Кадр снят крупно, в упор, но будто исподтишка. Почти расколовшийся надвое красный череп, криво пришитый на серый щит, который больше похож на жестяную консервную банку. Все это прилеплено к сырой пропотевшей коричневой накидке. По ткани – размазанные, давно высохшие и почерневшие пятна. Не то кровь, не то мазут, не то все сразу. Череп смотрит пустыми глазницами прямо в кадр.

Снизу подпись: «Ваш хабар – наш хабар».

Земснаряд Червя

Червь швырнул на стойку промасленную тряпку – от нее тут же пополз тяжелый кислый дух машинного масла – и стал яростно скрести закопченное дно кружки обрывками стальной стружки – скрежет стоял такой, будто кружку скребли зубами.

– Погоди, он серьезно полез туда? Один? – спросил гость.

Торговец молча кивнул ему в ответ, продолжая скрести.

– И на что он рассчитывал?

– А что ему оставалось? – вопросом на вопрос ответил торгаш. – Других вариантов у него не было. Да и виза заканчивалась.

Хромой потрогал лицо через бинты, поморщился.

– Ожог? – поинтересовался торгаш.

Гость прохрипел что-то вроде «угу», и Червь предложил:

– Могу из запасов свежие бинты притащить.

– Обойдусь.

– Уверен? Твои уже насквозь отсыревшие. Давай смени…

– Сказал же, не надо, – отрезал хромой.

Червь пожал плечами, продолжил скрести:

– Ну, как знаешь.

Молчание повисло тяжелым пологом, и сквозь него прорвался мерзкий, тоскливый стук дождевых капель по ржавому железу крыши – тук-тук-тук, будто кто-то запертый по ту сторону земснаряда стучал тупым ножом по броне люка.

– Гостиница «Панас», – задумчиво протянул гость. – Что-то о ней слышал. Но так, мимолетно.

Торгаш замер, со стуком поставил кружку:

– Известное дело, популярность их растет. Бандюки хоть и выродки те еще, но раскрутить свой бизнес умеют, это правда. И нужно отдать должное – подход к клиентам у них деловой, черт возьми. Да и, кто бы что ни говорил, за порядком они следят. Не то что ваш брат сталкер, – фыркнул он, поморщившись.

Хромой задумался, помотал головой:

– Если так, чего же они такой карантин допустили?

Червь криво улыбнулся, обнажая желтые зубы:

– Карантин… Ты что, правда поверил в эту лапшу? Шляпа же для лохов. Так, для отвода глаз. Все куда замудренее…

* * *

Несколькими сутками ранее

Начало дня

Сорока полз, уткнувшись лицом в заплесневелую склизкую прохладу металла, а ржавая труба, словно кишечник, сжималась все теснее, выдавливая из него пот, и дышала на него затхлой, спертой сыростью.

Сталкер уже был в Черной крепости. Он понял это сразу, с первых же секунд. Почуял это каждой клеткой своего тела, как только труба пересекла границу внешнего мира и бандитского логова. Внутри у него все сжалось.

Ржавый тоннель оглушительно гудел, вбирая в себя всю жизнь, что кипела под ним, перемалывая ее в один давящий гул. Сорока полз на четвереньках, прилипая к холодному металлу, а снизу из-за тонких перегородок из шифера и фанеры до него доносились обрывки чужих существований.

Воздух густел, пропитываясь гарью дешевого табака и чем-то кислым, а сквозь монотонный звон в ушах и тяжелое свистящее дыхание начали пробиваться звуки – глухой гул голосов где-то впереди, лязг железа, чей-то приглушенный смех, и над всем этим – прерывистый стук, будто кто-то методично бил костяшками пальцев по жести.

В боку трубы зияла рваная дыра – след давней коррозии или чьего-то неудачного ремонта. Свет из нее бил так ослепительно, что сталкер невольно прищурился. Он замер, затаив дыхание, и рискнул бросить взгляд вниз.

Прямо под ним, как муравейник в разрезе, открылся тот самый отель «Панас». Не единое помещение – лабиринт из грубо сколоченных перегородок, фанерных клетушек и отгороженных рваными брезентами углов. Клетушки. В каждой – своя судьба, вывернутая наизнанку.

В одной, заляпанной жирными пятнами, мужик с давно обвисшим серым лицом тупо бубнил что-то в стену:

– …Достали уже… Всю душу из нас вытрясли. А мы что? Мы им ничего сделать не можем! Нет уже никакой веры. Тут, в этих топях, даже надежда заржавела…

Рядом на ящике из-под патронов его напарник, обмотанный грязными бинтами, молча и методично чистил затвор автомата, как будто счищая с металла собственную усталость.

Чуть дальше – приглушенный стон, скрип придавленных пружин койки, влажные шлепки плоти о плоть:

– …Да… выжми меня уже, дорогой… да… давай! – стонал женский голос, сонный и усталый одновременно.

Из-за брезента доносилось тяжелое сопенье и чавканье.

Из следующей щели тянуло едким дымом махорки и вонью перегоревшего транзистора. Там в сизом мареве двое, почти сцепившись, шипели друг на друга.

