Милиционер на заправке спросил обо мне. Паша в ответ хмуро промолчал. Мне не оставалось ничего другого, кроме как приоткрыть окно и выглянуть наружу.

Милиционер замер, встретившись со мной взглядом, и едва заметно кивнул:

— Ясно.

Был он высокий, белобрысый и какой-то чересчур румяный. Что именно ему стало ясно — бог его знает.

— Чего хотел, Степанов? — Паша высунулся в окно, стараясь говорить непринуждённо.

Милиционер Степанов не ответил. Он только ухмыльнулся, медленно обходя УАЗик и брезгливо его разглядывая.

В этот момент вернулся Михалыч.

— В совхозе были? — бросил Степанов, заметив слой пыли на бортах.

Михалыч неохотно буркнул что-то утвердительное. Снял с колонки заправочный пистолет и воткнул его в бак. Застрекотал счётчик, запахом бензина потянуло ещё сильнее.

Неожиданно Степанов, никого не спрашивая, подошёл к задней части нашего «бобика» и рывком распахнул багажник. Внутри, прямо на брезенте, стояли четыре ящика, доверху набитые теми самыми отборными яблоками.

— Не зря, я смотрю, съездили, — заржал Степанов, заглядывая поверх ящиков к нам в салон.

Вот оно что. Всю дорогу я думал: неужто это мы так успели пропахнуть в саду, а оказывается, аромат шёл из багажника. Но откуда они там взялись? Неужели в совхозе их специально подсунули, пока мы ходили по рядам? И Степанов теперь поэтому прямиком туда и полез?

Михалыч подошёл и беззлобно, но вполне уверенно оттолкнул милиционера плечом, закрывая дверцу багажника.

— У тебя что, Степанов, ордер есть? — ворчливо спросил он. — Чего лезешь не в своё дело?

— Да какой тут ордер, — снисходительно ответил Степанов. — С вами, взяточниками, и так всё понятно. Региональная пресса, блин.

Он зубасто хохотнул, хозяйски хлопнул ладонью по крылу УАЗика, запрыгнул в свой жигуль и с пробуксовкой уехал.

Закончив с заправкой, мы тоже отправились дальше. Какое-то время ехали молча.

— Так откуда яблоки, Михалыч? — нарушил тишину Паша.

Водитель заерзал на сиденье, оправдываясь:

— Так они сами подошли с ящиками… Пока вы там с народом общались… Настояли, сунули в багажник. Что мне, отказываться было? Обидятся люди.

«Вот же ж хомяк усатый», — подумал я, глядя на ухмыляющийся профиль Михалыча. Всё тащит в дом, запасливый. С таким не пропадёшь.

— А чего это он цеплялся? — спросил я, кивнув назад. — Чего этому Степанову от нас надо?

Паша посмотрел на меня в зеркало заднего вида и как-то непонятно ухмыльнулся:

— Это тебе, Ваня, лучше знать.

Эх, ещё одна загадка. Похоже, у Нещадова со Степановым были какие-то свои счёты, о которых я пока ни сном ни духом.

— Ладно, — махнул рукой Паша. — За яблоки он придираться не станет. Вот если бы что-то посерьёзнее нашёл… Спиртное там или дефицит какой… было бы похуже.

Машина мерно гудела, пожирая километры крымского шоссе. Паша помолчал, а потом вдруг спросил, возвращаясь к разговору в совхозе:

— Слушай, Вано, а что, и правда времена меняются? Ты в Москве частенько бываешь… Что там вообще слышно?

Для меня новость о том, что провинциальный фотокор Нещадов бывает в Москве по каким-то делам, да ещё и частенько, стала полной неожиданностью. Значит, не такой уж он и простой парень.

— Меняются, Паша, — ответил я, глядя на то, как дрожит воздух над асфальтом. — Ещё как меняются…

А про себя подумал: «За считанные годы так поменяются, что вы тут все просто обалдеете». И невесело усмехнулся.

