Ага, подумал я. Значит, у бывшего хозяина тела имеется сын. И жена — судя по всему, бывшая. То-то она на меня раскричалась, на чужих и незнакомых так не выступают.

Мальчишка ушёл, скрылся в подступивших сумерках, а бывшая женщина Ивана Нещадова всё не унималась.

— А если бы ему голову проломили? А если б нос сломали, глаз выбили?..

Она говорила ещё. Сказать по правде, я слушал мало, больше любовался ею. Память Ивана со скрипом выдала имя: Наталья.

— Ты ж взрослый мужик… — стала она заходить на второй круг.

Вот именно: мужик. И по определённым вопросам имею чёткие принципы. При необходимости пацан должен драться, это неизбежно. Синяки и разбитые губы заживут за пару дней. А уважение, авторитет среди сверстников — останутся. Но объяснить такое женщине вряд ли возможно. Тем более в моём теперешнем положении. Не стоит и пробовать… Или всё же попытаться?

— Послушай, Наташа… — начал я.

Она свернула на меня глазами.

— Что, что — Наташа? Ты просто стоял и смотрел, как его избивают!..

— Как это: просто стоял? — возмутился я. — Я сделал так, чтобы они дрались по-честному.

Наталья саркастически и зло усмехнулась, махнула рукой.

Да, пытаться не стоило, понял я. Мальчишеские разборки и материнская любовь — вещи взаимоисключающие, они никогда не пересекутся в одной точке.

— Поэтому мы с тобой и расстались, — сказала она, устало и горько вздохнув. — Ты никогда не слушал меня, не уважал моё мнение…

На этот аргумент ответить мне было нечего. Я просто не знал, кто там из них кого не слушал и не уважал.

«Если бы только из-за этого», — пронеслось вдруг у меня в голове.

Пронеслось в голове у меня, но мысль была не моя, чужая. Нещадовская. Я внутренне прислушался, что будет дальше. Но нет, продолжения не последовало. Что там случилось у оригинального Ивана Нещадова и этой женщины, я не узнал.

Наталья резко развернулась и пошла прочь. Когда она повернула за угол, я пожал плечами и побрёл в свою сторону.

Пришёл к дому. Собака посмотрела на меня как-то неуверенно, с сомнением. Пока она думала, гавкать или нет, я шагнул мимо неё в общий коридор.

Ключ повернулся в замке, дверь со скрипом открылась. Внутри квартирки Ивана пахло одиночеством. А может, это мне только казалось — теперь, после того, что я увидел и узнал о его жизни. На самом деле в квартире и во всём доме больше тянуло гарью, после того пожара в одной из квартир запах пока что не выветрился.

Я машинально прошёлся по комнатам. Уселся на скрипнувший диван. Зажмурился. Телу было удобно и привычно на диване. Но душа моя ожидала не удобства, а другого — переноса сознания. Если это должно случится, то сейчас было самое время.

— Ну, — прошептал я в пустоту. — Давай, я готов.

И стал ждать.

Но вместо переноса сознания я дождался стука в дверь. Стучали негромко, деликатно. Я открыл. На пороге стояла соседка Захаровна, с которой мы недавно тушили тот самый пожар.

— Ванечка, ты дома? Тебя просили перезвонить, Паша с работы. Сказал, срочно.

— Спасибо, — кивнул я без особых эмоций.

Передав сообщение, старушка повернулась и зашаркала к себе. Я закрыл дверь, возвратился на диван. Сел. Снова приготовился.

И тут в дверь опять застучали.

На этот раз стук был громким, наглым, нетерпеливым. Я подошёл, уже чувствуя раздражение.

За дверью стоял какой-то растрёпанный мужик. От него мощно несло перегаром, глаза были мутные и наглые. Это Семён, подключилась к делу память Нещадова. Сосед. Тот, чью комнату мы тушили.

— Слышь, газетчик, — прогундосил он, тыча пальцем в воздух. — Ты… мои деньги видел?