– Я из-за тебя костюм заложил! Ты мне что сказал?! Где теперь мои деньги, гад? Я не буду ждать, сдам тебя бандитам, и пусть они уже разбираются!

Один ткнул пальцем в грудь другого, тот отшатнулся, задев плечом гирлянду гильз, висящую на гвозде. Металл упал, звякнул тоскливо и безнадежно.

Еще в одной клетушке кто-то громко закашлял, потянулся к тумбочке, хрипло позвал:

– Там в ящике лекарство. Посмотри…

Сорока отполз от дыры, сердце колотилось где-то в горле. Он пополз дальше, и труба вывела его прямиком в весьма обширное сумрачное пространство главного ангара Рембазы.

Здесь был уже не «Панас», а сердце Черной крепости. И даже воздух гудел иным, низким гулом – не отчаянием, а какой-то напряженной, ржавой жизнью бандитского логова.

Самое примечательное – откуда-то из динамика прямо в ангар лилась музыка. Негромко. Что-то из классики. Скрипка, и с ней – фортепьяно.

Прямо под трубой у сложенных в пирамиду ящиков три бандита в засаленных комбинезонах о чем-то яро спорили, перекидываясь в карты. Что примечательно – у всех лица были скрыты масками и респираторами.

– Я вот что думаю, пацаны. Мамонт совсем плох. Дня ж три, а то и четыре в люди не выходил…

Говорили они тихо, шептались между собой.

Один, в пятнистом камуфляже, с силой швырнул карту на ящик:

– Козырь!

Другой тяжело вздохнул, сгреб карты себе и добавил:

– Чую, Яга подсиживает. Старшим себя возомнил. Парни из охраны давно шепчутся, что он корону на себя примеряет.

– Тише вы, не здесь, – шикнул на них третий.

– Да говорю тебе – Яга на место бугра метит. Хитрый…

Второй, что взял карты, хрипло кашлянул, стянул маску с лица и потянулся за плоской флягой:

– К черту этот масочный режим, сушняк гложет.

У дальней стены, где из ржавой бочки валил едкий черный дым, грелись у импровизированного костра еще люди. И один, молодой, в респираторе, с лихорадочным блеском в глазах с остервенением точил о точильный камень кривой нож. Искры с шипением разлетались в полумрак, оставляли на его куртке черные точки. Рядом старый бандит, с облезлой шеей, в шрамах и порезах, как на топографической карте былых разборок, молча и сосредоточенно набивал обоймы, пальцы его двигались лихо и машинально – дело привычное, делал это тысячу раз.

– Давно Вишня не появлялся, – заметил один из них. – Он с прошлого раза как взял партию, так тишина…

– Это который диггерам «винты» толкает? – спросил его другой.

– Ага. Уже неделю ни слуху ни духу. Надо бы проведать.

У огромных, наглухо заваренных ворот на расширенном табурете сидел часовой. Он не дремал, а замер в неестественной и напряженной позе, положив на колени обрез. Взгляд его был устремлен в щель между воротами, в узкую полоску рыжего ядовитого света снаружи. Он не мигал, будто врос в свое место и стал его частью.

Из-за угла, откуда пахло соляркой и металлической стружкой, донесся взрыв грубого смеха. Там, в тени брошенного с незапамятных времен ЗИЛ-130, покрытого ржавчиной, трое бандитов играли в «слабо». Один, рыжий и конопатый, пытался одной рукой удержать странный яркий предмет неясной формы, кричал: «Горячо!» Его напарник давился от смеха.

В самом центре, как броненосный идол, стоял остов уже давно сгнившего трактора «Беларусь» с сорванной кабиной и свежими следами сварки на раме – видимо, его разбирали на запчасти или пытались переделать во что-то. Возле него еще двое бандитов – вероятно, часовые – не спеша прогуливались по ангару, болтая между собой.

– Прикинь, вчера Брызговик на штраф напоролся! Бугор с него долю взял – за то, что масочный режим нарушил!

– Да иди ты, в натуре?

– Ага. Так и так, мол, нарушение карантинных мер.

– Дела… да скорей бы уже этот карантин прошел. Или, на худой конец, вакцина какая появилась. Надоело «резину» носить.

Они прошли дальше, и их разговоры постепенно затихли.

Это был не гарнизон, готовящийся к обороне. Это был муравейник, живущий своей привычной, грубой и циничной, но в то же время устоявшейся жизнью. Той, в которой хватало дела всем и каждому. Тут было место и скуке, и злобе, пьянству, даже похоти. Они не выглядели как орда – каждый был здесь со своей судьбой, втоптанной в грязь сапогами, со своей усталостью, вмятой в плечи тяжестью бронежилета.

Сорока затаился в своей ржавой утробе, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Под ним кипела настоящая жизнь. Пусть и не такая, о которой стоит грезить, но жизнь.

Впереди метрах в десяти мрак рассекал тусклый желтоватый прямоугольник света – то ли открытый люк, то ли снятая решетка. Сорока, превозмогая ноющую боль в спине, пополз к нему, вспоминая слова Лучины: труба должна была вывести его прямиком к каморке Хандры. Значит, это оно. Конец пути.

Сталкер натянул на лицо резину – противогаз Лучины в отличительном черном окрасе. Поверх его комбинезона надел и бандитский плащ.

