«Сделано», — откликнулся Каэлар.

Себастиан почувствовал необычайный прилив сил. Черные нити побежали наружу в местах, где проходили магические каналы, а по краю радужки глаз на несколько ударов сердца проступила чернильная кайма. Мир вокруг остался прежним, изменилось только то, как Себастиан в нем двигался. Боль, минуту назад разрывавшая бок, и тупая ломота во всем теле, отступили на самый край сознания, приглушенные чужой силой. Разрушенные каналы не были рассчитаны на подобную мощь, и все равно проводили её, с трудом и вопреки всякому здравому смыслу.

Решающий выпад убийцы пришел в пустоту. Истребитель ушел от него по траектории, которую и сам не сумел бы потом повторить без помощи силы Каэлара, оказался за спиной стрелка прежде, чем тот успел развернуть корпус следом за клинком. За долю секунды он снял двумя пальцами защитный амулет с чужого запястья, мимоходом, и совершенно не напрягаясь.

«Локоть все равно ниже, чем следует, — недовольно отметил Каэлар. — Но теперь ты хотя бы показываешь сносную скорость».

Убийца отреагировал на потерю амулета единственно верным способом — он разорвал дистанцию и прыгнул назад, к столу, на котором была разложена вся его сегодняшняя добыча. И вот тут Себастиан впервые за вечер почувствовал что-то похожее на беспокойство. На этом столе лежал его собственный пояс, аккуратно расстеленный и наполовину разобранный, а рядом с ним ровным рядком стояли два десятка мешочков и склянок.

— Не советую, — предупредил истребитель. — Ты не знаешь, что там.

— А мне и не надо знать, — хрипло ответил убийца.

Он смёл со стола сразу несколько склянок и швырнул их под ноги Себастиану. Увы, но они лишь отпрыгнули от пола с глухим стуком. Если бы истребитель хранил опасные реактивы в обычном стекле, то мог бы погибнуть о одного неудачно пропущенного удара в корпус, поэтому разумеется разбить их было практически невозможно.

— Идиот, — прокомментировал Себастиан.

Но убийца уже схватил несколько мешочков, дёрнул за верёвки, и бросил в истребителя, который мгновенно разорвал дистанцию. И вот теперь на пыльных досках расцвела маленькая алхимическая катастрофа. Едкий белый дым, порошок из толчёного сердца саламандры и вытяжка болотной лягушки смешались в пропорции, которую ни один здравомыслящий алхимик не воспроизвёл бы даже под угрозой смерти. Пол вспыхнул синим огнём, дым повалил в потолок, и по всему пакгаузу поплыла сладковатая вонь, от которой немела кожа на лице.

— Точно идиот, — повторил Себастиан, отпрыгивая ещё дальше назад. — Ты только что чуть не отравил нас обоих. Причём у меня к подобным ядам выработан неслабый иммунитет, так что мне это грозит максимум слабой чесоткой.

Ответа не последовало.

Не было слышно вообще ничего — ни шороха половиц, ни дыхания, ни шелеста одежды. Звук исчез, будто кто-то накрыл комнату толстым войлочным колпаком. Себастиан слышал только гул собственной крови в ушах, и это было очень странно.

Он замер и медленно опустил руки.

Древнее искусство никогда не полагалось на глаза или уши. Оно читало противника по скрипу досок, по смещению воздуха, по ритму чужого дыхания и по десятку других мелочей, которых обычный человек не замечает вовсе. Ослепить Себастиана было почти невозможно, он это доказал минуту назад в дыму, но сейчас пространство вокруг него застыло во времени, а воздух так загустел, что стало тяжело дышать, а движения замедлились в несколько раз.

«Занятно», — произнёс Каэлар, единственный звук, оставшийся в мире, и тот звучал лишь в голове истребителя.

— Ты можешь что-нибудь сделать?

«Могу. Могу с интересом посмотреть, чем всё закончится».

— Ты бесполезен.

