Медные следы погасли последними отблесками, когда с улицы донеслись голоса. Себастиан подошел к окну спальни и осторожно отогнул край занавески. К дому неторопливо шагали трое: давешний молоденький стражник от пепелища, немолодой сержант с роскошными бакенбардами и полный господин с докторским саквояжем. Судя по всему, юноша оказался сообразительнее, чем выглядел, и после ухода странного истребителя все-таки решил доложить начальству, а доктор просто подвернулся по дороге, спеша к пациенту с горячкой. Пациенту доктор уже ничем не поможет, а вот Себастиану вся эта компания могла основательно испортить остаток дня. Формально он не совершил ничего противозаконного, но объяснение, почему истребитель находится наедине с двумя свежими трупами, заняло бы несколько часов. Отвечать на вопросы секуритате не хотелось совершенно, поэтому искатель предпочёл тактическое отступление.

Он бесшумно пересек спальню, с силой толкнул раму окна на противоположной стороне дома и выглянул наружу. Внизу тянулся тесный хозяйственный двор: поленница, пустой курятник и покосившийся сарай, чья крыша начиналась в удобных полутора метрах под подоконником. У входной двери уже грохотал молоток и слышался начальственный бас сержанта. Себастиан перекинул ногу через подоконник, аккуратно прикрыл за собой раму и съехал по мокрой дранке, стараясь не думать, как выглядит со стороны истребитель ранга «А», удирающий через окно от стражников.

С крыши сарая он спрыгнул на поленницу, с неё во двор, перемахнул низкий заборчик и очутился на территории соседей, где между столбами висело свежевыстиранное белье, а под бельем паслась привязанная коза. Она подняла голову, посмотрела на гостя желтым звериным глазом и с явным намерением наклонила рога. Себастиан примирительно поднял ладони. За свою карьеру он убил четырех тварей пятого уровня опасности, но затевать бой с козой на веревке посреди чужих подштанников совершенно точно не входило в его планы. Рогатая хозяйка двора проводила чужака до самой калитки, натягивая веревку и мекая с такой ненавистью, словно проклинала на своём козьем языке всех его предков до седьмого колена.

На параллельную улицу истребитель вышел уже спокойным прогулочным шагом, поправив шляпу и придав лицу самое добропорядочное выражение из имеющихся в запасе. И ни одна коза при его побеге не пострадала. Возвращаться в Верхний Город было слишком рано, и Себастиан решил потратить остаток дня с пользой: побродить по Нижнему Городу и послушать, о чем говорят люди. Протоколы секуритате хороши точностью дат и подробностью описаний, но у них есть серьезный недостаток: их пишут для начальства и в них попадает только то, о чем свидетели согласны рассказать служителю закона под подпись. На улицах же говорят более откровенно и честно, нужно лишь уметь слушать. А слушать он умел.

Нижний Город к вечеру оживал. Ремесленный люд заканчивал работу и выползал из мастерских на улицы, к лоткам, тавернам и колодцам, торговки сбрасывали цены на все, что не доживет до утра, и над кварталами висел ровный гул тысячи разговоров, в котором новости расходились быстрее, чем через газеты. Первую остановку Себастиан сделал на рыбном рынке у канала, где купил кулек жареной корюшки и пристроился у бочки с солью, лениво жуя и разглядывая мутную воду. Ждать пришлось недолго. Две торговки за соседним прилавком обсуждали главную новость дня, то есть пожар на улице Жестянщиков, и очень быстро съехали на любимую тему всего города:

— … а я тебе говорю, это он гномов и спалил. Почуял, что стража близко, вот и сжег бедолаг за…

За окном протяжно заревел пароходный гудок из гавани.

— … всякие.

— Вивисектор-то? Скажешь тоже. Вивисектор огнем не балуется, у него ножичек. И потом, Гельд честный был гном, весь квартал подтвердит. А Вивисектор честных не трогает, это всякий знает.

— Много ты понимаешь, кто там честный. У честных мастерские не горят.

— У честных, милая моя, мастерские горят как раз чаще всего. Потому что у них всегда есть нечестные конкуренты.