Приблизившись к проему, Сорока убедился: Лучина не врал. Прямо под собой он увидел человека за верстаком.

Это был техник бандитов.

Хандра оказался тощим бородатым мужиком лет сорока, сгорбленным над верстаком в позе вечного просителя. На голове, несмотря на духоту в каморке, – засаленная вязаная шапка, на теле – рваная кофта, густо усыпанная окалиной и пятнами припоя. С переносицы съехали старые, в толстой оправе очки, одно стекло в которых было грубо заклеено изолентой. Но главное – его руки. Длинные, костлявые пальцы, вечно занятые кропотливой работой, двигались с судорожной, птичьей быстротой, будто жили собственной, отдельной от всего изможденного тела жизнью.

Его каморка напоминала берлогу затворника-самоучки, втиснутую в угол тракторной рембазы. Воздух был густым от запахов паяльной канифоли, старого масла и пыли, выжженной перегретым паяльником. Все пространство занимал верстак, собранный из ржавых ящиков и прочего хлама, что подвернулся под руку. Он был завален кучей каких-то микросхем, клубками проводов и инструментами. На стене висели пожелтевшие схемы, испещренные пометками шариковой ручкой, а с потолка свисали, как гирлянды, лампы и обрывки кабеля.

Хандра сразу почуял чужое присутствие. Спина его тут же заныла от внезапного холода, шевельнулось старое чутье, не обманывающее его даже в самые хреновые дни. Он поднял глаза и замер, уставившись на незваного гостя.

Примерно пару секунд длилось молчание. Хандра уже было открыл рот, как Сорока направил на него пистолет.

– Я бы не стал, – тихо сказал сталкер, целясь в техника.

Тот от неожиданности поднял руки, но кричать не стал.

– Там за дверью – охранник. Выстрелишь – и убьют нас обоих, – сохраняя спокойствие, тихо произнес он.

Сорока опустил пистолет, выдавил:

– Вот и давай еще поживем.

– Что тебе нужно? – прямо спросил бородатый.

Сорока шумно выдохнул, собираясь с мыслями:

– Если от Седого – я уже все сказал, не буду чинить ваше оружие… – начал было техник, но Сорока перебил:

– Я пришел по поводу сталкера Митяя.

Хандра изменился в лице, на миг застыл, точно статуя.

– Кто ты? – сухо спросил он.

– Это неважно. Я ищу этого сталкера, и мне известно, что ты с ним работал. Ответишь на вопросы – и я уйду, словно мы никогда не виделись. А если нет…

Хандра резко встал в полный рост, не отводя взгляда от сталкера:

– Встречное предложение! Я скажу все, что знаю, а ты поможешь мне сбежать отсюда. С тобой, по трубе. Идет?

Сорока слегка опешил от такого предложения:

– Зачем? – не понял он. – Ты же сам к бандитам ушел, нет?

Бородач поправил свои очки, замялся, пробурчал:

– Я… пришел сюда на заработки. Пахан – человек слова. А сейчас здесь нехорошее что-то происходит, меня не выпускают. Если он умер и придут другие… я не хочу быть их заложником, ясно?

Он скрестил руки на груди и веско заявил:

– Или так, или никак.

Сорока мысленно выругался, пригрозил:

– А если я просто спущусь и выбью из тебя показания?

– Тогда я заору так, что сюда вся крепость сбежится, – немедленно парировал Хандра. – Проверять будешь?

Где-то за импровизированной стеной, в другой каморке, прозвучал чей-то приглушенный смех.

Сталкер до боли сжал в кулаке грузик.

– Хорошо, выведу. Но сперва – ответы, – отрезал он.

Хандра довольно ухмыльнулся в бороду и нырнул куда-то под верстак. Вытащил оттуда зашпиленный заранее рюкзак и до упора затянул на нем лямки.

– Вот выйдем, и потом…

– Никаких «потом», – резко бросил ему Сорока. – Отвечай сейчас, или останешься тут навсегда.

Он ткнул в шеврон бандитов на своем плече:

– Хочешь звать своих – зови. Меня-то могут и не тронуть, а тебя замочат сразу.

Угроза подействовала. Хандра отпустил рюкзак и обмяк, будто из него выпустили воздух.

– Ну валяй, – выдохнул он другим, смиренным тоном.

Сорока облизнул пересохшие губы, собрался с мыслями:

– Заказ от Митяя… что ты для него делал?

– Перепаивал детектор.

Из соседнего отсека донесся влажный кашель, будто кто-то давился собственными легкими.

– Какой еще детектор?

– Древность. Видел такие желтые коробочки с антенной? Раньше по аномалиям сталкеры с ними шлялись. Нынче днем с огнем такие не найдешь. Кому оно надо…

Рука Сороки, сжимавшая пистолет, онемела от долгого напряжения.

– А Митяю он зачем? – спросил он.

Хандра беспомощно пожал плечами:

– А хрен его знает! Явился как-то ко мне, сует в руки древний «Енисей». Велел усилить да перешить. Я ему – так и так, мол, нужны редкие детали. Он кивнул. Через неделю мне в ангар залетает Сморода с полными торбами добра.

