На снимке – сбитая из грубых досок столешница, окруженная густыми тенями. На ней – беспорядочное скопление предметов, похожее на насмешку над хирургическим инструментарием. Тупые кривые скальпели с зазубренными лезвиями, на которых ржавчина смешалась с бурыми неотмытыми пятнами. Рядом – самодельный крюк, согнутый из толстой проволоки, и старые жуткие щипцы, которыми выдергивали гвозди из шпал. Рулон грязного, когда-то белого бинта, перемазанного чем-то темным. И по центру – старинные аптекарские весы с запотевшими чашами. На одну из них кто-то бросил свинцовую дробинку – гирьку, сделанную на скорую руку. Вторая чаша пуста, она ждет своего груза.

Снизу подпись:

«Самой поганой тварью Зоны был и остается – человек».

Земснаряд Червя

Снаружи, сквозь заунывный стук дождя по металлу, до ушей донесся новый звук – тяжелый, натужный рокот. Он был отдаленным, но становился ближе.

Червь поднял голову, мотнул ей Жорику. Взгляд охранника стал острым, охотничьим, и он молча, без лишних слов вышел наружу, хлопнул дверью.

Вернулся через минуту, весь мокрый.

– Вертолет, – констатировал он.

– Я слышу, что вертолет, – прыснул торгаш. – Летит куда?

Жорик пожал плечами, лениво усаживаясь на свое место:

– Вдоль границы летает.

– Серьезно все, – шумно выдохнул торгаш, добавил чуть тише: – Раньше никогда «птички» над Зоной не летали. Ну, летали, но редко! Очень редко. Нельзя потому что, запрещено. Только в крайнем случае! Ох, ну Сорока, ну дятел… – в сердцах выругался он.

– И что, он в итоге выбрался оттуда? – спросил гость.

Червь наморщил нос:

– Вылез, ага. Повезло чертовски, я тебе скажу. Коллектор его за пределы бандитской базы вывел. Выбрался весь в дерьме, в соплях, но живой.

Торгаш задумчиво уставился в одну точку, процедил:

– Удачливый, сволочь.

– И чем закончилась эта бойня?

– Резня в Черной крепости? – Червь дернулся, как если бы вышел из транса.

– Да.

– Чем-чем… Несогласных перебили, а тела их больше так никто и не видел. Бандиты свои проблемы решают радикально и жестко. С другой стороны, может, так и надо с врагами, а? Вон, я если бы где-то построже был, может, и иначе сейчас жил.

– Много врагам прощал? – Хромой поднял бровь.

– Много не много, а прощал. А надо не сопли жевать, а действовать как следует. – Торгаш демонстративно сжал кулак. – По всей строгости.

Гость покачал головой.

– Человеком быть всегда надо. Мы же люди, не звери.

– Да люди хуже зверей будут! – Торгаш ухмыльнулся. – Особенно здесь, в Зоне, где вся наша натура так и прет изнутри. Ты вон послушай, что дальше было…

* * *

Несколькими сутками ранее

Вечер

Сорока сидел на ящике из-под патронов, втиснувшись поближе к бочке с огнем. Мокрую, пропахшую канализацией и болотной гнилью бандитскую плащаницу он скинул еще по дороге. Он стянул промокший насквозь комбинезон, на плечи кто-то накинул жесткое, колючее армейское одеяло. Он дрожал от пронизывающего холода, от которого не спасали ни жар костра, ни остатки адреналина. Несло от него болотной топью, страхом и ржавчиной.

Напротив, на корточках, уселись копатели. Точнее, те, кого не разметала по топям злая доля. Сорока молчал, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли, осознать все то, что ему удалось выяснить.

Тишину нарушил местный лекарь – Шершавый. Медик не глядя сунул Сороке в руки жестяную кружку с чем-то дымящимся и едким.

– Пей, согреешься.

Сорока отхлебнул немного, поморщился. Кислятина.

– Тебе горячее нужно. Иначе тебя к Лазарю в соседи определим. Мало нам нынче похорон?

Копатели переглянулись, и Неумеха уточнил:

– Значит – переворот? У бандитов?

Сорока, снова хлебнув чаю, выдавил чужим, как будто бы надломившимся, треснувшим голосом:

– Да. Их главный, Мамонт, – мертв. Теперь там правит некий Олесь Яга.

– И никакого мора, значит, нет?

– Нет. – Бродяга покачал головой. – Это все для отвода глаз. Чтобы про пахана никто…

Шершавый скосил взгляд на Костика, который то и дело ерзал на пятой точке, пытаясь выглядеть бодрячком.

– Камня видели?