Мы уже въезжали в пригород, когда впереди замаячил тяжело гружённый лесовоз. Огромные сосновые брёвна, стянутые ржавыми цепями, подрагивали на каждом ухабе. Глядя на них, я почувствовал, как в затылке заколола смутная, тревожная ассоциация. В голове всплыли кадры из какого-то фильма, который я видел там, в будущем. Названия я не помнил, но картинка была чёткой: шоссе, лесовоз, лопнувшая цепь и брёвна, летящие прямиком в лобовое стекло тех, кто ехал следом. В том кино люди чудом спаслись от одной катастрофы, но судьба всё равно их настигла — по одному, изощрённо и неотвратимо.

От судьбы не уйдёшь — вот какая там была мораль.

И тут меня прошиб холодный пот. А что, если всё, что я сделал в Первомайском, — лишь временная отсрочка? Что, если Настя всё равно должна погибнуть, просто мироздание выберет другой способ? Кровь застучала в висках. Мне нужно было услышать её голос. Сейчас же.

Мысль эта всю оставшуюся дорогу давила на сознание, как бетонная плита.

— Михалыч, тормозни у переговорного пункта, — попросил я, когда заехали наконец в город. — Я быстро.

Михалыч удивлённо хмыкнул, но притёр УАЗик к обочине возле здания с синей вывеской «Почта. Телеграф. Телефон». Я выскочил из машины, оставив кофр с «Зенитом» на сиденье. Нырнул в двери, в прохладный зал, пахнущий сургучом и старой бумагой.

Номер телефона на её работе я помнил наизусть, он впечатался в память, как многое другое из тех времён. Дождавшись свободной кабинки, я схватил трубку и, лихорадочно крутя диск, набрал код области и заветные цифры. Гудки тянулись бесконечно долго. Наконец, на том конце ответили.

— Алло, это контора ПМК? — голос мой сорвался. — Позовите Настю… Анастасию Воробьёву.

— Воробьёву?.. А она… — женский голос на том конце провода замялся. — Её… Её нет.

Сердце ухнуло куда-то в пустоту. В глазах потемнело. Всё-таки догнала судьба… Не уберёг…

— Как это нет⁈ — заорал я в трубку так, что в дверце кабинки задребезжало стекло. — Где она⁈ Что случилось⁈

— Ну чего вы кричите? — раздражённо отозвались в трубке. — Ну вышла она, в магазин за хлебом отлучилась. Обед у человека. Все такие нервные, просто ужас какой-то…

Я медленно опустил трубку на рычаг. Ноги стали ватными. Живая. Просто вышла в магазин. А я чуть с ума не сошёл за эти несколько секунд.

Я вышел на улицу, жадно хватая ртом горячий воздух. Вернулся к машине, стараясь по пути немного успокоиться.

— Ну что там? — спросил Паша, подозрительно оглядывая мой всё ещё взволнованный вид. — Случилось что-то?

— Не, всё в порядке. — Я сел на сиденье и захлопнул дверцу. — Матери звонил, узнавал, как она там. Сказали, пошла на поправку, даже в магазин сама выбралась.

Михалыч понимающе кивнул и включил передачу.

— Мать — это святое, — буркнул он. — Правильно, что позвонил.

Мы поехали дальше по Симферополю. На часах было начало второго. Город плавился от зноя, прохожие жались в тень, под стены зданий. У бочек с квасом выстраивались очереди. Жизнь шла своим чередом. А где-то там, в обычном советском магазине, моя Настя сейчас покупала хлеб, даже не подозревая, какую бурю только что пережил в телефонной будке её отец.

* * *

— Яблоки предлагаю поделить по справедливости, — заявил Михалыч, притормаживая на светофоре. — Там четыре ящика. По одному нам с вами. А один оставшийся завезём в редакцию, пусть разбирают, кто успеет.

Паша против такой схемы не возражал. Ну и я не стал — я вообще тут человек новый, хоть никто об этом и не догадывается.