Себастиан дожевал корюшку и мысленно записал услышанное. Вивисектор. Звучное имя, явно не рыночного сочинения, такие клички рождаются в редакциях дешевых новостных листков, где за громкий заголовок платят вдвое. Куда интереснее была вторая часть: честных не трогает, это всякий знает. В протоколах секуритате про такое занятный факт не было ни строчки.

Источник имени отыскался через квартал в руках чумазого мальчишки-газетчика, размахивающего пачкой серых листков и оравшего на весь перекресток, что «Вечерний Грейфолл» знает про Вивисектора все. Себастиан расстался с монетой и получил четыре страницы печати посредственного качества, из которых следовало, что кличку сочинил репортер по фамилии Пиппс, подслушавший, как дознаватель секуритате обмолвился про хирургическую точность разрезов. Дальше шли леденящие кровь подробности, явно наполовину выдуманные, гравюра с черной фигурой в плаще, чьи глаза горели даже на дрянной бумаге, и колонка писем читателей. Одно письмо Себастиан перечитал дважды. Некая вдова с Мыльного переулка на голубом глазу благодарила Вивисектора за то, что тот избавил улицу от процентщицы, и просила, если ему не трудно, заглянуть также к мяснику Грубелю, который бессовестно обвешивает честных жителей Грейфолла. Редакция от комментариев воздержалась, но письмо напечатала. Город не просто не боялся кровавого убийцу, а начинал составлять ему список жертв.

В цирюльне, куда истребитель зашел скорее для маскировки, чем по необходимости, теория получила развитие. Тощий говорливый цирюльник с руками фокусника обрабатывал его щетину и вещал на всю лавку, обращаясь сразу к трем ожидающим клиентам:

— … и заметьте, господа, кого он забирает. Ни одного приличного человека! Ювелира с Косой улицы помните? Все рыдали, ах, бедный ювелир, ах, столп общества. А потом выяснилось, что «столп» скупал краденое у половины воровских шаек города и еще торговался, паскуда. Или процентщица, которую у Трех Фонарей нашли. Да у нее полквартала в кабале ходило! Она вдову сапожника среди зимы на улицу выставила, с тремя детьми! Люди, между прочим, свечки ставят. Не за упокой убитых, заметьте, а за здравие Вивисектора!

— Типун тебе на язык, — мрачно отозвался клиент из очереди, немолодой краснодеревщик с забинтованным пальцем. — Нашел святого. А пропавшие? Которых вовсе не нашли, ни живыми, ни мертвыми? Тоже поголовно грешники? Там подмастерья пропадали, молодая девчонка с прачечной пропала. Она-то кому задолжала?

— А кто их знает, — легко вывернулся цирюльник, взмахнув бритвой так, что белая пена разлетелась в стороны. — На то они и пропавшие, что про них ничего не известно. Я рассуждаю про тех, кого нашли, пусть и по частям. Наклоните голову, любезный.

Себастиан наклонил, увлечённо обдумывая услышанное.

Краснодеревщик с забинтованным пальцем нравился ему все больше: единственный человек за день, который заметил дыру в красивой теории, придуманной газетчиками. Если покопаться, практически у каждого человека можно найти грешки, которые люди на улицах быстро раздуют до невероятных величин. А тех жертв, у кого грехов нет, просто вычеркнут из статистики, сделав вид, будто их никогда и не было. Но всё же, у каждого слуха есть либо основание, либо первоисточник, его распространяющий.

У водоразборной колонки на площади Медников разговор шел совсем другой, тихий и без театральных взмахов бритвой. Две усталые женщины с ведрами вполголоса обсуждали третью, отсутствующую: у Марты с прачечной месяц назад пропала младшая дочь, ушла вечером относить заказ в сторону восточных складов и не вернулась. Марта обила пороги секуритате, отстояла четыре очереди в управлении стражи и получила от дежурного писаря исчерпывающий ответ: девка молодая, наверняка сбежала с каким-нибудь матросом, придет с приплодом, никуда не денется. Заявление приняли, подшили к ещё десятку подобных и забыли. Женщины повздыхали, разобрали ведра и разошлись, а Себастиан еще пару минут стоял у колонки, запоминая: восточные склады, вечер, месяц назад. Точка на его мысленной карте легла ровно туда, куда стягивались остальные исчезновения, и молва про карающий нож эту точку старательно обходила стороной. Про девчонку с прачечной не напишет ни один листок. На ней не заработаешь заголовка, особенно когда выставляешь Вивисектора карателем и мстителем.

