. А нет – не стой у меня на пути.

И побрел прочь. Костик на секунду задержал на Сороке взгляд, в котором читалась смесь вызова и страха, отвернулся и пошел за Хе.

Сталкер мысленно выругался.

На раздумья ушло всего несколько секунд. Как и на сборы. Он взвалил на спину рюкзак, выпил противохимическую пилюлю и повесил на плечо дробовик, на поясе закрепил противогаз и догнал покинувших ангар сталкеров.

– Я с вами, – решительно сказал он, ступая сзади.

Костик промолчал, многозначительно хмыкнув. А Хе на прибавление отреагировал скорее сдержанно, без энтузиазма. Кивнул:

– Ну что ж… Лишний ствол не помешает. Но не мешай.

Сорока скривился, спросил:

– Куда идти конкретно?

Хе, не оборачиваясь, махнул рукой вперед:

– Тут недалеко. Иди за мной.

Они двинулись в путь, не сказав больше ни слова. Хе – ведущий. Его спина была напряжена, а взгляд прикован к сырой, ржавой и жухлой земле. Костик то и дело спотыкался о корни, пытаясь одновременно настраивать камеру и идти. Сорока замыкал парад, чувствуя, как на него давит тишина, нарушаемая лишь хлюпаньем воды под сапогами и редкими проклятиями рыжего.

Хе первым нарушил молчание, глядя под ноги:

– Следы у него странные… почти человеческие.

Сорока нахмурился, всмотрелся в грязь, куда показывал Хе.

– У кого?

– У твари нашей. Прыгуна. Вроде не человек, а размер ноги, пальцы… Словно правда человек.

– Откуда знаешь, что это его следы?

– Видел. По всему ангару оставил, тварь.

В разговор тут же влез Костик, забыв про камеру:

– А кто-нибудь сумел его вчера разглядеть?

– Не особо, – хрипло признался Сорока, перехватывая дробовик поудобнее.

Костик повернулся и косо глянул на него.

– Не-а. – Хе качнул головой. – Темно же было, хоть глаз выколи.

Сорока попытался напрячь память, вспомнить странный силуэт в темноте:

– Среднего размера, на четвереньках, быстрый… а глаза…

Костик угодил в лужу по голень, выругался.

– Ну и что с глазами?

– Глаза его светились, – закончил следопыт, сам же удивляясь этой детали. – Это я хорошо запомнил.

Хе перепрыгнул с одной арматурины на другую, бросил через плечо:

– Тут осторожнее… грязь затягивает.

Дальше они уже шли молча, вглядываясь в сгущающийся туман. Каждый заново переживая ночную атаку.

– Что это за кусок железа? – вдруг спросил Хе.

– А? – не понял следопыт, перепрыгивая через корягу.

– Я видел. Ты постоянно теребишь в руке. Кастет?

Копатель ухмыльнулся сталкеру. Сорока сжал в кармане свинцовый грузик.

– А, ты про это. – Он показал его копателю.

Хе коротко кивнул, а следопыт отвел взгляд и поведал:

– Охотнички одни как-то помощи попросили. Извести на краю Больших болот стаю кабанов.

– И как? Всех под корень?

– Всех. В логово пошли вчетвером. Но как кабаны на нас из кустов выскочили, двое сразу ружья побросали, удрали. А их старший получил под зад от тварей… Пришлось тогда самому.

– Надо полагать, отбился?

– Вроде того.

– Силен. А железка тут причем?

– Там и нашел. Взял с собой на память.

– Мужик, – похвалил Хе, улыбнувшись сталкеру.

Воздух с каждой сотней метров становился гуще, кислее. Стволы кривых полумертвых деревьев тонули в молочно-белой пелене испарений. Это место дышало опасностью, и каждый шаг отдалял их от последних признаков людской жизни.

Внезапно Хе замер и поднял руку.

– Ну вот и первая точка, – объявил он, сжимая ружье.

Он мотнул головой вперед, указывая в гущу тумана.

