Глава 5

Мир мигнул.

Не как лампочка в подъезде, а как-то глубже, на самом нутре. Я еще чувствовал, как вибрирует щит, как жрет последние крохи резерва, как за спиной скулит какой-то первокурсник, которого я успел прикрыть. В ушах стоял звон от взрывов, в горле — привкус крови и той дряни, что я выгнал из себя за долю секунды до того, как все накрылось.

А потом — тишина.

Абсолютная, ватная, неживая.

Долю секунды назад я еще держал щит над собой и теми, кто оказался рядом. Чувствовал, как вибрирует граница купола, как трещат по швам мои внутренние резервы. Как рассыпается в пыль амулет Занозы разом отдавший все свои силы. В ушах звенело после взрывов, в легких стоял тот самый полупрозрачный дым, который я вытравил из крови за мгновение до того, как он сожрал мою магию.

А потом — тишина.

Не та, когда закладывает уши от перепада давления. Не та, когда оглушает взрывной волной. Абсолютная. Ватная. Такая, в которой собственное сердце начинаешь слышать как барабанную дробь.

Я стою на полу. Босиком. Сапоги, китель, штаны — все осталось там, на площади. Здесь я в одном теле, и тело это какое-то странное — легкое, почти невесомое, будто внутри вместо костей воздух. Шевелю пальцами. Шевелятся. Но без привычной инерции, без тяжести.

Помещение огромное.

Мой взгляд сначала цепляется за пол. Плиты из черного камня, отшлифованные до зеркального блеска. В них отражается то, что находится надо мной, — я сначала решил, что это небо. Черное небо с белыми звездами, неподвижными и крупными, как булыжники. Потом понимаю: потолок. Но потолок на высоте, которую даже трудно назвать высотой. Это скорее бесконечность, сведенная в купол пирамиды.

Стены уходят вверх, сужаясь. Сплошной камень без окон, без дверей, без каких-либо признаков входа или выхода. И на стенах — письмена. Не иероглифы в том смысле, к которому привыкли ученые нашего мира. Это знаки, которые движутся. Едва заметно, как змеи под водой. Я не могу их прочитать, но почему-то понимаю, что каждый из них значит. «Суд». «Весы». «Сердце». «Перо». «Истина». Слова складываются в предложения, а предложения — в истории, слишком большие для моего сознания.

В центре зала, прямо под тем местом, где сходились линии стен, стоит трон.

Оникс. Черный, с прожилками, которые вспыхивают золотом, когда я смотрю на них краем глаза, и гаснут, когда поворачиваю голову. Сам трон вырезан из одного куска — я не вижу стыков, швов, следов инструмента. Будто кто-то взял кусок тьмы, сжал его в ладони, и он принял такую форму. Спинка высокая, с ушами, с плавными изгибами, напоминающими женскую фигуру или, наоборот, расправленные крылья. Подлокотники — две длинные кости, сложенные крест-накрест. Я не знаю, чьи они. Не хочу знать.

На троне сидит главный по этому антуражу.

Я думал, что увижу монстра. Чудовище с голодными глазами и пастью, полной клыков. Потому что бог смерти, бог подземного мира, бог, который взвешивает сердца — ну какой у него может быть вид?

А он сидит и смотрит на меня, как старый учитель на провинившегося студента.

Тело человеческое. Идеальное — без лишних мышц, без жира, с длинными пальцами, которые сложены на колене. Кожа черная, как самая темная ночь, отливает теплым золотом в тех местах, куда падает свет от письмен на стенах. Широкие плечи, длинные руки. Ноги босые, ступни утопают в черном песке под троном, которого я раньше не замечал.

Но голова.

Голова шакала — того самого, который бегает по пустыням и разрывает могилы, если тела плохо закопаны. Но увеличенного до размера человеческой головы, с умными глазами и черепом, в котором чувствуется что-то древнее, выточенное из времени. Шерсть короткая, черная, с седыми волосками на скулах. Уши торчат вверх и чуть назад, как локаторы. Нос широкий, влажно блестит, хотя влаги здесь нет.

Глаза — золотые, как слитки, которые хранят в казне императора. Вертикальные зрачки, как у кошки или у змеи, и они смотрят на меня. Смотрят уже долго.

Я не знаю, сколько времени прошло с того момента, как я очутился здесь. Может, минута. Может, день. Внутри этих глаз нет привычных эмоций — ни злобы, ни радости, ни усталости. Только спокойствие. Такое спокойствие бывает у людей, которые уже все видели, все потеряли и все нашли. И которым больше некуда спешить.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Молчание затягивается.