Уже в сумерках, в дымной харчевне у моста, отставной портовый весовщик за кружкой темного пива излагал соседям уже свою собственную версию легенды. По его выходило, что Вивисектор послан самим Эндором, чтобы вычистить город, до которого нет дела ни страже, ни совету, и что режет он строго по списку грехов, а органы забирает как плату за перевоз души через темную воду. Соседи слушали, степенно кивали и спорили исключительно о деталях: считается ли обвес грехом, достаточным для встречи с Вивисектором, и почему Эндоров посланник до сих пор обходит стороной налогового пристава. Про себя истребитель отметил, что никто не спорил с главным: все жертвы Вивисектора заслужили свою учесть. Толпе всегда проще жить в мире, где смерть приходит за дело, ведь тогда достаточно считать себя честным человеком, и можно спокойно спать по ночам.

По дороге к выходу Себастиан миновал переулок, где ватага детей играла в новую игру. Один, с угольно-черной тряпкой на плечах, крался вдоль стены, растопырив пальцы, остальные с визгом разбегались, и толстый мальчишка, не успевший удрать, покорно валился на землю, задирал рубаху и изображал, как из него достают печень. Остальные детишки хохотали и кричали «Вивисектор забрал его!».

К дому Себастиан отправился уже в полной темноте, под вновь заморосившим дождем, и по дороге раскладывал все услышанные истории по полочкам. Уличная молва тянет факты за уши, спору нет. Но когда десяток незнакомых людей в разных концах города повторяет одно и то же, за этим обычно что-то стоит, и протоколы, если присмотреться, молву не опровергали, а стыдливо о ней умалчивали. Маг земли, найденный у старой бойни без сердца, числился в бумагах скромным подрядчиком по каменным работам, вот только рынок помнил его как мастера, который строил контрабандистам тайники под складами, брал долю с каждого схрона и сдавал страже тех, кто отказывался платить за молчание, и на рынке про него говорили просто: человек без сердца. Целительница из бедной лечебницы, из которой выцедили кровь до капли, по протоколу проходила бессребреницей, беспокоящейся о здоровье страждущих, больше чем о своём собственном, а по словам торговок разбавляла лекарства водой, драла с умирающих тройную цену и приторговывала сонным зельем, после которого пара пациентов так и не проснулась. Братья-стихийники с восточного склада официально значились честными грузчиками с безупречным жалованьем, но полрынка знало, что братья годами потрошили чужие грузы, а возчикам, рискнувшим пожаловаться, ломали руки с особой жестокостью. Старый артефактор, гордость квартала и тот, кого лишили глаз, перебивал клейма на краденых артефактах и снимал защитные чары с чужого добра так ловко, что воровские шайки записывались к нему в очередь за месяц. Про процентщицу от Трех Фонарей, после смерти которой кто-то спалил и все её бумаги, можно было даже не вспоминать: ее смерть квартал отметил едва ли не праздничным ужином, а благодарственное письмо в газету говорило само за себя.

Картина складывалась неудобная со всех сторон. Убийца не просто убивал случайных людей, он выбирал жителей Грейфолла с гнильцой, причем знал про эту гнильцу больше, чем секуритате со всем ее архивом и штатом осведомителей. Значит, у него есть собственные глаза и уши в самых низах города, или доступ к чужим, причём очень хорошим. Попутно такой выбор жертв покупает убийце самое ценное, что есть на этих улицах: молчание. Никто не станет помогать страже ловить того, за чье здравие ставят свечки, и никто не заметит, что параллельно с показательными казнями грешников кто-то тихо и без следа выгребает из тех же кварталов подмастерьев и девчонок из прачечных, у которых грехов за душой не набралось бы и на медяк. Зато интуиция подсказывала, что у каждого пропавшего был магический дар, о котором окружающие могли и не знать. Возникало такое ощущение, словно Вивисектор часть жертв убивал показательно, а часть утаскивал в своё логово для каких-то иных целей. Если это было действительно так, то романтическая версия о карающей руке Эндора рассыпалась сама собой — он явно нарочно создавал себе светлый образ. Вот только зачем это убийце? Вряд ли он планирует бороться за место в городском совете.