— Какие деньги?

— Пять рублей. На тумбочке у меня лежали. До пожара были, а после, слышь — нету денег-то.

Он пьяно моргнул.

— Ты, говорят, огонь тушил… Может, ты и взял?..

Я смотрел на него, оценивая. Что это, хмельные жалобы? Или попытка развести меня на «компенсацию»?

Из-за своей двери выглянула всё та же Захаровна.

— Семён, у тебя совсем совести нет! Ваня наш дом спасал, а ты…

— У меня, тёть Маша, совести на десятерых хватит! — вскричал он, ударяя себя в покрытую растянутой майкой грудь. — Я, может, из-за этой совести и употребляю алкоголь в большом количестве. Потому что тяжело переживаю всякую несправедливость… Но ты, тёть Маша, лучше не вмешивайся, мы тут с Ваньком сами по-мужски разберёмся. А то ведь я, когда буйный, сама знаешь…

Захаровна, взглянула на меня. Я кивнул ей, она неохотно задвинулась к себе и прикрыла дверь. А я повернулся к своему вечернему визитёру. Он там что-то бормотал про разговор по-мужски? Ну, за язык никто не тянул.

— Пропали деньги, понимаешь… — продолжил он в том же развязном тоне.

Я метнул вперёд руку, схватил незваного гостя за майку и рванул на себя. Он влетел ко мне в квартиру, как высмыкнутая на берег рыба. И так же, как рыба, смотрел теперь выпученными глазами, приоткрыв в удивлении рот.

— Ты что мелешь, урод? — бросил я ему в небритое лицо. — Ничего в твоей конуре я не брал. Пойди проспись! Ещё раз стукнешь в мою дверь — урою нахрен!

Семён вытянулся у стены, его глаза выпучились ещё больше.

— Понял, понял, Ванёк… Ну, не брал так не брал… Без обид… Я думал: может, на сохранение…

Он двинулся боком вдоль стены и скрылся за дверью.

— Мы ещё поговорим! — раздался из конца коридора его посмелевший голос.

Я закрыл дверь. Снова сел на диван. В доме наступила тишина, стало слышно, как тикает секундная стрелка настенных часов.

Я ждал. Ничего не происходило. Почему? Может, я не выполнил миссию — и маньяк выжил? Это было маловероятно.

Ничего не дождавшись, я незаметно уснул.

* * *

Стук в стекло был настойчивым и бесцеремонным, он безжалостно вырвал меня из глубокого утреннего сна. Я подскочил на диване — и не сразу сообразил, где нахожусь. Через пару тревожных секунд увидел: 1985-й здесь, никуда не делся.

— Вано, ты там что, спишь? Подъём! — послышалось с улицы, из-за окна.

В просвет между занавесок в комнату било восходящее солнце. Вместе с его лучами в окно заглядывала настырная вихрастая голова. Это что ещё за хрен с бугра?

— Договаривались же пораньше выехать! — донеслось снаружи. — Не перезвонил, а теперь что, ещё и дрыхнешь?

Судя по всему, это тот самый Паша с работы. Понятно.

Я отодвинул штору, выглянул.

— Сейчас иду!

Увидев, что я ещё в трусах, «Паша с работы» проговорил что-то возмущённое. Он развернулся и побрёл к машине — на дороге за деревьями виднелся УАЗ типа «бобик».

Я побежал, наскоро умылся, сполоснул рот. При этом смутно вспомнил, как среди ночи просыпался, раздевался, раскладывал диван, искал, сонный, постельное бельё. Умывшись, запрыгнул в джинсы, натянул рубашку и рванул на выход. В дверях вспомнил, вернулся и взял из шкафа кофр с фотоаппаратом — вряд ли фотокорреспондент ездит на редакционные задания с пустыми руками.

Минуты через две с момента побудки я уже был возле машины.