«Я неоценим как твой учитель, поскольку даю тебе возможность решать проблемы самому и развиваться».

Убийца неожиданно ударил слева, и Себастиан понял это лишь потому, что на границе зрения мелькнула прореха в самом пространстве. Он ушёл вниз и в кувырок, пропустив над головой невидимое воздушное лезвие, и услышал, точнее, ощутил кожей, как оно срезало щепу с балки за его спиной. Второе лезвие прошло вдоль рёбер и вспороло куртку там, где её недавно уже повредил стилет. Третье прошло прямо перед носом в тот момент, когда он резко прервал кувырок и остановился.

Противник воспользовался аспектом воздуха на пределе возможного: полная невидимость, глушение звука, загущение воздуха, режущие лезвия — всё это работало в одной связке и превращало матёрого убийцу в сущий кошмар для любого противника. И у Себастиана оставалось лишь восемь секунд, чтобы достать того, кого он не мог ни увидеть, ни почувствовать. Он не считал их специально, просто чувствовал, как чужая сила утекает по разрушенным каналам, словно вода из треснувшего кувшина. Восемь секунд, может быть, девять. Потом вернутся боль и усталость, а вместе с ними появится и вполне реальная возможность лечь рядом с двумя коллегами под сваями старого дока.

— Что ж, значит, будем работать по-старинке.

Он поднял с пола горсть угольной пыли, толстым слоем лежавшей на всём втором этаже пакгауза, и швырнул её вверх, в воздух перед собой.

Чёрная взвесь повисла в дымном мареве. И тут же дрогнула, потянувшись в сторону, потому что невидимка не может не дышать, а маг воздуха не может двигаться, не потревожив воздух вокруг себя. Пыль послушно очертила пустоту в форме человека.

— Вот ты где.

Себастиан прыгнул раньше, чем убийца успел сместиться. Он поймал невидимое запястье, вывернул, услышал сквозь глухую вату тишины хруст и получил коленом в раненый бок с такой силой, что перед глазами поплыли круги. Убийца дрался отчаянно и очень грамотно: не пытался вырваться, а бил в единственное место, о котором точно знал, что оно повреждено. Умный человек. Профессионал, каких мало, но хотелось бы, чтобы их не было вовсе.

Они рухнули на пол вместе, покатились через горящую полосу и опрокинули стол, обрушив на доски и пояс, и мешочки, и весь скудный скарб самого убийцы. Себастиан оказался снизу и поймал горлом чужое предплечье. На четверть мгновения он совершенно ясно понял, что если сейчас не вывернется, то никаких сорока первых воскрешений не будет.

«Пять», — невозмутимо сообщил Каэлар.

— Заткнись!

Себастиан не стал вырываться из захвата, а сделал то, чего от него не ждали: провернул плечо в суставе на полный оборот и ударил снизу вверх локтем, вложив в удар не силу, а разворот всего тела. Невидимка отлетел к стене, впечатался в неё спиной, и на мгновение пелена тишины дрогнула.

В комнату вернулись звуки: треск огня, стон половиц, чужое тяжёлое дыхание, но убийца всё ещё оставался невидим.

— Занятная у тебя магия, — сообщил Себастиан, поднимаясь на ноги. — Ты не только сгустил воздух, но и обманул глаза и уши.

Молчание.

— Не хочешь говорить, не говори. Только имей в виду: у тебя сбито дыхание, я это слышу.

Ответом стал веер воздушных лезвий — десяток тонких режущих полос, вспоровших воздух там, где Себастиан стоял мгновение назад.

Вот только он там уже не стоял.

«Три», — предупредил Каэлар.

Себастиан не стал уворачиваться от второго веера, а просто взмахнул рукой, в этот момент покрывшейся чернотой. В такие моменты у него возникало ощущение, будто сила тени вернулась, но это было не так, родовая магия де Грейвов — это мрак, в то время как Каэлар представлял собой чистую тьму. Все воздушные лезвия растаяли, едва соприкоснувшись с этой тьмой.