У ворот особняка де Грейвов стояли два незнакомых экипажа, дорогих и безлошадных, на козлах которых дремали кучера, укрывшись от мороси кожаными фартуками. Очевидно, что Эдмунд, как и грозился, подготовился к разговору с Себастианом более чем серьёзно, позвав целую группу поддержки.

Охраны у входа тоже стало больше — уже шестеро бойцов, среди которых отсутствовала вчерашняя парочка. Мешать Себастиану войти внутрь они не стали, но выглядели напряжёнными и готовыми в любой момент перейти к активным действиям.

Себастиан не смог сдержать слабой улыбки. Вот теперь это больше похоже на особняк де Грейвов. Хоть нормальная охрана появилась.

Дворецкий распахнул дверь раньше, чем истребитель коснулся ручки, и на его вышколенном лице читалось лишь лёгкое напряжение.

— Добрый вечер, лер де Грейв. Все вас уже ожидают в гостиной.

— Кто именно?

— Все, — лаконично ответил дворецкий и после короткой паузы пояснил: — Лер Эдмунд с семьей в полном составе, лер Колвил с двумя членами городского совета и стряпчий конторы «Мортенс и сыновья» с документами. Ожидают около часа. Ужин я взял на себя смелость отложить.

— Разумно. Подозреваю, что аппетит мне сейчас испортят.

Себастиан снял шляпу, стряхнул с рукава остатки дождевой мороси и мельком глянул в зеркало холла. Оттуда смотрел усталый, но теперь хотя бы гладко выбритый человек со шрамом — идеальный вид для семейного совета с юристом и представителями городской власти.

— Сюда, лер, — пошёл впереди дворецкий, как будто Себастиан мог забыть, где именно в его доме находится гостиная.

Дворецкий любезно открыл перед ним дверь, и истребитель сделал шаг в помещение. Внутри было светло, натоплено и очень людно, в первую очередь, из-за пяти вооружённых охранников, стоявших рядком вдоль стены. Эдмунд стоял у камина с бокалом, в котором плескалось красное вино. Вивьен сидела в кресле неестественно прямо, сложив руки на коленях и глядя в точку на ковре. Элиза довольно фривольно развалилась в кресле и читала сегодняшние новости, Рауль подпирал стену у окна, всем своим существом изображая, что происходящее его не касается, но побелевшие костяшки на скрещенных руках выдавали обратное. Диван и стулья занимали гости: лер Колвил собственной персоной, сухощавый и невозмутимый, незнакомый бородатый господин крепкого телосложения с магическим жезлом на поясе, и сухонький старичок в очках, при появлении Себастиана немедленно принявшийся развязывать тесемки пухлой кожаной папки. Разговоры смолкли. Двенадцать пар глаз повернулись к дверям, и в наступившей тишине особенно громко прошуршали извлекаемые из папки бумаги.

— Добрый вечер, — поздоровался Себастиан.

— Наконец-то! — вместо приветствия недовольно проговорил Эдмунд де Грейв.

— Лер де Грейв, — первым поприветствовал его Стенли Колвил, как единственный из гостей, кто уже был знаком с ним лично.

— Лер Колвил, — кивнул ему истребитель, и продемонстрировал тубус. — Я уже взял все материалы дела в управлении и начал расследование.

— Отлично!

Остальные присутствующие удивлённо переглянулись, похоже, лер Колвил не стал делиться с ними отправленной в Орден Истребителей заявкой. Раз уж он поздоровался первым, то взялся представить и остальных присутствующих:

— Это лер Сантини — член совета города, как и я. А так же старший магистр магии земли, единственный в городе.