Паша, который нервно вышагивал по обочине, проворно запрыгнул на задние сиденья: «Чур я здесь». Это было странно, обычно все хотят ехать впереди.

— Молодец, быстро собрался, как в армии, — похвалил меня водитель, усатый и плотный, похожий на хомяка мужичок. — Ты где служил, Ванёк?

Спросонья я чуть было не брякнул, где служил на самом деле — в погранцах. Вовремя прикусил язык. Попробовал обратиться к памяти настоящего Ивана. Память Ивана безмолвствовала.

— Где я служил, то военная тайна, — отшутился неловко.

Усатый «хомяк», к счастью, на это только хмыкнул и допытываться не стал. Он с хрустом воткнул передачу, надавил на газ, и мы поехали.

За окном замелькали картины утреннего города. Людей на тротуарах почти не было, а движения на дорогах было и того меньше. Пока выезжали на загородную трассу, нам повстречалась только пара автобусов, хлебовозка, поливальная машина и какой-то шальной мотоцикл с коляской. За городом дорога было абсолютно пустая.

Я быстро понял, зачем Паша занимал задние сиденья. Побурчав в мою сторону о том, что решили же ехать пораньше, чтобы не жариться по самому зною, скоро он свернулся клубком и затих. Теперь он дрых, прикрыв лицо панамой и иногда подёргивая во сне ногой в жёлтой сандалете. Мои ступни время от времени тоже чуть заметно двигались — искали педали газа и тормоза. Этот рефлекс был неистребим.

Водитель, вопреки моим опасениям, оказался не из разговорчивых. Он молча крутил баранку и щурился от солнечных лучей. Я незаметно посмотрел на него и вдруг вспомнил, что его называют Михалычем. Ну вот, обрадовался я про себя, может же память Нещадова работать, когда захочет. Как бы так сделать, чтоб хотела она почаще. Я сосредоточился и вспомнил кое-что ещё: срочную службу Иван Нещадов проходил в войсках связи. Дорога ложка к обеду, подумалось мне, но и на том спасибо. Ничего, курочка по зёрнышку, постепенно соберём и остальное необходимое для жизни.

Мы ехали в сторону города Бахчисарая. Я попытался выудить из нещадовской памяти, куда именно и с какой целью мы сейчас направляемся. Но тут, увы, меня ждала неудача.

Мимо проплывали виноградники, окутанные утренним туманом. Крымское солнце только начало припекать, обещая жаркий день. Михалыч крутанул рулём, мы повернули с асфальта на просёлок.

— Чего такой задумчивый, Вань? — спросил он, нарушая наше долгое молчание. — Тебя вроде не было дня три?

— Да, не было, — ответил я, к такому разговору с коллегами я подготовился. — Мать заболела, пришлось срочно ехать.

То, что Иван не сирота, я знал — видел на стенке фото торжественной пожилой пары. И сознание Ивана отозвалось тогда на эту фотографию не скорбью, а приятной теплотой.

Водитель сочувственно покивал моей вымышленной неприятности. Спросил:

— И как она, нормально?

— Нормально, — кивнул я. — Уже пошла на поправку.

Дорога стала похуже, засохшие колеи местами были глубоки. Нас закачало, как на волнах. От этой качки проснулся Паша, уселся, сонно моргая, держась за спинку сиденья.

Виноградники тянулись по сторонам, уходили вдаль длинными рядами. Скоро их начнут вырубать, вспомнил я, здесь же сейчас как раз время антиалкогольной кампании. А может, уже вырубают — и наш репортаж будет именно об этом? Не хотелось бы участвовать в таком идиотизме.

Но нет, в совхоз «Красная заря» Бахчисарайского района мы, к счастью, приехали по другому поводу. Скоро виноградники закончились, начались сады. За окнами поплыли ряды ровных, залитых солнцем яблонь. Воздух стал густой, сладкий от запаха спелых плодов.