И вот тут убийца впервые допустил ошибку.

Он отступил.

Двадцать два года ремесла научили его многому, и одно из правил — избегать того, чего не понимаешь. Увидев, как чистая тьма сожрала его лучшую атаку, Тихий сделал шаг назад, к окну, к пути отхода, к спасению, и в этот момент Себастиан вновь обратился к чужой силе.

Он преодолел пять шагов быстрее, чем противник преодолел один. И дальше все закончилось в два счета: захват здоровой кисти с выворотом, знакомый хруст, подсечка из положения, в котором человеку не полагается сохранять равновесие. Затем Себастиан перехватил вывалившийся из травмированной руки клинок, и нанёс им два рубящих удара под коленные связки, разрезав их до кости. И вот уже убийца лежит, уткнувшись лицом в пыльные доски со сломанными руками, подрезанными сухожилиями, и связанный собственным ремнем. Дышал он при этом ровно и глубоко, как человек, умеющий достойно проигрывать и готовый в любой момент вновь обернуть ситуацию в свою пользу.

Невидимость спала с него в тот же миг, обнажив сухощавого мужчину лет пятидесяти с абсолютно незапоминающимся лицом.

И в следующее мгновение черные нити на руках Себастиана погасли и втянулись обратно под кожу. На него обрушилось всё сразу: боль в развороченном боку, уничтоженных магических каналах, звон в ушах и чугунная усталость. Он устоял на ногах исключительно на самоуважении и из нежелания падать на глазах у противника.

Затем истребитель наступил на огонь, тлеющий на досках, затоптал его, поднял с пола свой пояс и очень аккуратно, одну за другой, собрал уцелевшие склянки. Потом обыскал противника и откинул в сторону всё содержимое карманов. «тринадцать секунд, — подытожил Каэлар. — Мастер моего народа управился бы без моей помощи и без единой царапины. Впрочем, для существа с тремя нелепыми костями в локтевых суставах вышло терпимо».

— Ты был мертв, артефакт подтвердил это, — произнес убийца без страха, с одним лишь профессиональным недоумением. — Знак Ордена Истребителей погас. Я видел собственными глазами.

— И правда, — согласился Себастиан, устраиваясь на ящике напротив.

Из носа тонкой струйкой текла кровь, в ушах стоял ровный высокий звон, а боль, придушенная высвобождением на те самые три секунды, вернулась теперь вся разом и с процентами, как и положено любому долгу.

— Будет тебе уроком, что не всегда стоит слепо доверять артефактом. Правда, вряд ли ты когда-нибудь ещё этим уроком воспользуешься.

— Как сурово, — фыркнул убийца.

Под ним медленно разливалась кровь из подрезанных сухожилий, но он держался уверенно, то ли смирился с участью, то ли готовил какой-то трюк для побега или атаки.

— Мне придётся тебя пытать, или ответишь на вопросы сам? — поинтересовался Себастиан.

Эти слова словно послужили сигналом для последнего рывка. Хоть Себастиан и забрал у убийцы все артефакты, но что-то всё-таки осталось, возможно, где-то под кожей. Удар струи пламени из его ладони был направлен точно в лицо истребителю, но тот успел отреагировать и закрыться полой плаща, на котором огонь не оставил ни единой подпалины.

— Глупо, — прокомментировал Себастиан.

— Я должен был попытаться, — слабым голосом сказал убийца. — Ладно, я всё расскажу.

Он прекрасно понимал, что когда работа провалена, торг идет уже не за жизнь, а за способ ее окончания. Поэтому отвечал на вопросы спокойно, сжато и без утайки. Заказ пришел через посредника, как и все прочие заказы Тихого: мертвый ящик за расшатанным кирпичом у моста Медников, записка печатными буквами, аванс имперским золотом в слитках без клейм, две трети вперед. Такого аванса он не видел за всю свою карьеру. Заказчика не видел никогда, не слышал и не искал, потому что за отсутствие лишнего любопытства в его ремесле платят отдельно. Срок поставили жесткий, три дня, любой ценой. Двое истребителей до этого тоже числились за ним, тот же ящик, тот же почерк записок, та же щедрость, а тела их лежат в старом доке за Гаванью, под сваями, с камнями на ногах, и места он готов показать хоть сейчас. Больше он не знал ничего, и Себастиан, задав контрольные вопросы вразбивку и получив те же ответы, ему поверил. Профессионал такого уровня и не должен знать больше. След обрывался на кирпиче у моста Медников, и вряд ли по нему можно было пройти дальше.