Из него проступали очертания огромного объекта. На первый взгляд следопыт даже не мог понять, что это. Но, подойдя ближе, узнал: остов советского вагона-ресторана на платформе из дерева и стальных прутьев. Он был похож на корабль-призрак. Доски, которыми были забиты окна, походили на веки слепого великана.

Костик застыл в изумлении, глядя на вагон.

– Что это? – выпучил он глаза. – Точнее, откуда?

Стоящий впереди Хе пояснил:

– Наследие советской эпохи. На границе с Зоной – давно заброшенная тупиковая ветка. В девяностые целые составы под распил с нее шли. Вот и этот вагончик сюда притащили.

– Зачем? – с азартом поинтересовался Костик.

Явно на камеру спросил. Для материала.

– Да откуда мне знать? Он тут с совковых времен. Стоял себе, ржавел, а потом пришла Зона. – Хе сплюнул под ноги и криво ухмыльнулся: – Здесь получился бы неплохой бар. Проверим?

Он сделал шаг вперед, к зыбкой платформе.

Под ногами скрипнуло прогнившее дерево.

На дощатом настиле были следы. Много следов. Будто тут кто-то отчаянно боролся или волочил что-то тяжелое.

Сорока сжал в кармане грузик: металл отдавал холодком. Посмотрел по сторонам.

Копатель крадучись пошел вперед по сырым прогибающимся доскам. Пнул что-то ногой. Послышался сухой болезненный хруст. Кости. Человеческие кости.

Парень нахмурился, но не остановился, мечтательно и с каким-то жаром сказал:

– Придется сначала убраться. Зато вид какой… Точно, а может, в дальнейшем свой бар тут открыть? Назову «В гостях у Хе». Звучит.

Он сделал еще шаг к черному провалу двери, и вдруг…

Впереди раздался какой-то звук.

Троица замерла.

– Слышишь? – прошипел диггер, замирая.

Костик застыл, нервно потянулся к кобуре. Сорока до хруста костяшек сжал приклад дробовика.

Из вагона-ресторана донесся неясный шорох, а следом – протяжный хриплый храп.

Словно там спало что-то большое.

Хе медленно попятился, его мечтательное выражение на лице сменилось напряженным.

– Вот черт… Значит, уже занято.

Костик напрягся, отшатнулся назад.

– Прыгун? – предположил он.

Почти одними губами Сорока произнес:

– Отходим. Тихо.

– Нет уж, – внезапно прошипел Хе, и в его глазах вспыхнул знакомый лихорадочный блеск. – Я зря сюда шел? Не, я сейчас… я просто гляну…

Он сделал шаг вперед. Сорока резко схватил его за рукав и притянул к себе:

– Стой. Ты что задумал? Уходим!

– Оно же одно! Оглушим его, и все! – Хе дернул рукой, с силой вырвался, полез в подсумок и выудил старую советскую, уже ржавенькую гранату «Ф-1». – Место хорошее, чтобы я его просто так отдал!

По спине Сороки пробежали ледяные мурашки. В горле пересохло.

Вот так сюрприз!

– Откуда? – выдохнул он.

– Выменял на прошлой неделе. На всякий случай. Молчи и ни звука. Я бросаю ее, она оглушает тварь. А после – добьем, и будет нам дворец! – Он подмигнул и добавил: – А в два ствола точно добьем.

Костик тихо прошептал сзади:

– В три. Я тоже хочу помочь.

– Да. В три.

Хе уверенно ступил на шаткую платформу.

– Стойте здесь, я сейчас…

Сорока резко окликнул:

– Погоди… вернись! Там может быть…

Но копатель уже не слушал. Приблизился к вагону-ресторану. Прильнул к щели в заколоченном окне.

Секунда. Вторая. Третья.

Он обернулся, кивнул: «Там шевелится».

И на цыпочках направился к входу – зияющему черному проему. Одни двери были сорваны с петель, другие намертво заклинило и завалило ржавым хламом.

План Хе был прост. Слишком прост. Оглушить и добить.

Сорока ощутил сжимающую желудок тошноту. Грузик ни с того ни с сего стал ледяным, словно впитывая весь ужас происходящего.

Сталкер глубоко вздохнул, перехватил дробовик поудобнее, присел на корточки.