Рыжий встрепенулся, залепетал:

– А меня-то чего спрашиваешь? Я снаружи ждал. Это он, – журналист кивнул на Сороку, – полез к ним и пропал на пару часов. Я уже думал, все – уходить надо, а он возьми и выползи из какой-то чертовой трубы. Весь в грязи, сам не свой…

Щелчок зыркнул на него единственным глазом:

– Ты нам про бандита какого-то говорил. На мушке еще его держал. А он где?

– Лучина? Удрал, гад…

Неумеха округлил глаза, будто лишь сейчас осознал все, что только что услышал от путников:

– Ну вы, блин, авантюристы. Вдвоем на Черную крепость. И как она? Правду про «Панас» говорят?

Сталкер поднял на диггеров тяжелый взгляд, проговорил:

– Не знаю я, что там говорят, – но сейчас я бы держался от их крепости подальше. А Камень… нет, внутри его не видел. Искал, заглядывал в кубрики. Не нашел.

– Видел, где пленных держат?

– Пленных?

– Ну да. Наверняка у них есть клетки, где наших держат.

– Не видел.

– Может, и Крот там.

– Не знаю.

Разумеется, о реальной цели своего визита на бандитскую базу сталкер не сказал. Умолчал и про разговор с Хандрой, о жуткой его смерти от прыгуна прямо на своем рабочем месте. И о том, как чуть сам не стал жертвой головорезов Медника. Соврал, что наблюдал картину сверху, а сам якобы пытался найти Камня да свой дробовик. Диггеры, похоже, поверили. Даже в потухших глазах у них мелькнуло что-то вроде уважения. Неумеха даже извинился и взял в работу ПДА диггера-брокера Лазаря, который Сорока таскал с собой.

– Дай я пошаманю. Обещал же, как-никак.

Правда, за исключением техника и медика, из опытных в лагере никого не было. Как и главаря диггеров:

– Ты отдыхай пока, посушись. Чермет вернется – там уже с ним решите, куда ты дальше, – сказал Шершавый.

Из тени от верстака послышался сиплый голос техника Кашина:

– Ну, и ч-что там у них на хате? Как бугры живут? Девки и кабаки? Я с-слыхал, у них «Панас»! Я бы туда…

Неумеха тут же фыркнул ему:

– Иди проспись, алкаш! Скажем Чермету – вылетишь к чертовой матери! Как из «Чехла»!

Следопыт осмотрелся:

– А где Чермет? И остальные?

– По каким-то срочным делам удалился. Скол с ним. Где Тунец и Чучело – без понятия. На раскопках, наверное.

Щелчок, услышав историю Сороки, тут же начал собираться.

– Далеко? – спросил у него Шершавый.

Тот, закидывая на спину рюкзак, ответил:

– Сам же слышал. Пахан умер, у бандитов заговор…

– И?

– Надо бы шефу сказать.

– А до вечера не подождет?

– Нет. Скол что-то о встрече с контрабандистом говорил. Я подслушал… Он предупредил, что рации отключат, и вообще, что-то у них там серьезное. Нужно предупредить их.

Щелчок кивком показал на выход, натянул капюшон и, не прощаясь, вышел в сырую тьму. В ангаре повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в бочке, завыванием ветра и барабанной дробью дождя по жести.

Шершавый подсел к следопыту, насупился, спросил:

– Слушай… а ты часового на воротах видел? На вид ему лет двадцать семь, даже моложе. Лицо круглое, карие глаза. А?

– Часовых видел, но они в масках были.

– Ворох его зовут.

– Не знаю такого. А что?

Медик виновато опустил взгляд, провел рукой по затылку, сгреб в ладонь крошки табака с колен:

– Да был у меня кент. Вадька Ворох. Познакомились еще в баре «Чехол» и вместе в Топи потом пришли. Я лекарем тут в ангаре устроился, а он сперва копателем, потом к братве ушел…

Сталкер отхлебнул кислой жидкости, поморщился.

– И что? Разошлись?

– Да как… Сначала норм. Общались, виделись. А потом… да, в общем, я хобби обзавелся. Напитки коллекционные собираю. Ну, разные всякие. Из-за границы, знаешь, с этикетками. Бзик у меня такой, понимаешь?

Шершавый нервно облизнул губы, промямлил:

– Короче, лажа вышла. Одну посылку с Большой земли я попросил Вороха доставить. Бутылка там редкая. Он ее потерял. И я потом это… ну, некрасиво себя повел. Наехал зазря, вот идиот… Ну, он тоже вспылил. Так и разошлись. Я пару дней злой ходил, а потом-то я понял: у меня ж в Зоне этой кроме Вороха никого из близких не осталось. А теперь и его нет. Я пытался с ним связаться – он уже в отказ. Я слышал, он на воротах стоял. Вот думаю наведаться к нему… Извиниться, что ли. Теперь, по ходу, поздно. Потерял я друга из-за вшивой бутылки…

Он сжал кулаки, поднял тяжелый взгляд:

– Просто хотел знать – там он еще или ушел давно.