Сорока вспомнил слова диггера:

– Сморода сказал, Митяй и Вершинин что-то собирали…

– Это ты про ихнего ученого инженера? – Хандра бросил на сталкера короткий взгляд. – Ну было дело. Я же только пайкой занимался, а настройки, калибровка – это инженер ихний уже колдовал.

Сквозь техногенную вонь пробился затхлый сырой дух, пахнущий погребом и плесенью.

– И… получилось? – не удержался Сорока.

Хандра гордо вздернул подбородок.

– Я техник или кто? – обиделся он. – Ясное дело! Я тебе больше скажу – я и дубль собрал. Про запас.

– В смысле?

– Деталей с лихвой хватило. Митяй велел второй собрать и спрятать в тайнике. Я так и сделал.

Холодная капля конденсата упала Сороке за воротник, заставив вздрогнуть.

– И где он сейчас?

– Кто? Митяй или детектор? – ухмыльнулся техник. – Где сталкер, я без понятия. Скорее всего, мертв. А вот координаты тайника – у меня.

Хандра швырнул в рюкзак запасной паяльник.

– Погоди, – прервал его следопыт. – Ты сказал, Митяй скорее всего мертв? С чего?

Техник криво ухмыльнулся, почесал свою макушку.

– А ты не первый, кто его ищет. Прибегали уже ко мне…

– Кто? – сразу спросил Сорока.

– Лазарь со Смородой. Напуганные, глаза по пять копеек. Кто-то их напряг конкретно, бабки сулил, чтобы Митяя сдали. И мне тоже предложили.

Сорока пригнулся ниже.

– И?

– Бабки были хорошие, я сдал, – констатировал Хандра.

И в тот же миг из темного угла, откуда тянуло сыростью старого коллектора, выскочила тень. Длинная, угловатая, еще и неестественно быстрая. Не зверь – порождение самой ржавой тьмы. Прыгун. Он не рычал – воздух разрезал лишь короткий свистящий хрип, и техника, словно подкошенного, швырнуло на верстак. Раздался глухой удар, треск ломаемых костей, и сразу же – противный мокрый чавк, будто рвали сырое мясо. Хандра лишь ахнул, коротко и безнадежно, и замолк навеки.

Сорока замер, вжавшись в склизкую ржавчину трубы. В горле встал ком, сердце колотилось где-то в висках, выбивая лишь один-единственный животный приказ: не шевелиться. Снизу доносились лишь те самые ужасные мокрые звуки да тяжелое сопение твари.

Когда наконец внизу воцарилась звенящая тишина, Сорока, затаив дыхание, высунулся из проема.

Хандра лежал на спине в черной луже, а его грудь и горло были разодраны в клочья. Глаза были открыты и застыли как бы в немом удивлении, глядя в потолок. А справа, в самом углу, зиял открытый канализационный лаз – черная пасть, откуда тянуло сыростью, сквозняком и страхом.

Мысли Сороки вихрем пронеслись в голове, животный страх подкреплялся в них холодным расчетом. И бродяга уже собирался уйти в обратном направлении, как в его сознании щелкнуло. ПДА Хандры. Перед смертью техник успел обмолвиться, что координаты так называемого тайника Митяя у него. А значит, вернуться назад – это потерять единственную зацепку. А рискнуть и спуститься – оказаться под угрозой вообще не вернуться.

Сдавленно выдохнув, Сорока бесшумно соскользнул вниз, ступив на липкий, пропитанный кровью пол, стараясь не смотреть на то, что осталось от Хандры. Пальцы, скользкие от пота, нашарили в нагрудном кармане техника холодный прямоугольный контур ПДА.

И в ту же секунду в затылок уперся холодный стол.

– Руки покажи, – прозвучал за спиной глухой, какой-то безразличный голос. – Медленно. Ну-ка, отойди в сторону.

Внутри у Сороки все сжалось в ледяной свинцовый ком.

Мозг пронзила предательская ясная мысль: «Ну вот, все, приехали…»

Паника, острая, тошнотворная, ударила в виски, требуя дернуться, рвануться, но тело, выдрессированное Зоной, уже само подчинилось – руки медленно поплыли вверх.

Сзади послышались тяжелые, уверенные шаги, и в проем двери мелькнула вторая тень – повыше.

– Что тут за шум? – раздался хриплый резкий голос.

Сорока, не дыша, медленно развернулся.

Перед ним стоял в стельку пьяный бандит в засаленном черно-коричневом комбинезоне, едва удерживая пистолет.

А в дверях, опираясь на косяк, возник второй – худой, в черном советском противогазе. Его ствол смотрел в пол, на плече у него – потрепанная оранжевая повязка.

Пьяный, качаясь, выпалил:

– Я д-диверсанта п-пойм-л-л.

Худой скосил на него взгляд, шагнул вперед:

– Какого?

– Д-диверсанта, – еле выговорил пьяный.

Он качнулся, едва не падая, а вошедший резким движением выхватил у него из рук пистолет.

– Белку поймал, что ли? Это ж Лучина! И какого хрена ты без маски? Давно не штрафовали?

Отпихнув пьяного, он уставился на Сороку:

– Ты чего тут топчешься? Давно с обхода… ох, ёклмн!