– Сядь, – прошипел он Костику сквозь зубы.

Рыжий парень испуганно опустился в грязь, дрожащей рукой взявшись за свой пистолет.

– Что? Что там? Он там? – забормотал он, начисто забыв о своей камере.

Сорока не ответил. Он прислушался к звенящей тишине, разрываемой лишь хриплым храпом из вагона-ресторана и бешеным стуком его же собственного сердца.

Хе приблизился к входу, заглянул внутрь. Торопливо, почти истерично, резким жестом вырвал кольцо. Но не бросил.

Вместо этого он сделал нелепый решительный шаг внутрь.

«Да что он творит?!» – Сорока приподнялся и тихо, но с ноткой отчаяния позвал:

– Эй! Вернись!

Копатель уже не слышал. Да и не слушал. Шагнул прямо в темноту и будто растворился в ней. Вагон-ресторан слегка качнулся. По воде пробежала мелкая нервная рябь.

Приглушенные шаги изнутри. Шаг. Еще. Еще…

А потом следопыт услышал глухой удар, звон железа, и, не выдержав, позвал громче:

– Эй! Хе! Отзовись!

Внутри раздался нечеловеческий перепуганный визг.

Вагон резко качнуло вперед-назад, будто в нем билось что-то огромное. Грохот, треск, топот.

А потом дикий, полный ужаса и боли вопль диггера.

Звуки борьбы, последний отчаянный хрип.

И через миг из проема, отчаянно визжа, выскочил маленький, покрытый грязью свин. Детеныш чудом выживших в этих краях кабанов. Он был не больше дворняги.

Перепуганный мутант сломя голову кинулся напролом через кусты.

– В сторону! – взревел следопыт, когда сразу же после этого, заполняя проем, на свет выкатился здоровенный разъяренный секач с кровавыми подтеками на клыках.

Бродяга отпрыгнул вправо, едва удержав равновесие на скрипучей платформе. Позади охнул Костик. Рыжий парень в последнюю секунду кувыркнулся в сторону, едва увернувшись от мчащейся прямо на него свирепой туши.

Детеныш с визгом скрылся в кустах. Следом, ломая ветки, убежал родитель.

Все произошло так быстро, что бродяга не успел как следует понять абсурдность ситуации. Он медленно поднялся, пытаясь перевести дух, и наткнулся на такого же потерянного журналиста.

– Это… что? Свиньи? – выдал тот, не веря своим глазам.

И в этот миг грохнуло.

Из черного провала двери вырвался ослепляющий язык пламени и раздался оглушительный, разрывающий барабанные перепонки взрыв. Голова вагона-ресторана вздыбилась, а потом осела, с грохотом вырываясь из плена ржавых креплений.

Сорока потряс головой, повернулся к вагону-ресторану. Из его провалов и щелей повалил густой едкий дым, пахнущий серой и горелой плотью.

«Граната!» – сообразил он.

– Хе! Он… подорвался! – Сталкер сорвался с места, и тут же, без раздумий, кинулся внутрь, пригнув голову.

Внутри было темно, дым выедал глаза. Воздух гудел в ушах. Сорока споткнулся обо что-то мягкое и упругое – это был Хе. Он лежал на боку, скрючившись, и хрипел, выплевывая кровавую пену. Его куртка дымилась, а правая рука и бок были разорваны в клочья осколками. Внутренность вагона-ресторана была завалена костями, тряпьем и ржавым железом, всюду валялись мелкие осколки и обрывки камуфляжа.

– Жив… он еще жив, – прохрипел Сорока скорее самому себе.

В этот момент в проеме возник силуэт Костика.

– Господи… что с ним? – испуганно спросил рыжий, тут же зажав нос от вони горелого мяса и пороха.

Времени на раздумья не было.

– Тащи его за ноги! Быстро! – скомандовал Сорока, взяв хрипящего Хе под мышки. Тот был на удивление тяжел и весь обмяк, как тряпка.

Они кое-как выволокли раненого на свежий воздух и тут же опустили на доски платформы. Хе стонал, закатив глаза, а из рваных ран сочилась кровь, смешиваясь с грязью.