– Не знаю, – сухо ответил сталкер.

Рыжий, вслушавшись в разговор, нервно перебил его:

– А рюкзак мой? С ним-то что? Тоже не видел?

Бродяга отрицательно замотал головой.

Костик с проклятиями выругался, сжав кулаки. Неумеха хмыкнул, сказал ему:

– Ты мне Газетчика напоминаешь. Он такой же был.

– Кого? – переспросил рыжий.

– Газетчик. Не слышал? Парняга такой был, журналист у него профессия. В Зону прибыл репортаж снимать какой-то. Ну и так вышло, что с вояками забухал в первую же ночь. Очнулся в кустах, недалеко от КПП. У него ни вещей, ни документов. Он обратно к военным пошагал, но его как засекли – так и приняли…

Неумеха достал из нагрудного кармана баллончик. Пару раз прыснул в рот лекарство, отдышался и заключил:

– Короче, без документов его за сталкера… в клетку его. И просидел он так хрен знает сколько, пока Червь не выкупил. В благодарность он немного пошестерил на него, пока не сгинул в какой-то аномалии.

Рыжий насупился, скрестил руки на груди:

– И к чему ты это?

– К тому, что он такой же пришибленный на материале был. За свои пленки жалкие отсидел в клетке, чудом спасся, так и после этого не сдался. Искать начал, рыскать. Так и пропал.

Костик ничего не ответил. Насупился и скрылся в ангаре.

Медик поднялся в полный рост, тяжело вздохнул и как-то безнадежно махнул рукой:

– Ладно, отдыхай. Как Чермет явится – сам с ним потом и разбирайся.

– Нечего тут разбирать, – глухо, отводя глаза, сказал ему Сорока.

– Не понял.

– Отдохну, а на рассвете – ухожу.

– Куда?

– Из Топей этих ваших. На Большие болота.

Эти мысли терзали его, едва он выполз из ржавой трубы и вдохнул болотную вонь, показавшуюся после бандитского ада почти что свободой. Все это было ошибкой. И диггеры, и бандиты, заговоры и растерзанный Хандра… Игра не стоила свеч. Хандра, прежде чем прыгун разорвал его, сказал – Митяй, скорее всего, мертв. Значит, искать тут нечего. Остаться – лишь тонуть глубже в этой ржавой помойке, рискуя стать новой жертвой прыгуна или тем, кого бандиты забьют в темном углу. Уже куда проще вернуться к Земскому и сказать, что зацепок нет. А что дальше? А будь что будет… Впервые Сороку за долгое время посетили мысли об уходе из Зоны.

– Ну, счастливо, – заключил медик.

Шершавый отвернулся, ушел к себе в каморку и принялся перебирать пузырьки в своей аптечке. Неумеха ушел куда-то на второй этаж, плюхнулся на ящик, принялся ковыряться в ПДА Лазаря, изредка бормоча себе под нос ругательства в адрес неподатливой электроники. Атмосфера снова сгустилась, но теперь это была не тревога, а усталое ожидание.

Костик тоже затаился где-то в темноте, изредка глядя на сталкера тяжелым, почти обвиняющим взглядом. В голове его уже зрел новый отчаянный план по возвращению своих вещей. Но бродягу его заботы сейчас волновали меньше всего.

Сорока отхлебнул из кружки. Жидкость уже остыла и казалась еще противнее. Он отставил ее в сторону. Веки налились свинцом, тело ныло от усталости и пережитого им за последние часы напряжения. В голове беспорядочно мелькали обрывки воспоминаний: искаженное лицо Хандры за секунду до смерти, хриплые выкрики в темноте, холодная решетка люка, пустота и давящая темнота ржавой трубы, ведущей к выходу… Он сжал в кармане грузик, привычно ища в его тяжести опору.

Земский, Вершинин, Митяй… Все эти нити запутались, уводя в сторону от бандитской резни к какой-то твари, как будто убивающей по чьему-то приказу неугодных свидетелей. Мысли путались, сползая к одному: нужно найти тот чертов детектор. В конце концов, это единственный ключ к разгадке.