Взгляд скользнул по растерзанному телу Хандры.

Напряженную тишину разрезало короткое шипение, как если бы где-то в соседней каморке выпустили пар.

– Твою ж мать… – прохрипел бандит, оглядывая кровавый беспорядок. – Что здесь произошло?

Сорока стоял не шелохнувшись. Накидка и маска пока работали. Но сейчас дрогнет голос – и все.

Мысли метались в поисках выхода из ситуации.

– Э-это он е-го убил. – Пьяный ткнул в Сороку грязным исцарапанным пальцем. – Я с-слышал…

– Сенька, захлопнись и маску напяль, я сказал! – резко оборвал его худой. – Слепой, что ли? Видно же, что зверюга постаралась! Видел, куда тварь подевалась?

Сорока молча кивнул на зияющий люк. Бандит понятливо хмыкнул:

– Ну… ясно. Надо пахану доложить.

Он потянулся за рацией, взгляд его упал на ПДА в руках Сороки:

– Это че, Хандры? Давай сюда, бугру отдам.

Коммуникатор перекочевал в его руки. Бандит постоял, задумчиво повертел его, глядя на труп.

– Нельзя шум поднимать. Гостей распугаем, побегут, как тараканы по кухне. Все, кончился техник. Скажем шефу, пусть с этим сам разбирается. Сенька, стой у входа и никого не пускай!

Пьяный запнулся, вылупил на него глаза:

– К-как – я?

Худой бандит всучил ему в руки обрез и процедил:

– Вот! Увидишь тварь – пали по ней! Стоять тут, чтобы ни шороха. Понял, баклан? И маску надень быстро!

Пьяный что-то пробурчал в ответ, беспомощно обхватив тяжелое оружие. Потянулся за висящим на шее респиратором.

Худой развернулся к Сороке, схватил его за рукав, и тот даже сообразить не успел, как бандит потащил его за собой.

– Лучина, давай за мной. Там Щебень сказал, разговор с глазу на глаз есть.

Он не ждал ответа, просто тянул за собой, и Сорока, все еще оглушенный произошедшим, покорно плелся следом, тяжко ощущая, как под маской волнами накатывает тошнота от смеси запахов крови, мазута и собственного страха.

Они миновали пару контейнеров, прошли прямо под низко свисающей балкой, от которой тянуло сыростью и сталью, и худой прошмыгнул к покореженной двери, над которой ярко и как-то зловеще мерцала лампа аварийного освещения. Сорока даже не успел сообразить, как оказался не просто в логове врага – он попал в самый ее эпицентр. Худой резко распахнул дверь и буквально втолкнул Сороку внутрь.

Воздух здесь был густым, спертым, пропитанным таким тяжелым смрадом, что сдавливало легкие. Под низким потолком тускло коптили две лампы, отбрасывая на стены пляшущие уродливые тени. В центре – несколько столов, сбитых из ящиков и обломанных досок. А за ними на общих скамьях сидели люди. Не меньше десятка. И это не пьяная гульба – это сборище затравленных волков.

Все они были при оружии. Автоматы, дробовики стояли прислоненными к столам или висели на ремнях. Вместо лиц – противогазы. Кто-то молча, с остервенением точил нож о точильный брусок, скрежеща металлом по камню. А кто-то негромко хрипло матерился, с силой сжимая в руке еще полную бутылку с золотистой жидкостью. Разговоров не было – лишь гулкое напряженное молчание, изредка прерываемое или хриплым кашлем, или звонким стуком опустошенной стопки по дереву. Что примечательно, несмотря на единую символику в виде красного черепа на сером щите, у каждого на плече была повязка. У кого оранжевая, как у сталкера, у кого зеленая или же черная.

Худой впихнул следопыта в комнату:

– Щебень тут? Я Лучину привел.

Кто-то тихо прохрипел ему из темноты:

– Проходи, Колун, и ты, малой, тоже. Дверь закройте!

За спиной Сороки противно скрипнуло. Лязгнул засов.

Все. Единственный выход был отрезан.

– Проблемы. Мутант проник. – Колун показал ПДА. – Хандра кончился. А тут что еще за собрание?

– Тс-с-с! – шикнул на него кто-то. – Тихо ты, щас Фара говорить будет.

– Там Хандру на куски…

– Завали, падло! – прохрипели. – Тут дела поважней!

Взгляды присутствующих обратились на приземистую фигуру у сбитого наспех прилавка, сколоченного из ржавых ящиков под патроны, сетчатой перегородки и листов жести. Здесь, судя по всему, обитал местный торгаш, и обустроил он себе все с намеком на постоянство. За его спиной на полках в строгом, почти ритуальном порядке, был разложен его нехитрый, но жизненно важный для обитателей и гостей Черной крепости товар. Над головой была табличка с надписью: «Есть хабар – пойдет базар».

Сам владелец лавки был плотно сбитым приземистым мужиком. На нем был длинный коричневый плащ неясного происхождения – видавший виды, в пятнах, потертый до дыр. Его лицо скрывала плотная черная балаклава, а поверх – советский респиратор семидесятых годов. Его цепкие и быстрые глаза с ходу оценивали платежеспособность клиентов всех мастей.