Показались дома и дворы, потом здание администрации. Машина остановилась, мы вышли, разминая затёкшие ноги. Было начало десятого, а солнце уже припекало весьма ощутимо.

Паша надел на нос очки и стал серьёзным и официальным. Он отправился в администрацию на поиски руководства. Скоро он вышел обратно в сопровождении двух румяных толстяков в пиджаках и при галстуках. Паша подвёл их к нашей машине, познакомил, это оказались директор совхоза и его заместитель. Их имена-отчества я сразу же забыл, запомнил только, что директор был несколько крупнее своего зама. Дальше они погрузились в чёрную «Волгу», Паша уселся к ним, а мы с Михалычем поехали следом на нашем «бобике».

Нас привезли в сады, в самую их гущу. Все покинули машины и собрались на площадке у деревянных построек типа «сарай». Паша, вооружившись диктофоном, сверкал очками и говорил с совхозным директором, тот солидно отвечал.

— Рекордный урожай, товарищи! — вещал он, картинно указывая на тяжелые яблоневые ветви. — Партия поставила задачу, и мы её не просто выполняем, мы её перекрываем!

Рядом топталось несколько человек колхозников. Загорелые до черноты женщины в косынках и мужики в линялых рубахах. Они робели, жались в сторонке. Это было понятно: столько начальства приехало. Мы, городские, да ещё из газеты, тоже казались этим людям начальством. А от начальства лучше держаться подальше — во всякие годы и во все времена.

Тут я вспомнил о болтающемся на плече кофре с фотоаппаратом. Пора было приступать к своим профессиональным обязанностям. Только вот существовала одна проблема: я очень слабо себе представлял, как это делается.

Я аккуратно достал свой рабочий инструмент. Отошёл в сторонку — как бы выбирая подходящий ракурс. А сам смотрел на сложную фототехнику в своих руках и впадал в лёгкую панику. Нет, когда-то я тоже фотографировал. Но это было, во-первых, очень давно. А во-вторых, пользовался я тогда простой любительской «Сменой».

Но едва пальцы коснулись прохладного металла, произошло нечто удивительное. Тело сработало само. Руки, не спрашивая мозг, привычно крутанули кольцо фокусировки, вылавливая контуры лиц на заднем плане. Палец мгновенно нащупал рычажок диафрагмы, выставляя нужное значение под яркое солнце, а щелчок переключателя выдержки отозвался в сознании уверенностью: «Вот так будет правильно».

Я навел объектив на совхозного директора, поймал в видоискателе идеальный ракурс и нажал на спуск. Сработали рефлексы Нещадова, крепко впечатанные в подкорку этого молодого тела. А в голову сами собой «загрузились» термины и понятия. Я выдохнул с изрядным облегчением. Слава богу, одной проблемой меньше — этот Иван свое дело знал крепко, на «отлично».

Сделав несколько снимков, постепенно я вошёл в азарт. «Зенит» в руках больше не казался чужим и сложным — он стал продолжением пальцев. Я ловил моменты: напыщенная поза совхозного директора, робкие улыбки сборщиц, Паша, увлечённо размахивающий блокнотом, солнечный блик на гладком боку плода. Заметил, что женщины в саду поглядывают на меня с любопытством. Особенно одна — в яркой, пёстрой косынке и рабочем халате. Она то и дело задерживала на мне взгляд и о чём-то шепталась с подругами. «Ну да, Нещадов — то парень видный», — мелькнула довольная мысль. Складный, молодой, пожалуй, что и симпатичный — такой в сельском клубе был бы не последним кавалером. Приятно было чувствовать себя в этом теле, на которое заглядывается женский пол.

Вскоре основная группа во главе с директором и Пашей двинулась вглубь сада — смотреть хвалёную оросительную систему. Я же намеренно отстал. Увидел классный кадр: тяжёлая, налитая ветка яблок свисала почти до самой земли, и сквозь листву удачно пробивались солнечные лучи. Я присел на корточки, выставляя дистанцию фокусировки, чтобы добиться мягкого размытия фона.