Он откинулся на ящике, уставившись в закопченный потолок. Сознание поплыло, границы между реальностью и кошмаром начали стираться. Ему почудилось, что из тени за бочкой на него смотрит чье-то неподвижное лицо в противогазе. Женское. Оттуда послышалось хриплое, натужное посвистывание. Существо, двигаясь неестественными, скользящими рывками, направилось к сталкеру. Оно протянуло к Сороке худую, восковую руку. Где-то за спиной эхом звучал головы Тунца:

– Старуха-призрак. Слышал? Уже как месяц у Периметра ее видят. Все ждет кого-то…

Ледяные пальцы почти коснулись лица сталкера.

«Потеряла она в Зоне кого-то. Ждет».

Последним, что Сорока ощутил, был противный густой вкус горечи на языке и холод металла в ладони.

Отдаленный голос Тунца сорвался на крик:

– Ждет, Сорокин… Ждет!

Очнулся сталкер от резкого толчка в плечо, но сознание возвращалось медленно, будто продираясь сквозь густую липкую вату. В глазах стояла мутная пелена, и первое, что он осознал, – в ангаре было почти темно. Тусклый, умирающий свет из бочки отбрасывал на стены пляшущие уродливые тени. Снаружи, в проеме, где когда-то были ворота, висела густая сизая мгла – сумерки плавно переходили в ночь. Тело ломило, как после сильной лихорадки: каждый мускул отзывался тупой, выворачивающей болью. Особенно бок – там, где он с силой, сам того не ведая, ударился о край люка, выбираясь из Черной крепости. Теперь там ныло и горело огнем, а спина затекла от неудобной позы на ящиках.

– Эй, Сорока, спишь? Проснись! – Над ним сидел Неумеха.

Сталкер попытался сесть, и в тот момент краем затуманенного глаза заметил черную высокую тень, застывшую за спиной Неумехи. Ту самую, из кошмара. Он дернулся, инстинктивно рванув голову вверх, и, к своему удивлению, увидел лишь пустоту и пляшущие отсветы огня на ржавых балках. Почудилось. Порождение стресса, переутомления и страха. От кошмара остался лишь противный медный привкус во рту и ледяная тяжесть в кармане, где пальцы сами сжали грузик.

– Отдохнул? Дело есть.

Сталкер медленно провел рукой по лицу, счищая остатки сна и липкий пот.

– Что такое? – Голос бродяги прозвучал хрипло, как скрип ржавой шестерни.

– Насчет Крота.

– Я же уже сказал, что не видел…

– Да послушай ты сперва. Помощь нужна. Ты же сталкер опытный. В Черной крепости даже побывал…

Сорока замер. Мозг, затуманенный сном, наконец-то шаг за шагом начал соображать.

– Помощь? – не понял он.

– Я тут все про Крота выяснял. И есть у меня идея, где он может быть. Поможешь, а? Буквально проверить пару мест. Сам я в одиночку туда не пойду. А вот с компанией – другое дело.

Он встряхнул баллончик, сделал пару вдохов.

Сталкер прокрутил услышанное в голове. Помочь? Положение у сталкера в ангаре диггеров было очень шатким, и в любой момент ему могли указать на дверь. Так что оказать хоть какую-то помощь – хороший шанс заслужить немного доверия. И в конце концов, этот парень еще ковырялся в ПДА Лазаря, где могли быть контакты Митяя или еще какие-то сведения.

– Чермет вернулся? – зачем-то спросил он.

– Нет. Так ты поможешь или нет?

Следопыт раздумывал недолго.

– Далеко идти?

Неумеха расплылся в довольной улыбке, поманил его за собой:

– Не очень. – Он сунул Сороке в руки потертый обрез. – Взял из сейфа шефа. Потом вернем.

– Зачем?

– Не помешает. Ты вроде умеешь стрелять. Так спокойнее.

Сталкер взял помповуху – кожух затвора был в липкой, застарелой грязи. Чужое оружие показалось непривычным и враждебным. Сорока мысленно выругался и с проклятиями вскочил с места. На ходу уточнил:

– Что искать будем? Крота вашего или что-то еще?

– Еще не знаю. Пошли.

Астматик резво закинул через плечо сумку и, не оглядываясь, рванул в распахнутый проем, где когда-то были ворота. В густые вечерние сумерки.

Они не пошли, а почти побежали, ноги вязли в рыжей густой жиже, брызги летели из-под ног. Шлаковая гора выросла перед ними, как только они вывернули из-за покосившихся стен ангара, – черный, неестественный курган, наваленный не руками людей, а самой Зоной. Это была не земля, а спрессованный хлам: рваные бампера, смятые кабины, балки, похожие на сгнившие ребра, и горы битого кирпича, скрепленные ржавой стружкой и высохшей грязью. Воздух здесь был гуще и едче, пахло окалиной и гарью. Где-то глубоко внутри груды с сухим треском искрила «разрядка», на мгновение озаряя синим светом изломанные тени. Ветер, гуляя между железных завалов, выл в пустых баках тонким, свистящим звуком, будто кто-то подавал сигнал.