— И последний вопрос, который тебе особенно не понравится. Где ты держишь деньги?

Вот тут убийца впервые за весь разговор помедлил. Схему связи он выложил без единой заминки, места двух захоронений назвал с точностью до пролета, а на вопрос о деньгах поджал губы и уставился в потолок. Себастиан молча отметил себе эту любопытную особенность человеческой природы — он уже смирился с тем, что умрёт. Деньги с собой на тот свет не заберешь, но даже так расстаться с накопленным добром для него было невероятно сложно.

— Это уже мародерство, — наконец процедил убийца.

— Не мародёрство, а возмещение ущерба, Тихий. Ты выстрелил мне в голову, испортил шляпу и куртку. Считай, что мы с тобой сейчас улаживаем имущественный спор в досмертельном порядке.

— Тебе-то зачем мои деньги? Ты же де Грейв, у тебя целый особняк в Верхнем городе.

— Ты прав, на деньги мне плевать. Я хочу посмотреть, во сколько меня оценили и чем именно расплатились.

Убийца еще немного помолчал, будто у него оставался какой-то выбор, отвечать или нет.

— Улица Бондарей, доходный дом Ярвика, третий этаж, комната в самом конце коридора. Снята на имя Ганса Мольде, он умер пять лет назад, а документы достались мне. Ключ на шнурке у меня на шее. Тайник под подоконником, третья доска от стены, гвозди в ней фальшивые, поддеваются ногтем. И не спалите там ничего, внизу живут люди.

— Забота о ближнем в твоем исполнении звучит особенно трогательно.

— Внизу живет прачка с тремя детьми, — равнодушно уточнил убийца. — Она мне гладит рубашки. — Он помолчал. — И что теперь? Сдашь меня секуритате или Ордену?

— Нет.

— Сам?

— Не совсем.

Себастиан поднялся и посмотрел на убийцу даже с сочувствием. В окно впорхнул чёрный ворон и завис в воздухе над связанным человеком. Убийца успел его увидеть, и даже не закричал, а лишь вдавился затылком в доски и очень широко раскрыл глаза, ведь ворон был соткан из самой темноты. В следующий момент странная птица рухнула ему на лицо, мгновенно покрыв чернотой всё тело, и в комнате повисла мёртвая тишина. Убийца под черной пеленой выгнулся, забился и обмяк. Когда чернота стекла с тела и проворно забежала обратно под кожу Себастиана, на полу остался человек с абсолютно чёрными глазами. Мертвые смотрят иначе, у них глаза мутнеют, а в этих словно поселилась сама тьма.

«Благодарю, — сыто произнес Каэлар. — Я полностью восстановил силы. Давно мне не попадалось никого настолько цельного, со столь сильной душой. Мне требуется время, чтобы переварить его, но завтра я буду готов прийти к тебе на помощь».

Себастиан молча постоял над телом, потом оттянул ворот и посмотрел на левое плечо. Кожа была совершенно чистой, без серых пятен, остались только старые шрамы. И от этого вида его замутило сильнее, чем от всего остального. Долг Каэлару он погасил, и вся боль в магических каналах временно исчезла, но на душе вновь стало настолько отвратительно, что хотелось выть от ненависти к самому себе. Ведь пожирание человеческих душ древним существом, по сути, ничем не отличалось от того, чем занимались Чёрный Собиратели. Да, они искали силу, а Себастиан просто хотел жить, но и те и другие платили за свои желания чужими жизнями.