– Рюкзак! Рюкзак сюда! – гаркнул сталкер на журналиста.

Тот послушно поднес поклажу, протянул в руки.

Сорока торопливо порылся в своем рюкзаке, достал уже старенькую аптечку, стал с силой заталкивать в самые страшные раны гемостатические гранулы. Костик стоял рядом, безучастно опустив руки, и смотрел на это, не скрывая потрясения.

– Как… как это вышло? – запинаясь, спросил он. – Как так?

Сорока рявкнул на него:

– «Как так»? Ты еще спрашиваешь?!

Хотя ответить не этот вопрос сталкер не смог и себе.

Зачем копатель полез внутрь? Зачем выдернул кольцо? Нелепица какая-то! Так глупо!

Обмякший Хе закашлял кровью, повернул голову и прошептал едва слышно, но отчетливо:

– Ты… крикнул… Зачем… ты крикнул?.. Они услышали…

Сорока достал бинт, начал заматывать рану.

Костик отступил на шаг назад, взялся за голову.

– Ему конец? Блин, ему же конец, да?

– Заткнись! – снова гаркнул на него сталкер, не отрываясь от перевязки. – Ищи палки или трубы, чтобы носилки сделать!

– Какие еще носилки?! – голос Костика сорвался на визг. – Куда мы его такого понесем?

– Я сказал – ищи палки! – Сорока поднял на него взгляд, полный такой ярости, что Костик отшатнулся. – Или ты хочешь его бросить? Одного? В таком состоянии? Ищи, я сказал!

Больше слов не понадобилось.

Рыжий замолчал, отвел взгляд и кивнул. Он беспомощно огляделся, отыскал неподалеку кривые, но крепкие жердины. Молча, сжав зубы, он принялся помогать сталкеру сооружать импровизированные носилки из ремней от противогаза и найденного в вагоне-ресторане тряпья.

Хе, истекая кровью и мыча от боли, все шептал:

– Ты крикнул… Они услышали… Я не успел… Это ты…

В скором времени с носилками было покончено. Положив на них истекающего кровью копателя, бродяги тихо побрели в обратном направлении.

* * *

В ангар диггеров они вползли как побитые собаки.

Часы показывали за полдень.

Солнце к тому времени выкатилось в зенит, выжигая все последние клочья туманной дымки. Над Зоной повисло светлое и неестественно чистое бездонное голубое небо – пустое и как будто равнодушное. Лучи его уже не жарили, а лишь слегка припекали спины, напоминая, что умирающее лето по капле выдавливает из себя последнее тепло, уступая смурной и пропитанной болотной тоской осени.

Лагерь встретил их тяжелым духом, густо замешанным на гари от поминального костра, едкой кислятине и сладковато-пресной вони гниющей болотной плоти. У стен ангара под синим и безучастным небом все еще тлели жалкие остатки огня. Дымок от него поднимался тонкой, сиротливой струйкой, будто душа покойника никак не могла найти дорогу вверх.

Первыми их, спотыкающихся о собственную усталость, заприметили Щелчок и Камень. Они сидели на корточках у входа, молча ковыряясь в механизме какого-то проржавевшего насоса. Щелчок первым замер, его единственный глаз сузился, выхватывая из солнечного марева знакомые, но изменившиеся до неузнаваемости лица. Камень, не отрываясь от работы, смолк, последовал глазами за взглядом напарника, что-то буркнул.

Сорока уже на издыхании, из последних сил нес истекающего кровью копателя. А глаза его заливал едкий пот, в ушах еще стоял звон от взрыва.

– Врача! Врача сюда! – хрипло выдал он.

Спина обливалась потом, ноги подкашивались, ныли адской болью от усталости. Руки задеревенели и, казалось, вот-вот отвалятся. Но сталкер и не думал об остановке. Важна была каждая секунда.

Щелчок и Камень подскочили к ним с каменным выражением лица, взвалили на себя основную тяжесть. Хе бессильно качнулся, и из его разорванного бока на землю упали алые капли крови.

– Что с ним? – скрипуче, как несмазанный подшипник, спросил Щелчок, стараясь не смотреть на рану.