Неумеха, не снижая темпа, рванул вправо, к подножию этой кучи, где под нависающей грудой металлолома зияло черное нутро – сырой провал. С неровных краев ржавого листа и бетонных плит осыпалась земля, и вход напоминал пещеру зверя. Оттуда тянуло могильным холодом и сладковато-кислым душком тления. Пахло смертью.

– Пришли, – сипло выдохнул Неумеха, сделав вдох через ингалятор, и уперся руками в колени, переводя дух. – Раскоп. Ну, один из. Только брошенный.

Он обернулся к Сороке, указал на обрез:

– Постоишь на стреме? Я быстро.

– Туда? – следопыт скептически взглянул в провал.

– Да не боись, я ненадолго. Понадобишься – крикну.

И, не проронив больше ни слова, нырнул внутрь.

Тишина после ухода Неумехи оказалась обманчивой – ее тут же заполнили звуки, которых сталкер раньше не замечал. То сухой шелест чего-то ползущего по жести, то глухой стон где-то оседающего под собственной тяжестью железа. И ветер – он не выл, а словно выдыхал сквозь щели в груде, коротко и хрипло.

Сталкер прождал недолго. Он устало вжался спиной в холодную шершавую плиту, сжимая обрез. Пальцы его сами потянулись к грузику. Тяжелый привычный холод свинца хоть как-то возвращал к реальности. А в голове стучало: «Зачем я тут? Чего жду?»

Астматик вернулся через пару минут, вытирая грязную ладонь о штанину.

– Тихо? – выдохнул он, скорее утверждая, чем спрашивая.

– Пока что.

– Значит, уходим.

– И все? – не поверил сталкер, перехватив обрез. – Уже?

– Ты хочешь остаться? Что надо – я проверил. – В глазах Неумехи читалась твердая, мрачная уверенность.

Следопыт потоптался на месте, поежился от пробирающего до костей холода:

– И что там?

– Скажу после. Пошли.

Он тронулся с места, не дожидаясь Сороку, и тому ничего не оставалось, как последовать за его ссутулившейся спиной. Они зашагали прочь от могильного холода раскопа, по пути все сильнее углубляясь в лабиринт ржавых развалин. Сорока молчал, сжимая в кармане грузик. Эта торопливая безмолвная уверенность Неумехи была куда тревожнее паники.

Обогнув остов ржавого грузовика, сталкер заметил:

– Ангар в другой стороне.

– Заглянем еще в одно место. Тут рядом.

– Еще один заброшенный раскоп? – спросил следопыт.

Неумеха перешагнул через ржавую задвижку, ответил:

– Видел днем высокую надстройку к северу? Это старая баржа. К ней и пойдем.

Следопыт насупился, опустил обрез и уточнил:

– Не та ли это баржа, куда советовали не ходить?

– Она самая.

Сорока дернул копателя за рукав и остановился.

– Зачем? – потребовал он.

– Проверить.

– Что ты хочешь там проверить? Зачем меня взял? Ты и в одиночку мог до раскопа дойти.

Диггер отвел взгляд:

– Одному мне страшно было…

– Я никуда не пойду, если не скажешь мне – что мы ищем и куда ты меня ведешь, – твердо заявил следопыт.

Астматик помялся, потер ладонью шею и раскололся:

– Крот… В общем, уверен я, что в исчезновении сталкеров прыгун ни при чем.

– Ты же мне про Крота говорил? – не понял следопыт.

– Кроме Крота были и другие. Все твердят – мутант, мол. Но не сходится, понимаешь! Такое ощущение, что кто-то просто прикрывается этим прыгуном. Подставиться боится. Тебя позвал проверить одну гипотезу. И почти уверен уже, что мы двигаемся в нужном направлении.

Сорока сжал в кармане грузик, задумчиво спросил:

– Почему решил, что это не прыгун?

– Та пещера, куда мы ходили. Не раскоп это был, Сорока. А логово евоное. Прыгуна того. В «Костре» новость прочитал – с рассветом его охотники на мутантов зачистили, прогнали тварь. Вот и сходил проверить, нет ли чего в логове. – Неумеха развел руками. – Там – пусто. Ни костей, ни тряпок. Ничего человеческого. Значит, никого тот прыгун туда не утаскивал. Да и вообще – у него почерк другой.

Слова Неумехи, словно удар розгами, высекли в памяти сталкера две картины: обезглавленный Сморода в вагончике и растерзанный в собственной каморке Хандра. Прыгун и правда не прятал своих жертв. Он оставлял их на виду, как трофеи.