Мужчина коротко кивнул, внимательно рассматривая Себастиана. Сам он был крепким, широкоплечим, и в целом телосложением напоминал каменного голема. Даже лицо его выглядело таким грубым, словно было вытесано из камня.

— А это мэтр Мортенс, — продолжил лер Колвил, указав на худосочного старичка. — Представитель конторы «Мортенс и сыновья», которая всегда вела дела рода де Грейвов.

Себастиан покосился на охранников и не удержался от колкого вопроса:

— А это, видимо, «сыновья»?

— Это охрана, — вмешался Эдмунд де Грейв. — Мы все опасаемся за свои жизни. Двое охранников особняка уже отправились в больницу после твоего подлого нападения.

— Забавно, но это они напали на меня первыми. К тому же, когда я уходил, охранники были в сознании, и чувствовали себя неплохо, — спокойно ответил истребитель. — Но если вам так спокойнее, то можете согнать сюда хоть всю стражу Грейфолла.

В гостиной хватало места в креслах и на диванах, но Себастиан предпочёл просто опереться на стену спиной.

— Ну давайте, не томите. Расскажите, зачем здесь собрались.

Первым заговорил старичок в очках. Вещал он долго, обстоятельно и явно наслаждаясь звуком своего поставленного мощного голоса, никак не соответствующего его хрупкому телосложению. Если отжать из его речи воду, гербовые обороты и ссылки на имперские уложения, суть сводилась к следующему: девять лет назад Себастиан де Грейв был признан погибшим, и все имущество рода перешло к Эдмунду, как ближайшему совершеннолетнему родственнику. Однако тело наследника так и не нашли, акт о признании смерти оформляли в спешке, свидетельские показания в нем были лишь от одного человека — выжившего после нападения Черных Собирателей охранника, и теперь, когда покойный сидит в гостиной, вся конструкция повисла в воздухе. В итоге получалось, что особняк, счета, доли в предприятиях и даже фамильное столовое серебро не принадлежат толком никому: передача оспорима, формулировка возвращения прав непонятна, а официальная тяжба между двумя ветвями рода может тянуться лет пять и кормить всю контору «Мортенс и сыновья» до глубокой старости ее младших сыновей. И старик, в принципе, был бы не против этого, но слишком хорошо относится к де Грейвам, чтобы заниматься подобным вымогательством.

— Именно поэтому, — подхватил лер Колвил, — совет предлагает решить вопрос мирно, сегодня и здесь.

— И как выглядит мир в вашем исполнении? — полюбопытствовал Себастиан.

— Вы подписываете отказ от притязаний. Взамен получаете компенсацию, — мэтр Мортенс с готовностью развернул к нему лист с аккуратной цифрой, — а также небольшой домик в Кайлморе. Не такой богатый, но полностью обставленный, с садом. Тихое место, вдали от здешних потрясений.

— Согласись, для человека твоей профессии это разумнее недвижимости, которую ты все равно не сможешь содержать, — вкрадчиво добавил Эдмунд. — Истребители, увы, редко доживают до седин.

— Род де Грейв десять лет восстанавливал доброе имя не для того, чтобы ты все испортил, — негромко произнесла Вивьен, не поднимая глаз от точки на ковре. Ей явно стоило немалых усилий сдерживаться, и не проявлять характер. — И мы вложили в этот дом много усилий. Здесь выросли мои дети. Я не жду, что тебе есть до этого дело, но надеюсь, что в тебе за эти десять лет появилось хоть немного совести.

— Тебе даже делать ничего не придется, — подал голос от окна Рауль. — Одна подпись. Даже ты справишься с таким простым делом.

— Рауль! — одернул сына Эдмунд и повернулся к племяннику. — Себастиан, никто тебя не гонит и не принуждает, но такой вариант будет выгоден всем. Опять же, не забывай, что именно я помог тебе выжить.

Себастиан обвел взглядом гостиную. Вся семья де Грейвов смотрела на него с разной степенью нетерпения, и только Элиза за своей газетой, кажется, откровенно наслаждалась спектаклем.

Он неторопливо подошел к столу, глянул на цифру, одобрительно приподнял бровь и отодвинул лист обратно.