Едва дышащий Хе бредил. Что-то говорил.

– Хе! Дружище! Повтори!

Бедолага бормотал тихо, неразборчиво.

– Братец, повтори?

– …Он крикнул… Мне пришлось… пришлось… Это он…

– Кто, друг? О чем ты? – на ходу спрашивал диггер.

– …Сорока… Он крикнул… Мне ничего не оставалось…

В беседу вклинился Камень, сверля то Сороку, то Костика тяжелым подозрительным взглядом:

– Что у вас случилось?

– Потом. Все потом! Доктора! – только и смог выдавить в ответ сталкер.

– Он сказал, что ты крикнул. Что ты ему крикнул?

В проеме ангара, как на сцене, возникли две фигуры, тем самым заслонив собой гнилую тьму внутри.

Тунец с разводным ключом в руке застыл с глуповато-изумленным выражением на потном, перемазанном мазутом или чем-то еще густым лице. Его глаза округлились:

– Блин… – беззвучно выругался он, выпуская ключ. Тот с тяжелым лязгом угодил в лужу.

Рядом, как выросший из-под земли, материализовался и его напарник, Гиря. Он молчал. Просто стоял, то сжимая, то разжимая свои здоровенные, покрытые ожогами и татуировками кулаки.

Щелчок, вышедший из транса, крикнул:

– Шершавого! Давай быстро!

Костик, державший носилки позади, задыхаясь от усталости, отвалился, упал пятой точкой на двигатель машины. Его грудная клетка ходила ходуном от тяжелого дыхания. Его место занял Камень.

Бродяги занесли тело в ангар и понесли к Шершавому. К тому времени тот выбежал из своего кубрика, выскочил вперед.

– Ко мне его! Ставьте в угол!

Одного профессионального взгляда хватило, чтобы оценить масштаб трагедии. Он не задавал вопросов, раздал команды:

– Камень – налей кипятку! Щелчок – бинты, ножницы и зеленку! Все, что есть! Перекись тащи еще! Гиря, очисти угол! И быстро, шевелитесь, пока он не истек кровью совсем!

Его команды действовали безотказно. Замершая было сцена вдруг ожила, превратившись в хаотичную, но при этом слаженную суету. Гиря с грохотом принялся скидывать с верстака хлам. Щелчок рванул к закромам. Камень – к печке.

Сорока наконец смог разжать закоченевшие на жердях носилок пальцы. Он стоял, тяжело дыша, ощущая, как по телу бегут предательские мурашки, а ноги дрожат от перенапряжения. Было и еще кое-что. Он ловил на себе тяжелые, полные зарождающегося подозрения взгляды.

Сталкер хотел было присесть и отдохнуть, сложившись пополам от накатившей тошноты и дрожи в коленках, как в ангаре с нескрываемой тревогой на лице возник Чермет.

Его тяжелый голос, низкий и густой, как болотная муть, эхом отозвался по помещению:

– Что за ад тут творится? В чем дело?

Мечущийся Гиря устало выдохнул, отводя глаза:

– Там Хе! Он…

Переводя дыхание, за него закончил мысль Сорока:

– Он подорвался на гранате. Там, в топях.

Атаман диггеров, словно коршун, влетел в кустарный лазарет к Шершавому.

Вернулся оттуда через пару минут. Лицо у него – словно непроницаемая маска, но из-под нахмуренных бровей окружающих буравил стальной холодный взгляд.

Он подошел к Сороке, остановился в двух шагах, руки скрестил на груди. Его голос прозвучал тихо, безразлично, но от этого было еще страшнее.

– Объясняй. Все по порядку.

Сталкер начал сбивчиво, издалека. С каждым словом выражение лица атамана становилось все более мрачным.

– Они… мы… он пошел искать новое место. Мы нашли…

Чермет не двинулся с места, но его голос приобрел какую-то нехорошую, медную такую твердость:

– Повтори. Куда вы пошли и почему? Вам кто-то приказал?

Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе:

– Я что-то пропустил? Я назначил тебя старшим? Или, может быть, Хе? Теперь он тут главный?

Грузик в кармане нехорошо нагрелся.