Я должен бояться. Должен упасть на колени, ударить лбом в пол, просить пощады, объяснять, что я не нарочно, что я всего лишь человек, что у меня нет никакого права стоять перед богом и смотреть ему в глаза. Эти мысли сами собой рождаются у меня в голове, вызывая злобу.

Но я не боюсь.

Усталость перебивает страх. Тот самый выжигатель, который сожрал мою магию, но не сожрал меня. Щит, который я держал из последних сил, просто на голом упрямстве. Все это превратило страх в какую-то далекую, ненужную эмоцию. Как пытаться бояться дождя, когда ты уже промок до нитки.

Вместо страха — любопытство. Дурацкое, человеческое. Я разглядываю его, как экспонат, который никогда не увидишь в музее, как существо, которого не должно существовать, но оно существует.

Он молчит, и я молчу.

Кто должен заговорить первым в такой ситуации? Я понятия не имею. Может, бог ждет, что я открою рот и начну торговаться или оправдываться. Может, он проверяет, насколько силен мой позвоночник, потому как давление от него идет сильное. Может, ему просто нравится смотреть, как живое существо парится в его владениях.

Проходит еще какое-то время. Я перевожу взгляд на трон, на письмена, на песок, в котором утопают ступни Анубиса, на звезды в черном потолке. Пытаюсь понять, есть ли здесь воздух. Есть. Пахнет — пылью и чем-то сладковатым, вроде ладана, но без дыма. И немного железом. Может, кровь. А может, просто старый камень.

Потом бог подземного мира делает выдох. Едва заметный, только плечи опускаются на миллиметр. И начинает говорить.

Голос у него не такой, как я ожидал. Не низкий, не гулкий, не как у диктора в древних фильмах. Обычный мужской голос, чуть хрипловатый, с легкой картавостью, которая появляется у людей, если они в детстве не выговаривали «р». Не божественная торжественность, не траурная интонация. Просто разговор.

— Тысячи лет, — говорит он, — я наблюдал за тем, как умирают люди. Поодиночке, толпами, целыми мирами. И каждую смерть я видел. Не пропускал ни одной. Это моя работа.

Я молчу. Он говорит не для того, чтобы я отвечал.

— И за тысячи лет, — продолжает Анубис, — я редко видел, чтобы кто-то делал то, что сделал ты. Юный маг. Без артефактов. Без подготовки. Просто встал и накрыл тех, кто был рядом. Щит, который ты поставил, держался не на силе твоего дара. Твой дар сдох вместе с магией всех остальных. Он держался на том, что я называю «искра». Это когда существо отказывается умирать и отказывается дать умереть тем, кто за спиной. Такое бывает раз в несколько эпох. И почти всегда — это последнее действие умирающего.

Он делает паузу. Я все еще стою, не двигаясь. Босые ступни чувствуют холод песка.

— Но ты не умер, — добавляет Анубис. — Ты жив. Не знаю, чудо это или проклятие, но ты здесь. Не душой — тем, что между душой и телом. Эфемерная штука, ученые вашего мира называют ее «проводник». И пока ты здесь, я могу говорить с тобой как с равным. Не как с мертвым, не как с живым. Как с тем, кто сделал выбор.

Я открываю рот. Хочу сказать что-то вроде «и что» или «вообще не удивил». Но он поднимает руку — длинные пальцы, золотой браслет на запястье с мелкими письменами.

— Не перебивай, — говорит без злобы. Просто как факт. — Времени у нас не так много, как хотелось бы. В той реальности прошла всего пара секунд. Твое тело стоит на площади, щит схлопнулся, дыма почти не осталось. Рядом с тобой — несколько выживших. Остальные, которых ты не накрыл…

Он замолкает. Смотрит мимо меня, в пространство, и там, в черной пустоте между колоннами, начинают появляться тени.

Я вижу их. Десятки. Сотни, быть может тысяча. Они парят в воздухе, полупрозрачные, бесформенные, но в каждой я угадываю знакомые черты — я их всех видел на плацу. Они не двигаются. Не говорят. Просто парят в ожидании чего-то. Теней становится все больше, заполняют весь зал, и мне становится трудно дышать, хотя дышать здесь в принципе незачем.

— Они умерли, — говорит Анубис. — В тот самый момент, когда газ сожрал магию, а бомбы упали с неба. Ты спас тех, кто был за твоим щитом. Этих — не спас. Они в моем царстве. По закону, я должен отправить их на перерождение. Очистить память, разобрать на составляющие, разложить по новым телам. Таков порядок.