Ближе всего к нему стоял высокий, крепко сложенный мужчина в черном плаще. Руки сложены на груди. Как и у остальных – лицо скрыто противогазом.

– Тишина! – обратился он к людям. – Фара, говори!

Торгаш постучал грязным ногтем по столешнице:

– Короче, я сразу смекнул, что с паханом нечисто. Утром ко мне Яга приперся. Моей поддержки просит, чтоб признал я его как смотрителя нового. Бабла обещал… Такая вот хренотень.

Толпа зашепталась, забурлила.

Кто-то из бандитов съязвил:

– Король умер – да здравствует король?

Фара чуть повысил тон, стараясь, чтобы его слышали:

– Я ответа пока не дал. Сказал – подумаю.

Кто-то из толпы спросил у него:

– Как Мамонт умер? Болезнь скосила или?..

Кто-то из толпы ему тут же ответил:

– Какая болезнь? Ты еще не понял? Нет никакой заразы! Олесь Яга все придумал, чтобы правду скрыть!

– С чего взял? – не унимался первый.

– Три дня бугра не видели! С тех пор как карантин ввели!

– Доктор видел! Эй, Витамин, давай рассказывай!

Взгляды уперлись в бледнолицего пучеглазого мужика у стола.

– Не видел… – пробормотал он. – Яга запретил. Только и спросил, какие лекарства нужны да как ухаживать.

Толпа загудела:

– И какого молчал?

– Мне приказали – я и молчал.

Люди зашептались – не тихим испуганным шепотом, а низким зловещим гулом, будто рой разъяренных шершней. Эти мужики, видавшие виды, с каменными лицами и цепкими взглядами, посматривали друг на друга, пальцы их непроизвольно ложились на холодный металл прикладов и рукояток. Фигуры в засаленных камуфляжах и черных плащах шевельнулись, сдвигаясь плотнее, ощутимо напряглись плечи под бронежилетами.

– Переворот, – это слово эхом отозвалось в помещении.

Его подхватили сперва одни, потом другие, словно бы осмысливая его и находя в нем иное значение.

Напряжение росло и вот-вот должно было достичь пика.

Сорока, почуяв нарастающую волну агрессии, сам того не осознавая, инстинктивно отступил на шаг назад, забившись в тень между двумя здоровенными бандитами, опустил голову и замер, стараясь слиться с ржавой стеной, стать невидимым, просто еще одним пятном в этой мрачной картине. Помогал его маскировке и масочный режим. Все как один боевики носили противогазы и респираторы. Сталкер буквально слился с ними.

Гул нарастал, густея, как болотная жижа, пробился над скрежетом зубов и лязгом затворов. Слышались уже не фразы, а рычащие их обрывки, полные спертой злобы и щемящей до жути подозрительности.

Бандит в плаще с силой провел гаечным ключом по стали, и оглушительный лязг на секунду прорезал гул.

– Тихо! Давайте думать, решать, а не базар устраивать!

– Если Олесь Яга получит поддержку «Штаба» – амба…

– Не получит, – отрезал бандит с гаечным ключом, и в его голосе зазвенела сталь. – Не успеет.

Он с силой чиркал зажигалкой – видимо, на нервах.

– Фара, ты что скажешь? – спросил у торговца.

Тот нервно поскоблил ногтем столешницу:

– Скажу прямо – я на своем месте, что при Мамонте, что при Яге или ком другом. Но скажу в цвет – Олесь зарвался. Нос по ветру держал – это да. Но в тузы метит, а сил не хватает. Раз ко мне приходил, значит, сомневается.

Говорить стали тише, но от этого слова стали весомее и опаснее, как занесенный нож. Из толпы кто-то выдохнул – мол, надо разобраться с проблемой. Радикально. Быстро. Один бандит так и вовсе, щуря подслеповатые глаза, недвусмысленно прохрипел:

– Верно. Нет человека – нет проблем.

Кто-то швырнул окурок на пол и с размаху втоптал его в грязный пол.

– Так тоже нельзя! Не по понятиям!

– А как по-твоему, умник? Нас здесь, как крыс, заперли! Решили все за нашими спинами! А что, если Мамонта грохнули?

Напряжение сгущалось, вися в воздухе едким смрадом пота. Одни уже нашаривали пальцами спусковые крючки, готовые здесь и сейчас двинуть к узурпатору, другие же молча пялились в пол, сомневаясь. Но так или иначе, Сорока же четко понимал: он попал туда, где не следует быть. Сам того не ведая, он оказался в эпицентре кровавой разборки. И хотя в решении еще не было единства, было ясно, что пахнет уже не просто бунтом. А резней.

Внезапно в дверь раздался тяжелый, глухой стук. Толпа мгновенно смолка.

Наступило звенящее, напряженное молчание, пока стук снова не повторился. Уже настойчивее.

Кто-то из бандитов сорвал с плеча автомат, прижал его к груди и прохрипел:

– Кабак сегодня закрыт!

Тишина была такой, что ее можно было резать ножом.

– Щебень там? – раздался из-за двери приглушенный голос.