– Вы не так поняли. Он пошел в топь. Сам. Я последовал, только чтобы…

Шаркая по полу, к ним подошел Гиря. Скрестил руки:

– На тебе ни царапины, парень. Чистенький. А он при смерти.

Во рту у следопыта пересохло. Он снова попытался объяснить:

– Произошел несчастный случай…

– Какой, к дьяволу, случай?! – взорвался Чермет, сжав кулаки.

– Мы наткнулись на логово кабанов. Где вагон-ресторан. И Хе себя подорвал гранатой. Случайно.

Копатели переглянулись. В их взглядах читалось одно: «Врешь».

– Значит, ты еще и принес в мой лагерь взрывчатку. – Голос предводителя вновь сделался ровным, но каждый звук в нем был отточен, как лезвие.

– Нет, я…

– Закрой рот. Я не спрашивал.

Он шумно выдохнул и тут же добавил еще тверже:

– Это ты принес взрывчатку. Мой человек пострадал из-за тебя.

Градус напряжения нарастал. В помещение один за другим тихо подтянулись остальные. Молча, без слов. Образовав тесное недружелюбное кольцо. Как бы наблюдая за происходящим.

Сорока попытался оправдаться:

– Стойте, нет! Все не так. – Он выставил руки вперед, и в эту секунду почувствовал, как дрожат ноги. – Граната не моя.

Гиря повернулся к атаману, тихо, но так, чтобы все услышали, сказал:

– Я слышал, Хе прошептал, что это Сороки.

Подал голос и появившийся откуда-то сбоку Щелчок:

– Точно! Я тоже слышал! Он сказал: «Это Сорока…»

Бродягу будто ледяным душем окатили. Он заметил, как диггеры еще теснее сомкнули кольцо. Обошли со всех сторон. А выражения их лиц не предвещали ничего хорошего.

Он сглотнул и вновь попытался объясниться:

– Постойте, это ошибка, я ничего никому не давал.

– Хе сказал, что ты кричал, – злобно бросил Гиря. – Ты на него кричал!

– Что?! Нет! Все было не так!

Их было уже не остановить.

– Ты заставил его?! Заставил лезть с гранатой в логово?

Бродяга бессильно всплеснул руками:

– Я никого не заставлял! Он сам полез на кабана! И нет, у меня никогда не было и нет гранат! Говорю вам, это его! И все, что случилось, – случайность!

– Случайность? – Чермет горько усмехнулся. – В Зоне нет случайностей. Есть либо глупость, либо предательство. Твоя история пахнет и тем, и другим. Ты подтолкнул его к этому? А эти его речи о новом доме – твоя идея?

Щелчок облизнул губы, переглянулся с остальными:

– Ага, а дробовик? Вон какую дубину с собой протащил! – Он подошел вплотную к атаману и прошипел ему: – Заплатил же за нее бандитам. Смог принести ее, и гранату смог бы притащить!

Его тут же поддержали и другие голоса из толпы:

– Точно-точно!

– Еще как смог!

Напряжение росло. Оно достигло такой консистенции, что его можно было резать ножом.

Голос Чермета внезапно стал тихим, как шипение змеи.

– Слышите? Там мучается мой человек. Он пошел прямо на смерть, потому что ты его поддержал. Ты дал ему не только гранату – ты дал глупую надежду. Этого уже достаточно.

Кто-то из копателей напомнил:

– Кстати! А ведь это в его смену прыгун проскочил!

Диггеры загудели, ропот стал громче и злее:

– Да, да, а еще Лазарь погиб. А теперь Хе…

– Хе жив! Не каркай, придурок! – рявкнул кто-то в ответ.

Семена подозрения упали на благодатную почву.

Гиря почесал бороду, вслух предположил:

– А может, он с бандитами? Ихняя работа – стравливать и нашептывать!

– Точно! – подхватил другой голос. – Хе у них в долгах как в шелках был. Вот и наказали его…

– Ну-ка, тихо! – внезапно рявкнул Чермет, и его голос прозвучал как выстрел. Настала гробовая тишина.

Он обвел взглядом толпу, а потом уперся им в Сороку.