– Ладно, допустим, с прыгуном лажа. При чем тут баржа?

– Есть еще одна теория. Хочу ее проверить.

Следопыт недоверчиво прищурился, а Неумеха добавил:

– Да ты не переживай. Детектор аномалий у меня новый. Если что – взад сразу повернем.

На этих словах он развернулся и пошагал дальше.

Следопыт, не проронив ни слова, перехватил помповуху поудобнее и поплелся за ним следом.

Обогнув шлаковую гору, они нырнули в сплошную стену чахлого ядовитого подлеска. Стебли ломались под сапогами с сухим болезненным хрустом, будто кости, с листьев то и дело на плечи сыпалась липкая рыжая пыль. Воздух резко стал гуще, тяжелее, неподвижнее, словно пропитанный сладким и гниющим душком затхлости. И тут чаща расступилась. Следопыт увидел перед собой предупреждающую табличку: «СТОЙ! В ЭТОМ РАЙОНЕ – АНОМАЛИИ!» Рядом кто-то повесил старый противогаз.

Она возникла перед ними внезапно, как призрак, явившийся из рыжей мглы. Старая баржа. Когда-то, наверное, она была речным тружеником, но теперь это был просто ржавый остов, до конца своих дней вросший в топь. Ее корпус, покрытый язвами сквозной коррозии, кренился набок, словно в последнем, давно застывшем предсмертном поклоне. Стертые буквы названия на борту походили на шрамы. Палуба провалилась сразу в нескольких местах, зияя черными дырами. Ржавые леерные ограждения свисали причудливыми хрупкими гирляндами. От всей этой махины так и веяло леденящим укором – будто сама баржа осуждала Зону за свою бессмысленную гибель. Тишина вокруг нее была будто бы выжидающей, густой и тяжелой, как болотная жижа. Вокруг старой баржи сталкеры увидели предупреждающие таблички, которые в унисон говорили об опасности.

Неумеха выудил свой прибор, ударил по нему ладонью и запустил. Стекло экрана покрывала паутина трещин, но зеленый индикатор тускло вспыхнул. Неумеха постоял некоторое время, вглядываясь в показания, прежде чем сипло произнес:

– Вроде пока чисто.

Сорока топтался сзади, оглядывая полные ржавчины и гниющего дерева окрестности.

– Твои же говорили, тут аномалии. Я ничего не вижу, – не скрывая сомнений, проговорил он. Пальцы сами собой сжимали в кармане холодный грузик.

Молодой копатель зашелся в кашле, после чего ответил, не отрывая взгляда от прибора:

– «Красный мох». Чучело вчера у костра рассказывал.

– Что еще за «красный мох»?

– Не слыхал? Говорят, споры мясо до кости прожигают. Дрянь эта тут поросла, и никакой прибор ее не фиксирует. Вот только…

Он сделал шаг вперед, приближаясь к барже.

– Что «только»?

– Не видел я такого никогда, Сорока. И прибор молчит.

– Ни один прибор не может уловить все аномалии.

– Оно так, конечно, но что-то тут неправильно.

Неумеха постоял какое-то время, понаблюдал и решил:

– Жди здесь, я проверю, – с этими словами копатель взял из разгрузки противогаз.

Его сапог, уже готовый шагнуть на поляну, на мгновение замер, но потом все же опустился. Раздался негромкий, четкий и звонкий щелчок. Звук был сухим, металлическим и до жути знакомым. Все застыло. Наступила тишина, густая, звенящая, в которой было слышно лишь прерывистое свистящее дыхание Неумехи. И тут же справа, метрах в пяти, из-под груды водорослей и битого кирпича с оглушительным хлопком рванула растяжка. Не ослепительная вспышка, а тупой сокрушительный удар, вырвавший кусок топи и обдавший сталкеров мокрой грязью. Ударная волна заставила Сороку на миг ослепнуть и оглохнуть, и свинцовый грузик в кулаке внезапно стал ледяным, будто вобрав в себя весь окружающий холод.

Сорока откашлялся, выплевывая комья липкой вонючей тины, и инстинктивно рванул за собой Неумеху, тут же заваливаясь за ближайший ржавый бак.

– Жив? – его голос прозвучал глухо, будто из-под воды.

– Ага… – хрипло выдохнул тот, с силой тряся головой и пытаясь привести в норму заложенные уши. – Оглох, черт…

Сорока протер залитые грязью глаза, взгляд его упал на воронку, дымящуюся в десяти метрах от них.

– Растяжка, – прошипел он, сжимая обрез. – Зачем она тут?

Неумеха, все еще давясь кашлем, лишь вытаращил на него глаза:

– А я знаю? Может, бандиты… Может, еще кто. Говорю я, нечисто тут что-то.