Боевики отпрянули к противоположной стене. Сорока инстинктивно вжался в дальний угол, стараясь стать тенью. Одна рука вцепилась в холодную рукоять пистолета, а другая – в холодный грузик в кармане.

Бандит пристальным, тяжелым взглядом волка обвел всех присутствующих, будто выискивая предателя.

– Медник, ты? – бросил он в сторону двери.

Ответ последовал немедленно:

– Я. Щебень, что у вас там происходит?

Слева от себя Сорока уловил тихий шепот:

– Медник… Ягин шакал! Так и знал, что он дневальный у беспредельщика!

Сорока сглотнул ком в горле, вжавшись в стену. Ноги подкашивались. В сущности, и руки тряслись тоже.

Бандит в плаще, известный как Щебень, громко бросил:

– Да так, тусуемся, кумекаем о том да о сем.

– Выходи. Олесь зовет.

Ближайший бандит справа от Сороки сгреб со стола пачку патронов и начал судорожно запихивать ее в подсумок.

Бандит крикнул в ответ:

– Пусть сам придет, коли дело есть!

– Выходи.

– Медник, а что с паханом? Ну как Мамонт? Отошел?

Тишина затянулась ненадолго, и человек по ту сторону спокойным, холодным голосом ответил:

– Мамонт мертв.

Бандит напротив Сороки сорвал с головы резину и с яростью вытер рукавом потный лоб.

– Вот как? – язвительно протянул Щебень. – А мы тут уже в курсе. Скажи, на кой черт вы нас заперли под предлогом карантина? Будешь дальше врать о заразе?

Некий Медник стоял прямо за дверью. Говорил громко, чтобы все присутствующие его слышали.

– Пришлось соврать для вашего же блага, чтобы паника не поднялась. Все это поддержали.

– Какой еще паники?

– Мамонта убили, Щебень. Прямо здесь, у всех на виду. В своем же кабинете. Скрыли – чтобы гости не разбежались кто куда, для сохранения «Панаса».

Кто-то из бандитов со злостью перезарядил обрез, громко щелкнув в пространство затвором.

– Кто его грохнул? – немедленно спросил Щебень.

За дверью на пару секунд воцарилась мертвая тишина. Словно задумались – расколоться или нет.

– Мутант, – прозвучало по ту сторону.

Сороку будто током ударило. Мутант. В голове все еще стояла жуткая картина – длинные конечности, свистящий хрип, мокрая кровавая дыра на месте горла Хандры. Прыгун. Значит, все это время тварь не просто шныряла по топям – она была тут и знала, как проникнуть в Черную крепость незамеченной.

Его пальцы сами собой сжали грузик так, что грани свинца впились в ладонь. Сперва Лазарь, потом Сморода, позже Хандра, и вот теперь глава бандитов – Мамонт. Эта тварь точно была не случайной угрозой, она была частью чего-то большего, частью заговора, в который Сорока теперь был втянут по уши.

Щебень нервно постучал пальцами о приклад автомата:

– А причем тут Яга?

– Не понял, – последовал немедленный ответ.

– Ты сказал, что меня зовет Олесь Яга. Он тут при чем?

– Его бугром поставили. На место Мамонта.

Бандит у стены отвернулся и с силой плюнул, будто хотел смыть со рта вкус предательства.

– И кто это решил-то, Медник? – ухмыльнулся Щебень. – А не сам ли Олесь себя назначил?

– Это общее решение, глав каждой банды…

– Брешешь! – резко оборвал его Щебень. – С какого перепуга? Никто из нас не в курсе! И где они? Ни одного бугра на базе нет, и связи третий день нету!

Сорока мельком глянул на свой ПДА. К его ужасу, на белом экране горела надпись: «НЕТ СИГНАЛА».

Подобного он не видел даже в самых гиблых местах Зоны.

Человек по кличке Медник продолжил за дверью:

– Главарей спешно вызвали на совещание. А сигналы мы глушим. Чтобы паники не было, пока все не решится.

– Врешь. Как они тогда Ягу поставили, если связи нет!

Свет на мгновение моргнул, Сорока невольно вздрогнул.

– Щебень, Олесь уже получил одобрение «Штаба». Он теперь главный, нравится тебе это или нет.

Снаружи, за дверью, было слишком тихо. Но за толстым металлом и сквозь гул собственного сердца Сорока уловил иные звуки. Не просто шаги одного Медника – это были сдавленный, низкий гул множества голосов, приглушенный шепот, едва слышный лязг приклада о металлическую скобу, скрип ремней амуниции. Там, в темноте, кто-то тяжело и нервно переминался с ноги на ногу, а другой с силой, будто вытирая пот со лба, провел рукавом по козырьку шлема. Это была не просто беседа – за ней шла тихая и слаженная подготовка. За дверью стоял не один человек. Там к этому моменту собрался уже целый отряд.

Воздух сгустился до предела. Медник добавил уже мягче и убедительнее:

– Новый пахан крови не хочет. Предлагает сдать стволы, разойтись по своим местам. Никого трогать не будут. Каждый из вас останется на своей должности без последствий. Фара, это и тебя касается.