Увлёкшись работой, я не сразу почувствовал, как кто — то настойчиво дёргает меня за рукав. Обернулся — это была та самая женщина в пёстрой косынке. Она прижала палец к губам и заговорщицки кивнула в сторону густых зарослей шиповника, что виднелась за садом.

— Пойдёмте со мной, — напряжённо прошептала она. — Кое-что покажу. Такого, чего в газетах не печатают.

Я поднялся, поправляя ремень «Зенита». В голове шевельнулось игривое настроение — Крым, лето, южные женщины…

— Ну, ведите…

Заинтригованный, поплёлся за ней, пригибаясь под ветвями. В голове всплыл анекдот про девочку и гинеколога: «Дядь, дай пять рублей, я тебе такое покажу!..» На самом деле ожидал я какой-то житейской просьбы или чего-нибудь в этом роде.

Но стоило нам миновать плотную стену кустарника и выйти к старым дощатым складам, как все шутки моментально выветрились из головы. В нос ударил тяжёлый, приторно-кислый запах брожения. То, что я увидел за складами, заставило меня забыть и про солнце, и про симпатичную косынку.

Там, в тени, скрытые от посторонних глаз, высились настоящие горы яблок. Тонны отборного урожая, который просто свалили в кучи и оставили гнить под августовским зноем. По осклизлым бокам плодов ползали тучи ос, а земля вокруг пропиталась тёмным, пенным соком.

— Гляди, корреспондент, — сказала женщина, в её голосе сквозила горечь. — Вот тебе и «рекордный урожай»…

Я молча поднял «Зенит» и взвёл затвор. Игривое настроение сменилось холодным, злым азартом человека, который привык докапываться до самой сути, в каком бы времени он ни оказался.

— Почему это здесь? — спросил я. — Что, тары нет?

— Тары всегда нет, — зло усмехнулась женщина. — Только это не просто так. Эти яблоки специально тут «доходят». Портятся.

— Но зачем?

— А затем, что порченые яблоки по документам идут как брак. Их списывают и отдают на корм скоту. На свинокомплекс. А там кум нашего директора заправляет. У них там показатели по весу растут как на дрожжах. Ну и про личное подворье не забывают… У каждого родственничка дома кабанчики на отборных яблочках сидят. А в газете напишете — «рекорд»…

Она посмотрела на меня с такой усталой безнадегой, что у меня, старого шофера из другого века, внутри всё перевернулось.

— Сейчас разберёмся, — глухо произнёс я. — Обещаю.

Вернувшись к общей группе, я сделал ещё немного снимков. Но настроение было уже другое. Совсем не радужное.

Дождавшись, пока директор совхоза на секунду прервёт свои пышные рулады, я подошел вплотную, взял его за локоть и отвёл в сторонку.

— Скажите, — начал я, — а вот те горы гниющего яблока за складами, это тоже часть вашего «рекорда»? Или это такое задание партии, гноить урожай ради кумовства и личной выгоды?

Говорил я негромко, но после моих слов в саду повисла мёртвая тишина. Даже цикады на стволах, казалось, замолчали. Те, кто стоял ближе, замерли с раскрытыми ртами. Дальние вглядывались и пытались понять, что происходит.

Совхозный директор пошел пятнами — от шеи до лба.

— Ты кто такой? — прошипел он, сужая глаза и смерив меня взглядом. — Фотограф? Вот и иди… фотографируй… А не лезь туда, в чём ни бельмеса не смыслишь… В хозяйственные вопросы…

Паша, моментально оценив ситуацию, сделал шаг вперёд, встав плечом к плечу со мной. Очки строго сверкнули. Его лицо из свойского и добродушного стало жёстким, официальным.

— Иван — фотокорреспондент областной газеты с тиражом более ста тысяч, — отчеканил он. — А я её специальный корреспондент. Вам есть что сказать по поводу выявленного факта нецелевого использования государственной собственности, а, Владимир Гаврилович?