– Гиря прав. Все сходится. Бандиты давно на наш ангар зуб точили. Решили шакала к нам прислать. Провокатора к нам подослали, чтобы мы сами из ангара побежали… как крысы.

В толпе пронесся злобный гул одобрения. Кто-то смачно плюнул под ноги.

– Провокатор, – прошипели в толпе.

И его тут же поддержали.

Этот маховик абсурда было уже не остановить.

И Сорока сделал единственное, что мог.

– Довольно! Я ни на кого не шпионю…

– Уверен, его к нам подослали. Подначивать нас. Чтобы муть запустить и сдать нас бандитам с потрохами.

– Вы совсем охренели! – взревел Сорока, чувствуя, как красная пелена застилает глаза.

Он вскинул дробовик и упер дулом точно в грудь лидера.

Раздался холодный, стальной щелчок предохранителя.

Толпа затихла. Замерла. Наступило молчание.

– Был бы я провокатором, снес бы сейчас ему голову! И не ему одному! – Сорока с силой надавил на дробовик, вжимая дуло в грязный плащ Чермета.

Атаман копателей не отступал, не пятился. Стоял как скала, покорно, и все так же буравил следопыта испепеляющим взглядом.

Сорока сорвался на крик, и голос его зазвучал на визгливой, отчаянной ноте:

– Повторяю снова: это был несчастный случай! Никого я не подначивал уходить из ангара! И гранат у меня не было! Я пытался остановить вашего дружка! Прикрыть его, а потом крикнул ему, чтобы он остановился! Но он не послушал и…

Сталкер тяжело дышал. Изо рта летели брызги слюны.

В тишине было слышно только, как капает где-то в углу ангара вода. Протяжно, звонко.

Кап. Кап. Кап. Кап.

Сорока, побагровев от эмоций, сорвался и выдавил:

– А потом я… я полз с ним на плечах по этой чертовой проклятой топи! Был бы я засланцем – зачем мне это?! А?!

Трясущимися руками он отшвырнул дробовик в угол, где тот с грохотом ударился о ржавый бак, и развел широко руки.

– Ну, довольны?! Сделал бы так их засланец?! Нет?! – Он пару секунд пытался отдышаться, опустив голову, а после тихо, сдавленно добавил: – Это был несчастный случай. И мне жаль, что так вышло.

С минуту не происходило ничего. Было слышно, как на улице гравитационная аномалия подхватила какую-то корягу и с силой разорвала ее на множество кусочков.

Чермет скользнул взглядом по своим людям. Он видел в их глазах не просто злость – смуту. Смута, которая сеяла зерна недоверия, а там недалеко и до заговора. Атаману нужно было в срочном порядке принимать какое-то решение. И он его принял.

– Провокаторам не место в моем лагере.

Эти слова прозвучали как приговор.

Бродяги вокруг снова зашептались, засуетились, отходя от следопыта, как от прокаженного.

– Уходи. И чтобы больше я никогда тебя тут не видел, – не глядя на Сороку, в заключение сказал атаман, развернулся и пошагал прочь.

Где-то с грохотом упала железная кружка, и это прозвучало окончательным унизительным аккордом.

Толпа, бормоча что-то невнятное и враждебное, начала расходиться.

За этой расступающейся стеной людей мелькнула уже до боли знакомая тень. К Сороке робко подошел Неумеха:

– Забирай, – он швырнул бродяге какой-то предмет.

Сталкер взглянул. ПДА Лазаря.

– Сам в нем копайся. – Астматик развернулся и поспешно ушел, не оглядываясь.

Следопыт сжал холодный коммуникатор в руке.

– Да пошли вы все, – пробубнил он, и в этих словах не было злости, только горькая, всепоглощающая обида.

С тяжелым сердцем он поднял с пола дробовик, взвалил на плечо рюкзак и, не взглянув на спины бывших товарищей и продолжая плеваться проклятиями, побрел прочь в рыжую ядовитую мглу Топей. И чем дальше он уходил, тем тоньше становился запах дыма и людей и тем гуще окутывал его кислый, металлический дух Рыжих топей.