По пути мы заехали к Паше. Он жил в самом центре, недалеко от магазина «Океан» — солидного, в витринах которого красовались консервные пирамиды. Паша подхватил ящик, зашёл в подъезд и через минуту уже выбежал обратно, на ходу вытирая руки о штаны.

Дальше наш путь лежал в частный сектор в районе автовокзала. Здесь, среди буйной крымской зелени, прятался «хомячий домик» Михалыча — аккуратный, крепко сбитый, с выкрашенным забором. Михалыч выгрузил свою долю, коротко переговорил с выглянувшей на шум женой и вернулся за руль.

— Теперь тебя, Ваня? — спросил он, выруливая на дорогу.

— А меня давай не домой, — решил я. — Поехали к ж/д вокзалу, там покажу, куда.

Я не знал адреса, где жила бывшая жена Нещадова и его сын Игорёк, но надеялся, что глаза и ноги сами приведут. Память тела — штука надёжная. Когда мы подъехали к тому самому двору, где вчера была драка, Паша понимающе кивнул:

— Наташе и Игорьку привёз? Понятно. Правильное дело.

Я вытащил ящик из багажника. Тяжёлый, пахучий, он приятно оттягивал руки.

— Езжайте, — сказал я. — Встретимся в редакции.

— Давай, — махнул рукой Паша. — Постарайся успеть до конца обеденного перерыва.

УАЗик тронулся и покатил по улице в сторону перекрёстка.

Про себя я загадал: если сейчас удастся вспомнить подъезд и найти нужную квартиру, значит, всё будет хорошо. И у Наташи, и у Игорька, и у моей дочки в её Первомайском… И у меня самого здесь, в этом подзабытом 1985 году.

Сначала я замер посреди двора, растерянно оглядывая жёлтые двухэтажные домики с палисадниками. Но потом что-то щёлкнуло. Я уверенно зашагал за угол к нужному дому. Прошёл ко второму подъезду, поднялся на второй этаж и остановился перед дверью, обитой коричневым дерматином. Опёр ящик о колено, рука потянулась к звонку.

Дверь открыл Игорёк. Он был один, в майке и шортах, с коленкой, густо замазанной зелёнкой. И со следами вчерашних спаррингов на лице.

— О, пап! — в его глазах зажглись радостные огни. — Привет! А мама на работе.

«А где она работает?» — чуть было не брякнул я, прикусил вовремя язык. Мне уже столько раз приходилось прикусывать язык, что, происходи это не в переносном смысле, он бы изрядно распух.

— Я знаю, — я поставил ящик на пол в прихожей. — Это вам. Из совхоза.

— Классно, спасибо! — пацан тут же схватил самое крупное яблоко, вытер о майку и с хрустом вонзил в него зубы. — Заходи! Бабушки тоже пока нет.

— Пошли лучше на улицу, — предложил я, отмечая про себя полученную информацию о бабушке. — Давай посидим там, на лавке.

Мы вышли во двор. Игорёк устроился рядом со мной, смотрел, улыбался слегка разбитыми губами. На мой вопрос о драке он махнул рукой. Мама, конечно, отругала, но это ерунда.

— Я тех троих всё равно выловлю, — заявил он, хрустнув яблоком. — Соберу своих пацанов, и по одному их…

— Вот этого не надо, дружище, — я мягко положил руку ему на плечо. — Так ты только испортишь то, что было вчера. Ты был один против троих. А так уже вы будете втроём против одного. И шанс стать героем получит тот, кого ты собрался ловить.

Я заглянул в ясные мальчишеские глаза.

— Мужчина должен уметь побеждать правильно, честно. И по возможности — красиво. Понимаешь, что я имею в виду?

Сын Ивана Нещадова (или уже мой сын?) посмотрел на меня с сомнением. Спорить не стал.

Ничего, если сразу и не согласится, то в уме оно всё равно отложится. Так это работает.

Игорь помолчал, а потом вдруг выдал:

— А к маме мужик один ходит. Дядя Петя. Ухаживает вроде. У него мотоцикл есть. Но он мне не нравится.

— Мотоцикл не нравится? — я невольно усмехнулся.