Он замолкает. Смотрит на меня.

— Но порядок можно нарушить, если есть кому за это заплатить.

— Заплатить чем? — спрашиваю я.

Голос хриплый, чужой. Откуда в этом «проводнике» берутся связки — не знаю. Но звук есть.

Анубис улыбается. У него это странно получается — из-за морды шакала улыбка выглядит хищной, но глаза остаются спокойными.

— Служением, — говорит он. — Ты станешь моим аватаром в мире живых. Не пророком, не жрецом. Аватаром. Частью моей воли, моим голосом, моими руками. Ты будешь нести веру в меня, строить храмы, восстанавливать то, что разрушили за века глупые люди. Если придется воевать за мои интересы — будешь воевать. Не геройствовать, не искать славы. Просто делать то, что я скажу.

— Порабощение? — спрашиваю прямо. Потому что лучше сразу прояснить.

Анубис качает головой. Уши шакала шевелятся.

— Нет. Я не порабощаю. У меня нет цели заковать тебя в цепи. Ты сохранишь свободу воли, сможешь жить своей жизнью, если она не будет противоречить задачам. Но когда я скажу «надо» — ты сделаешь. Без сомнений, без торговли. Таков договор.

— А взамен?

— А взамен, — он поворачивает голову в сторону теней, — я возвращаю их всех. Каждую душу из тех, что погибли на площади. Каждую — обратно в тело. Они будут жить. Дышать. Смеяться. Беситься на лекциях. Влюбляться. Стареть. И однажды, через много лет, они умрут своей смертью, и я их приму. Но не сейчас. Не так.

Я рассматриваю тени. Сколько их? Я не считаю. Слишком много.

А потом среди теней я вижу одну. Она отличается от других. Не прозрачная, не бесформенная. Яркая, почти живая, с четкими чертами лица. Девушка с копной черных волос, с родинкой под правым глазом, с тонкими пальцами, которые я помню, хотя никогда в этой жизни не держал их в своих.

Сестра.

— И ее, — говорю я. Не спрашиваю. Потому что знаю.

— Да, — подтверждает Анубис. — Твоя сестра. Умерла пятьсот лет назад. В той жизни, до твоего перерождения. Она ждала тебя здесь все это время. Добровольно. Не переродилась, не ушла в другие миры. Просто ждала. Такое бывает, когда связь между душами сильнее законов мироздания. С ней будет проще всего — она моя жрица и долго служила мне во славу мою и погибла в бою. С ней у меня был договор, и я собираюсь выполнить его.

Смотрю на нее. Она не двигается, но мне кажется, что она смотрит на меня. Что в ее глазах — слезы, улыбка, отчаянная надежда снова встретиться уже в этом мире.

— Я согласен, — говорю я.

Анубис замирает.

— Ты не хочешь узнать подробности? Условия? Лазейки? Обычно в этой точке живые начинают торговаться.

— Не хочу, — отвечаю я.

Потому что правда не хочу. Каждая секунда, потраченная на торг — это чья-то душа, которая может уйти на перерождение. Моя сестра, Саша, Анна, сотни других. У меня нет времени на «а что если» и «а можно по-другому».

— Смело, — Анубис наклоняет голову, и в его золотых глазах промелькивает что-то похожее на уважение. — Но я должен озвучить главное условие. Даже если ты согласен вслепую.

Я киваю. Слушаю.

— Их можно вернуть, — говорит Анубис. — Я могу заново создать их тела, залечить раны, запустить сердце и дыхание. Но я не могу затащить душу обратно. Это делаешь ты. Лично. Ты придешь в мое царство живым — настоящим, не в этом проводнике. Пройдешь туда, куда живым хода нет. И каждого позовешь по имени. Каждого, кого хочешь вернуть. Сотни, тысячи имен. И когда ты назовешь имя — душа придет к тебе. А ты выведешь ее обратно, в тело.

— А они не захотят? — спрашиваю. — Может, кто-то не захочет возвращаться.

— Такое бывает, — признает Анубис. — Тогда ты просто пропускаешь такого. Идешь дальше. Но если ты назвал имя — душа обязана откликнуться. Это закон прямого обращения в моем царстве. Пользуйся им осторожно. Не позови того, кого не хочешь видеть живым. И не настаивай, если он захочет остаться.

Я смотрю на тени. На сестру, на курсантов, на преподавателей, на тех, кого даже не знаю по имени, но чьи лица кажутся смутно знакомыми.