– Может, и не надо туда лезть?! – прошипел Сорока.

Неумеха отряхнул свои штаны, и тут бахнуло снова.

Свист пули, резкий и короткий, и звонкий удар о металл бака в сантиметре от головы сталкера прозвучали одновременно. Ржавая стенка с противным визгом звякнула, и на ней появился свежий серебристый шрам.

Выстрел был сделан со стороны баржи.

– Это что? – не сразу сообразил Неумеха.

– Это стрельба! Ложись!

Второй выстрел просвистел где-то совсем рядом. Почти у самой макушки астматика, едва не задев капюшон.

Сталкер припал к земле, повалив за собой Неумеху.

Больше они не говорили. Они лежали, вжавшись в лужу. Холодная ржавая вода заливалась за воротники, пропитывала одежду. Кто стрелял – было неизвестно. Но точно ясно было, что таинственный стрелок находится на старой барже. Он аккуратно и методично простреливал подступы к ней, не давая сталкерам поднять головы. Пули цокали по железу бака, с противным до жути визгом рикошетили, со шлепками всасывались в топь.

Сорока высунул ствол из-за укрытия и, не целясь, нажал на спуск в ответ. Отдача глухо ударила в плечо. Неумеха, как мог, поддержал его, выпустив в сторону баржи едва ли не всю обойму пистолета. Ответили сразу – били не то из ружья, не то из дробовика.

– Это еще кто?! – почти крикнул в ухо копателю Сорока.

На этих словах он перезарядил обрез и выстрелил снова.

Стреляли редко, экономя патроны. Просто палили куда-то в сторону баржи, а тем временем невидимый стрелок лупил в их укрытие. Иногда Сорока замечал вспышку в одном из проемов в барже, и тут же делал выстрел в ту сторону. Результата не было. Так они могли бы продолжать вечно – пока у кого-то из них не кончатся патроны. К несчастью, эта судьба скорее ожидала Сороку.

Он лежа вспорол коробку с боезапасом, посчитал. Всего семь зарядов. Потом – все.

– И я почти пуст. – Неумеха показал на пистолет.

– Валить надо, как стемнеет. Ползком. Мы у него как на ладони.

– Почему – у «него»? Откуда ты взял, что он один?

– По вспышкам. Стрелок один.

– Бандит? – прошипел Неумеха.

– А я почем знаю? – вырвалось у бродяги.

Уйти было нельзя, но и продвинуться никак. Бой быстро свелся к простому обмену выстрелами: не видя друг друга, они продолжали палить в неизвестность. Тратили патроны. Ждали чуда. Только в Рыжих топях чудес не бывает.

– Я помощь вызвал, – прохрипел Неумеха, лежа в луже.

– А?

– Черканул нашим. Скинул метку.

Очередная пуля, сорвав кусок ржавчины с бака, звонко шлепнулась в воду у самого локтя Сороки. Он инстинктивно дернулся, как змея, прижимаясь еще сильнее к земле. Ответный выстрел был уже чисто механическим действием – высунул свой ствол, нажал спуск, отдернул обратно. Второй патрон. Четвертый… В барже зияло несколько темных проемов, и с каждым выстрелом вспышка появлялась в новом. Стрелок перемещался, пользуясь своим преимуществом.

– Долго еще твои? – сипло спросил Сорока, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Рыжие топи постепенно теряли цвет и сливались с грязно-серым низким небом.

– А я знаю? – Неумеха снова зашелся в кашле, пытаясь протереть затвор пистолета мокрым рукавом. – Сказал, где мы… и что по нам стреляют…

– Так проверь ответ!

Из баржи ударили сразу два выстрела подряд. Первый разнес вдребезги старую бутылку, валявшуюся в паре метров. Второй ударил в бак, пробив его насквозь. Из дыры с шипением хлынула черная густая маслянистая жижа.

На этот раз стрелок засветился-таки, и сталкер сразу же выстрелил в том направлении. Так же – сразу два раза.

Неумеха заерзал, лежа в луже, выругался:

– Батарея… твою мать, батарея села! Дай свой ПДА, а?

– Попал, – одними губами сказал следопыт.

– А? – оживился Неумеха. – В смысле?

– Кажется попал, – сказал Сорока, пытаясь разглядеть баржу. – Не знаю, не уверен…

Копатель оживился, подполз ближе и поднял голову.

– Ты серьезно? – сказал он едва ли не в ухо.

Сорока не ответил. Трясущимися от холода и стресса руками отшвырнул горячую гильзу и перезарядил обрез.

Астматик воспрял, немного приподнялся.

– Пойдем добьем! – решительно позвал он.