— Да нет, дядя Петя не нравится, — Игорёк насупился. — Разговаривает так… как будто я маленький. А мотик у него хороший, «Днепр» с коляской. Мы на нём даже в Евпаторию ездили, втроём. Быстро так гнали, ветер в ушах свистел. Но… — он замялся и посмотрел на меня снизу вверх. — Я лучше с тобой на море буду ездить. Пусть и на электричке, но с тобой…

У меня внутри что-то дрогнуло. Я смотрел на этого мальчишку и понимал: неважно, как я здесь оказался. Важно то, что у парня сейчас нет отца. И я решил — исправлю жизнь этого неприкаянного Ивана Нещадова. Починю всё, что тут разломалось, хоть ломал и не я. Если, конечно, судьба позволит мне остаться в этом времени.

— Поедем, Игорёк, — пообещал я. — Обязательно поедем. Пока на электричке. А там поглядим. Будем есть чебуреки и арбузы — и купаться, пока перепонки между пальцев не вырастут.

От этих слов сын просиял. И я просиял вместе с ним.

* * *

Я шёл по набережной реки Салгир, подставляя лицо редкому в этих краях ветерку. В булочной на углу купил ещё тёплый бублик с маком за пять копеек, в молочном — бутылку кефира с крышечкой из фольги. Отыскал свободную лавку в тени плакучей ивы, сел и с наслаждением нажал большим пальцем на мягкую фольгу, она поддалась с характерным хлопком.

Кефир был густой, с кислинкой, а бублик — по-настоящему сдобный. Но даже эта простая радость не могла унять смятение мыслей в голове. Больше всего меня сейчас изводила неопределённость. Если я оказался здесь для того, чтобы спасти дочь, и я её спас — почему я всё ещё в 1985-м? Почему меня не вышвыривает обратно в моё старое тело, и в моё время?

Рядом, у самых перил, маленькая девочка в белой панамке бросала в воду сосновые щепки. Течение подхватывало их, несло вдоль бетонных берегов к небольшой плотине. Щепки весело прыгали вместе с потоком через бетонную дамбу, скрывались в бурлящей пене, и больше их не было видно.

Я смотрел на эту игру и думал о своём.

То, что случилось в Первомайском, на пешеходном мосту над железной дорогой, до сих пор стояло перед глазами. Движущийся внизу состав, перекошенное лицо ублюдка, грохот вагонов и мой отчаянный толчок. Я видел, как он перевалился через перила, как полетел, прямо на рельсы между проносящихся вагонов. Но я не видел самого финала: внизу стали бегать и кричать, пришлось спешно уйти.

Я не увидел его мёртвым, вот в чём дело. Не увидел, как его переехало, уничтожило вагонными колёсами. А что, если ему повезло и гибели он избежал? Упал между рельсов и отделался переломами или ушибами. Или умудрился зацепиться за вагонную сцепку — и уехал от своей смерти, ухватившись за пропахшее мазутом железо.

Мысль была обжигающей, как глоток спирта. Если этот выродок выжил — значит, моя миссия не закончена. Значит, то, что меня сюда забросило, всё ещё держит меня на посту. И дочка по-прежнему в опасности, просто срок её гибели немного сдвинулся.

Мёртв ли тот маньяк? Мне нужно было выяснить это во что бы то ни стало. Но как? Позвонить в линейный отдел милиции? Представиться корреспондентом «Крымского комсомольца» и спросить, не было ли происшествий на путях в районе Первомайского? Не вариант. Слишком подозрительно, в милиции работают далеко не дураки.

Я допил кефир, аккуратно поставил пустую бутылку под лавку — школьники заберут и сдадут, пятнадцать копеек на дороге не валяются.

Нужно было возвращаться в редакцию. У меня появилась идея, как мне всё разузнать.

Я зашагал в сторону центра, ноги сами выбирали нужные повороты и проходные дворы — память Нещадова работала как внутренний навигатор, ведя меня по незнакомым улицам прямиком к зданию редакции. Город ложился под подошвы подобно карте, избавляя от необходимости спрашивать дорогу.