Взгляд Сороки, скользя по грязному, заляпанному мазутом полу, выхватил в тени между ящиками с бракованными деталями знакомые на вид контуры – тяжелую ржавую решетку люка, вмурованную в бетон. Старая, грязная, она казалась такой же неотъемлемой частью обстановки, как и все остальное в этом месте.

Бандиты заворчали, зашептались, нервно переглянулись. Бунтарский пыл поугас, сменившись тягучей неуверенностью.

Медник сделал последнюю ставку:

– Не веришь – выйди, поговори с Олесем. Наедине.

Повисло напряженное молчание. Кто-то спросил:

– Пойдешь?

Щебень медленно обвел взглядом своих людей, читая в их глазах смесь злобы, страха и нерешительности. Воздух гудел от напряжения.

– Где гарантия, что меня не тронут? – спросил он.

Медник по ту сторону ответил:

– Люди, что с тобой. Думаешь, их обрадует твоя смерть? Еще раз говорю: пахан крови не хочет.

Эти слова убедили заговорщика, и он прохрипел:

– Значит, один на один?

– Один на один, – последовал ответ.

Щебень потоптался, оглядел бандитов, кивнул.

– Ладно, – сказал он, с ненавистью глядя на дверь. – Я схожу поговорю с ним. Если не вернусь через десять минут…

Кто-то из боевиков поудобнее взялся за автомат:

– В этом случае придем уже мы, – поддержал хриплый голос одного из бандитов.

На том и порешили.

Щебень тяжелой поступью направился к выходу. Дверь открылась, пропустила его и снова захлопнулась с глухим, даже зловещим щелчком.

Повисла тягучая неловкая пауза. Изредка ее нарушали то шепот, то неровное дыхание. Душно тут было, как в бане.

В гнетущей тишине, что последовала за уходом Щебня, кто-то из оставшихся бандитов, молодой парень с лихорадочно блестящими глазами, наклонился к своему соседу, спросил:

– Слушай, а если Щебня и вправду грохнут? Что тогда?

Сосед, старый бандит, не отрывая глаз от двери, хрипло выдохнул, пахнув перегаром и злобой:

– Тогда, парень, будем стрелять. До последнего патрона.

Кто-то тут же подхватил и отшутился:

– Хорошо хоть, патронов у нас хватает. Верно, Фара?

Взгляды повернулись к прилавку. Но торгаша там не было.

– Эй, а где Фара? Фара!

Слова повисли в спертом воздухе, и в эту самую секунду свет погас. Не моргнул, не затрепетал – он вырубился разом, абсолютно и бесповоротно, погрузив все в слепую, густую, даже давящую темень. На миг воцарилась шоковая, оглушительная и пугающая тишина, которую тут же разорвал дикий, животный напуганный вопль:

– Пацаны, атас!

И все завертелось. Снаружи что-то тяжелое и стальное с оглушительным лязгом уперлось в дверь, намертво блокируя и без того единственный выход. Кто-то тут же рванулся к ней, отчаянно дергая ручку – безуспешно, только металл застонал под напором.

И сквозь этот нарастающим гам – топот, ругань, чей-то сдавленный крик – послышались другие звуки. Тихие, ровные и аккуратные, методичные, как будто кто-то работал в полной темноте с удивительной уверенностью.

Это были негромкие хлопки глушителей, а за ними – мокрые, чавкающие звуки, будто кто-то бил сырым мясом по столу. Каждый такой «чвяк» тут же сопровождался коротким выдохом, хрипом, глухим стуком упавшего тела.

– Наверху! У них ПНВ! – успел кто-то прохрипеть в темноте, и тут же голос оборвался тем самым мокрым, до жути чавкающим звуком.

Сороку, прижатого к стене, слепая паника охватила уже не просто страхом, а ледяным ужасом. Он не видел ничего и не мог разобрать, что происходит. Только слышал и чувствовал, как вокруг него в тесноте люди спотыкаются, падают, тяжело толкают в спину, захлебываются в своей же крови. В какой-то момент сталкер сорвал с головы потную, мокрую резину. Легкие его наполнились спертым медным запахом свежей крови и едкой вонью разбуженного страха. Кто-то с силой толкнул его в спину, и он рухнул на колени, уткнувшись лицом в чью-то уже мокрую куртку. Руки скользили по отвратительному липкому теплому полу.

Он бесцеремонно сжал в кармане грузик, понимая: это не бой, а бойня. Не ад – но чистилище. Его инстинкты вовсю кричали, требовали куда-то бежать. Но куда?

И тут пальцы, скользнув по влажному полу, наткнулись на что-то холодное, ребристое и знакомое. Прутья. Люк. Та самая решетка, которую он отметил про себя. В этот момент словно сама Зона, усмехаясь, протянула ему единственную, но тонкую соломинку спасения.

Не думая, движимый слепым инстинктом выживания, он отшвырнул в сторону чье-то бездыханное тело, нащупал пальцами ржавые прутья и с силой, до хруста в суставах, дернул на себя. Решетка со скрежетом, но все же поддалась – видимо, годы коррозии сделали свое дело. Под ней открылась узкая пасть хода, откуда потянуло затхлым сквозняком.

Не раздумывая, Сорока нырнул в провал, в сырое и пахнущее плесенью ничто.