– Головой ударился? Что с помощью?!

Сорока грубо подтянул его за куртку обратно.

– Сам же сказал – он там один.

– Я могу ошибаться!

– Я сейчас!

– Стой!

Молодой копатель не послушал. Встал в полный рост и побежал в сторону баржи, размахивая пистолетом.

«Еще бы „ура“ закричал, идиот!» – подумал бродяга.

Сорока остался ждать, вжавшись в холодную жижу. Время растянулось, стало липким и тягучим, как сама топь. Тело заныло от неподвижности, мокрая одежда леденила кожу. Мысли крутились вокруг одного: «Дурак, горячий дурак, да и я, в сущности, такой же!» Он уже представлял, как из темноты к нему выползает бледный раненый Неумеха или не выползает вовсе.

Внезапно его раздумья прервал приглушенный, как из-под земли, одинокий пистолетный выстрел. Сорока замер, тут же вжался в грунт. Затем, через пару секунд, прозвучало еще два. Коротких, отрывистых, будто ставящих точку. И снова – тишина.

– Эй, Неумеха! – позвал он в пустоту.

В ответ – ничего.

«Проклятье!» – выругался про себя сталкер.

Плюнув, он сжал обрез и рванулся с места.

Не было никакого плана, только слепая злость на себя и этот проклятый ржавый остов. Он бежал, не пригибаясь, по щиколотку в жиже, ожидая удара пули, но выстрелов не было. Только хлюпали сапоги да бешено стучало сердце. Так он и влетел в зияющую черную дыру в корме баржи и едва не поскользнулся на оторванном листе обшивки.

Внутри его встретил не мрак, а тусклый дрожащий свет от керосиновой лампы, подвешенной к балке. Он отбрасывал уродливые пляшущие тени, выхватывая из тьмы ржавые переборки, груды тряпья и покореженные остатки механизмов. Воздух был спертым, с запахом чада от лампы и примесью чего-то сладкого, металлического. И в центре этого освещенного круга неподвижно, спиной к нему, стоял Неумеха:

– Эй, ты чего тут? – позвал его следопыт.

Пальцы до боли сжали обрез. Он не спеша двинулся вперед.

Неумеха едва слышно, но злобно твердил:

– Тварь, паскуда, гнида!

– Эй, ты чего? – снова окликнул его следопыт.

Сталкер бросил взгляд вокруг, и его желудок сжался в комок. Это было не просто чье-то тайное убежище. Это была бойня. Рядом с матрасом стоял грубо сколоченный стол. На нем, возле керосиновой лампы, что еще горела, лежали инструменты – но не слесарные, как в ангаре копателей, а те самые – с тупыми, как в фильмах ужасов, лезвиями ножи и ржавые щипцы. Но страшнее были банки. Стеклянные, разного размера, аккуратно расставленные на полке. В мутной жидкости плавало нечто, от чего взгляд сразу же непроизвольно отскакивал в животной панике: чьи-то давно почерневшие пальцы, кусок кожи с татуировкой, что-то длинное и багровое, похожее на мышечную ткань. Воздух звенел тут не только от аномалии, но и от немого ужаса, исходящего ото всех этих «экспонатов».

Грузик в кармане резко нагрелся. Впился в плоть.

– Что здесь… какого хрена тут… Неумеха! – выдал сталкер.

И лишь приблизившись вплотную, он увидел, что прямо перед молодым диггером на полу в луже своей крови лежала знакомая фигура. Это был Чучело.

Тело его, казавшееся таким мощным в бронежилете, теперь было просто грудой тряпья и плоти, брошенной на пол. Грязный комбинезон промок насквозь, но не от болотной воды – темная, почти черная лужа медленно расползалась под ним. Он дышал, но это не было дыханием – это были короткие, хриплые всхлипы, будто внутри него рвали мокрую бумагу.

– Чучело? – изумился бродяга, не понимая, что видит.

Голова того беспомощно откинулась, обнажив шею, на которой вздулись жилы. На груди в грязном камуфляже – три свежие окровавленные дыры.

Неумеха повернулся к бродяге. Взгляд стеклянный.

– Это он… все это время это был он! Тварь!

– Кто, что…

– Он убил Крота и других! Он их… на органы! Органы их продавал, скотина!

В глазах потемнело, а в ушах зазвенело.

– На органы! Паскуда! Тварь! – выпалил Неумеха.

Развернулся и снова нажал на спуск, но патронов в обойме уже не было, и пистолет лишь щелкнул несколько раз.

Но этого было не нужно. Чучело уже был мертв.

Снаружи раздались голоса и чьи-то шаги. Вскоре к ним из тьмы выбежали двое – Скол и Тунец.