Истребитель добавил к своему оружию два трофейных стилета и ружьё, поскольку покойнику они уже всё равно были не нужны. С телом убийцы он ничего делать не стал, решив утром направить сюда Джоэла и секуритате.

До улицы Бондарей Себастиан добрался за полчаса, а внутрь нужного дома попал и того быстрее, потому что ключ на шнурке избавил его от необходимости копаться в замке. Комната в конце коридора оказалась именно такой, какой и должна быть комната человека, пытавшегося стать невидимкой: голые стены, застеленная без единой складки койка, стол, стул, таз для умывания. Ни писем, ни портретов, ни памятных безделушек, ни единой вещи, по которой можно было бы восстановить чужую жизнь. Единственной роскошью, которую убийца себе позволял, оказался чайный набор из тонкого фарфора и жестянка с дорогим листовым чаем из-за гор, стоившая, судя по клейму, дороже всей остальной обстановки вместе с койкой.

Тайник открылся с первой попытки. Под третьей доской от стены обнаружился холщовый сверток, увесистый и плотно перевязанный бечевкой, а рядом с ним лежали два кожаных кошеля, стопка бумаг на четыре разных имени и аккуратно свернутый пакет с документами покойного Ганса Мольде.

Себастиан подкрутил лампу, сел на койку и развязал сверток. Слитки легли на серое одеяло ровным рядом, тускло отсвечивая в лампадном свете. Девять брусков в половину ладони каждый, литье чистое, гурт зачищен, и Себастиан взвесил один на ладони, прежде чем перейти к осмотру. Вес имперский, до золотника, такой дают только казенные формы, потому что частные литейщики вечно не добирают или перебирают на четверть. Клейм не было ни на одном, но они точно когда-то стояли: под пальцами отчетливо чувствовались едва заметные впадины на месте спиленного оттиска. На восьмом бруске напильник в свое время сорвался, и у самой кромки уцелел обрывок рубчатого имперского канта, того, каким обводят оттиск на казенном золоте.

Истребитель долго сидел, перекатывая брусок в пальцах, и разглядывал этот несчастный обрывок канта.

Итак, за его голову заплатили не купеческими деньгами и не переплавленным воровским золотом, а слитками из городской казны. И пусть кто-то посидел над ними с напильником, спиливая клейма, чтобы никто и никогда не смог задать вопрос, откуда взялись эти бруски, узнать его было несложно. Казенное золото не гуляет по рукам само по себе, оно лежит в подвалах ратуши и уходит оттуда по расходным ордерам за подписями городского совета, и человек, который выгребает такие слитки на убийство истребителя, либо имеет ключи от подвалов, либо сидит вплотную к тем, у кого эти ключи есть.

Во втором кошеле лежали деньги постарше и попроще: серебро, немного золота обычной чеканки, и все это было перетянуто отдельными бечевками с бумажными бирками, на которых бисерным почерком стояли даты. Две бирки приходились на даты, которые он уже видел в отчетах об исчезновении двух истребителей Ордена. Эти деньги он отложил в сторону сразу, решив отнести их в отделение Ордена для семей погибших истребителей. А уж как Мейз будет объяснять казначейству происхождение подобного пожертвования, его не волновало.

Слитки он забрал все. Формально это выглядело мародерством, но по существу представляло собой вполне законную плату. Реактивы стоят дорого, пыльца следопыта расходуется варварски, а гномий дубликатор, если уж на то пошло, тоже когда-то был куплен на чьи-то чужие деньги.

Уходя, Себастиан задержался в дверях, вернулся и поставил на середину стола три слитка. Прачка с тремя детьми, которая гладила убийце рубашки, лишилась постояльца, платившего вперед, и в этой истории она была единственным человеком, пострадавшим совершенно ни за что. Что ж, с этими деньгами она сможет выкупить весь дом и до конца жизни не притронуться к утюгу. Тихий незаметно жил, и так же незаметно умер, но для одного человека он останется хорошим воспоминанием.