— Долго я могу их ждать здесь? — спрашиваю.

Анубис поднимает руку. Ладонь раскрывается, и на ней появляются песочные часы. Только вместо песка — искры. Золотые, с прожилками тьмы. Они сыплются медленно, тягуче.

— Я удержу их от перерождения, — говорит он. — Не отправлю в новые тела, не растворю в эфире. Но держать их вечно я не могу. Даже я подчиняюсь некоторым законам. Полгода — точно. Максимум — год. После этого они начнут утекать, как песок сквозь пальцы. Сначала те, чья связь с прошлой жизнью слаба. Потом те, кто внутренне готов уйти. В последнюю очередь — те, кто держится из последних сил.

— Год, — говорю я. — У меня есть год.

— Чуть больше полугода гарантировано, — поправляет Анубис. — Год — если повезет. Если ты сможешь усилить меня. Не теряй времени, Владимир. Но повторюсь — тебе нужно будет прийти сюда физически. Не во сне, не в трансе, не на грани. Живым. Плотью и кровью. Это небыстрый путь. И очень опасный.

— Я найду его, — говорю с уверенностью. Потому что выбора нет.

Анубис смотрит на меня долго. Я уже привык к его молчанию. Оно не давит, не пугает. Просто есть — как стена, за которой ветер, но ты ее не слышишь.

— Тогда договорились, — наконец произносит он. — Ты мой аватар. Носи мою печать, исполняй мою волю. А я сохраню эти души. До того дня, когда ты придешь за ними.

Он делает жест рукой, и печать появляется на моей правой руке. Золотая, чуть теплая, в виде глаза в обрамлении солнечных лучей. Не болит, не жжет, просто — есть. Как клеймо, которое всегда было, просто я его не замечал.

— Это знак, — поясняет Анубис. — Любой, кто умеет видеть, поймет, кто ты. Не прячь его, не пытайся снять, не закрашивай. Бесполезно и обидно для меня.

— Понял, — говорю.

Хочу спросить еще что-то. Про бомбы, про газ, про того, кто это устроил. Но Анубис уже поднимается с трона. Огромный, даже больше, чем казался сидя. Я не достаю ему до плеча. Он смотрит сверху вниз, и на секунду в его золотых глазах мелькает что-то, похожее на грусть.

— Иди, — говорит он. — Там люди. Живые. Они ждут, что ты скажешь. Им страшно, они ранены, они потеряли всех. А ты — единственный, кто поставил щит. Ты для них теперь кто-то очень важный. Не подведи.

— А печать? — спрашиваю. — Они увидят?

— Не увидят. Она видна лишь богам. Но сейчас им не до того. Иди.

Он щелкает пальцами. Тихий щелчок, как если бы сломали сухую веточку.

Мир снова взрывается.

Я стою на площади.

Дым рассеялся почти полностью, остались только клочья, липнущие к лужам крови. В ноздрях — озон, гарь и тот самый химический привкус газа, который все еще витает в воздухе. Уши заложены, но я слышу звуки. Плач. Всхлипы. Кто-то зовет маму. Кто-то ругается матом, сбивчиво, с придыханием.

Щит мой упал. Я не помню, когда отпустил его. Может, когда переносился в царство. Может, секунду назад. Тело ломит, как после трехдневной пьянки без перерыва на сон. Вокруг — разрушенный плац академии.

Выжженная земля, воронки, обломки трибун. Там, где сидели преподаватели — теперь просто яма. Там, где стояли старшекурсники — груда камней и тел. Тела повсюду. Одни шевелятся, стонут, пытаются встать. Другие — нет. И никогда уже не встанут.

За моей спиной все мои — Ника, Каома, Изабелла, Жасмин. К ним затесался какой-то парень с острыми чертами лица.

Есть еще живые — по моим прикидкам, я сумел накрыть всех, кто был в этот момент рядом. Человек десять, максимум пятнадцать. Живых на плацу почти не осталось. Только немного первого курса и совсем уж мало из старших — тех, кто стоял дальше всех, в последних рядах, и как-то сумел среагировать. Живые — да, но не целые. Куски обугленного, но еще шевелящегося мяса.

Я смотрю на печать. Потом на небо. Там, где должно быть солнце — серая пелена. Не то дым, не то тучи. По моему лицу скатывается слеза, а из горла вырывается хрип, похожий на рык. Рык ненависти и горя. И обещания мести тем, кто это устроил. У меня есть время.

Полгода. Год.

Я должен успеть.