Вошёл в здание, и ноги понесли меня по лестнице и коридорам. Память тела работала как автопилот: здесь свернуть, тут мимо курилки, третья дверь направо. В кабинете фотокоров было пусто — обеденный перерыв ещё не закончился. В воздухе висел запах фотографической химии, названия которой я пока не знал. Я понял, что мне нужно не сюда.

Свой стол у меня имелся и в кабинете корреспондентов. Я зашёл туда. Сейчас этот кабинет тоже пустовал. Я подошёл к шкафу, полки которого были завалены подшивками старых газет. На нижней полке, среди справочников, брошюр и книг наподобие «Спутника журналиста», нашёл то, что искал — затрёпанную книжку «Печать СССР» в синем переплёте. Быстро пролистал до Тульской области.

«Коммунар», областная партийная газета. Так… отдел писем, отдел новостей… Александр Савельев. Я выписал номер, потом ещё несколько номеров и фамилий на обрывок газеты. Сунул его в карман. И почти бегом направился к уже знакомому переговорному пункту.

В зале ожидания было душно. Я дождался своей очереди, зашёл в кабинку и набрал номер с кодом города Тула. Ожидание затянулось, но вот в трубке щёлкнуло и раздался далёкий голос:

— Редакция «Коммунара», слушаю.

Я глубоко вдохнул, напуская на себя тон столичной уверенности.

— Алло, Александр? Привет! Это Сергей из «Московского комсомольца». Помнишь, мы с тобой рядом в исполкоме сидели на совещании, года полтора назад?

— Сергей? — в голосе на том конце провода послышалось сомнение, но журналистская вежливость взяла верх. — Э-э… да, вроде припоминаю. Привет, Москва. Какими судьбами?

— Слушай, Саш, выручай, — я заговорил быстро, по-деловому. — Мне тут редакционное задание спустили — собрать статистику по несчастным случаям на железных дорогах, именно летальным, по соседним областям. Грядёт большая статья о безопасности на путях. По вашей области у меня пробел. Слышал, у вас под Первомайским на днях был несчастный случай? А у меня в сводках этот случай как летальный не отражается. Хочу разобраться, вносить в таблицу или нет.

— Ага, понятно… — Александр хмыкнул. — Погоди-ка, сейчас уточню у ребят из отдела информации. Не вешай трубку.

На том конце провода воцарилась тишина, прерываемая лишь далёким шорохом помех. Я чувствовал, как вспотела ладонь, сжимающая трубку. Наконец, коллега вернулся.

— Алло, Сергей? В общем, понятно, почему он у тебя в статистике не отражается. Случай имел место, всё верно — мужик с моста под вагоны загремел. Но он не летальный. Живой этот «пассажир», хоть и досталось ему там.

Сердце моё пропустило удар.

— Как живой? — тупо переспросил я.

— Да вот так. Повезло. Если можно так сказать. Сейчас в Туле лежит, в Первой городской больнице.

— Понятно… — выдохнул я. — Спасибо тебе, Саш. Очень выручил…

— Да нет проблем, — бодро ответил собеседник. — Если что, обращайся.

Послышались гудки.

Я медленно опустил трубку на рычаг и замер. В голове стоял гул. Так вот оно что. Вот почему я всё ещё здесь, в этом солнечном августе восемьдесят пятого. Мироздание не принимает работу, выполненную наполовину. Выполнить — значит до конца.

В стекло кабинки настойчиво постучали. Женщина с ярким маникюром нетерпеливо тыкала пальцем в наручные часы.

— Товарищ, вы закончили? — прокричала она сквозь стекло.

Я толкнул дверь и вышел в зал, чувствуя, как внутри закипает холодная, чуть уже подзабытая ярость. Выжил, значит, сволочь. Ну, ничего, это ненадолго.

— Нет, — тихо сказал я, глядя в пустоту перед собой. — Как оказалось, я ещё не закончил.