— Щедро. Даже слишком щедро для человека, которому все равно скоро помирать, как деликатно заметил дядя. Поэтому отвечу просто, чтобы не задерживать столь важных людей: мне не нужен этот дом, счета, доли в предприятиях и серебро. И даже дом с садом в Кайлморе мне не нужен. Я откажусь от всего сразу и безвозмездно, без компенсаций, торга и встречных условий, в тот же день, когда закончу свои дела в Грейфолле. Мэтр может хоть сейчас составить бумагу с такой формулировкой, я подпишу не глядя. Но до этого дня я живу здесь, в гостевой комнате, ем на кухне и не трогаю ни ваши драгоценные портьеры, ни камины, ни сад. Единственное, что мне нужно — это все книги из библиотеки отца, посвящённые Пустошам, особенно его авторства, которые вы ещё не успели разбазарить. И этот пункт не обсуждается.

В гостиной стало очень тихо. Мэтр Мортенс растерянно поправил очки, явно пытаясь сообразить, насколько серьёзен в своём заявлении молодой человек.

— Формулировка «дела в Грейфолле» юридически ничтожна, — наконец ожил он. — Потребуется определение. Срок, событие, условие. Иначе документ не примет ни один суд.

— Тогда пишите: до завершения дела, принятого Орденом Истребителей по заявке городского совета за подписью лера Колвила. У вашего документа появится и конкретное событие, и условие.

— И как скоро, позвольте узнать, завершится это дело? — осторожно уточнил Колвил, как особенно заинтересованное лицо.

— Это зависит от того, как скоро я поймаю господина, которого ваши газеты окрестили Вивисектором. — Но чтобы вам было спокойнее, давайте добавим крайний срок в один месяц.

Эдмунд первым нарушил повисшее молчание: поднес наконец бокал к губам и сделал длинный, очень длинный глоток. Элиза за газетой издала удивлённое восклицание.

— Что ж, господа, полагаю, на этом все, — подытожил Себастиан. — Ужинать я буду в гостевой комнате. Ваше общество очень приятно, но мне нужно заняться расследованием, чтобы как можно быстрее покинуть эти гостеприимные стены.

— А договор? — растеряно напомнил метр Мортенс.

— Думаю, вам потребуется время, чтобы его исправить. Можете передать документы с дворецким, утром я верну его, всё подписав.

— Себастиан, это что, глупая шутка? — наконец, придя в себя, требовательно спросил Эдмунд. — Ты правда готов отказаться от всего имущества де Грейвов?

— Вы же сами этого хотели, — напомнил истребитель. — В чём проблема?

Де Грейвы удивлённо переглянулись. Такого результата переговоров они не ожидали, явно собираясь бороться за наследство Генриха де Грейва до последнего.

— Но мы же не можем оставить тебя совсем без средств… — начал говорить Эдмунд, но резко замолчал, когда его схватила за предплечье жена.

— Ты сделал правильный выбор, — быстро проговорила Вивьен. — Только незачем тянуть до утра, документы принесут тебе через полчаса. Метр Мортенс подождёт здесь, пока ты всё не подпишешь.

— Как скажете, Вивьен, — с лёгкой улыбкой ответил истребитель.

— Можешь называть меня тётей, не чужие же люди, — поправила его женщина с плохо скрываемой радостью. — Морис! Немедленно принеси в гостевую ужин, Себастиан наверняка проголодался, пока занимался расследованием для лера Колвила.

Спустя несколько минут Себастиан наконец оказался в гостевой комнате, стянул сапоги и с наслаждением выдохнул. Изображать смирение не так уж и просто, особенно когда тебе самому хотелось бы устроить представление, споря с родственниками из-за каждой серебряной ложки при делении имущества, и только в самом конце плюнуть на всё и заявить, что тебе ничего не нужно. Выводить людей из равновесия он умел, любил и после потери магического дара считал единственным доступным ему видом волшебства. Но с семьей приходилось сдерживаться. Как ни крути, Эдмунд десять лет назад действительно спас ему жизнь, а такие долги нужно возвращать. Да и, если быть честным, они остались его единственной семьёй, и кому как не им должно достаться наследство де Грейвов.