Совхозного директора это выступление не смутило. Его рука покровительственно легла журналисту на плечо.

— Не нужно делать такие громкие заявления, Павел, — покачал совхозный начальник головой. — Это лучший совхоз в районе, у меня вся стена кабинета в грамотах и благодарностях. Я с самым высоким областным начальством лично, за руку… И этот ваш репортаж — он ведь не просто так, его ждут там, наверху. И все знают, каким он должен быть.

Паша убрал чужую ладонь с плеча и посмотрел на меня. В этом взгляде я увидел сомнение и неуверенность. И то, что директор совхоза почувствовал эту неуверенность, я тоже увидел.

— Вы тут, может, этого ещё не почувствовали, — ответил я на директорские речи, — но времена сейчас меняются. Наш репортаж может оказаться не совсем таким, как кем-то предполагалось. А то и вовсе не таким.

Я сунул «Зенит» в чехол, застёжка глухо щёлкнула.

— А на возможные критические материалы могут очень быстро отреагировать надзорные органы. Не районные, где каждый — кум и сват. Приедут те, что повыше — областные…

Зам, стоявший за спиной директора, испуганно дёрнул шефа за рукав, что-то быстро зашептав на ухо. Но совхозный директор, было заметно, и сам поспешно двигался на попятную.

— Товарищи… ну зачем вы так? — Он выдавил кислую, фальшивую улыбку. — У нас же правда лучший совхоз в районе… Трудности с тарой — явление временное, объективное…

Он наткнулся на мой жёсткий взгляд. Вытер пот со лба.

— Не надо критических материалов, товарищи. Мы всё поняли. Спасибо за ваш… э-э… справедливый и честный взгляд. Что открыли нам глаза на выявленные недостатки. Всё будет исправлено в ближайшее время. Лично проконтролирую!

Я посмотрел на Пашу. Тот едва заметно кивнул. Было понятно: если раздуть скандал сейчас, крайними могут сделать тех самых баб в косынках.

— Хорошо, — согласился я. — Исправляйте и контролируйте. Мы проверим, через неделю. Но учтите: если хоть один волос упадет с головы тех, кто здесь работает — будет так, как я сказал. Репрессий мы не потерпим.

Совхозный директор нервно рассмеялся, оправляя рубашку:

— Какие репрессии, Иван… э-э… не знаю, как по отчеству… Сейчас же не старые времена, слава богу.

Михалыч, стоявший неподалёку, высунул из ветвей усатое лицо. Пробормотал, глядя в сторону:

— Это точно. В старые-то времена не церемонились. Всё куда суровей было…

Директор и его зам синхронно втянули головы в плечи. Молодец Михалыч, подумал я про себя. Умеет добавить колорита. Особенно с этими своими усами.

Мы с Пашей оставили директора и его зама думать и делать выводы, а сами отправились поговорить с простыми колхозниками. Те, услышав наш с их начальством разговор, смотрели теперь на нас с благодарностью. Впрочем, опаски в их взглядах тоже хватало.

Я сделал несколько снимков, Паша что-то позаписывал себе в блокнот. Скоро мы попрощались, загрузились в «бобик» и поехали в Симферополь.

По пути Михалыч вошёл в роль и мрачно рассуждал о том, что некоторые, на местах, совсем заелись. Паша, который в этот раз залез на переднее сиденье, слушал его и больше веселился. Случившееся приключение ему, видимо, понравилось. Он вскользь упомянул о том, что совхозный директор может нажаловаться нашему главреду, но особенно по этому поводу не переживал.

— Надо залить бензина, — сообщил Михалыч через некоторое время.

Когда у дороги показалась заправка — будка и две колонки под открытым небом, — мы повернули туда.

У одной из колонок стоял красный жигуль, «копейка». Рядом с машиной вдруг возник человек, в форме и милицейской фуражке. Я заметил, что меня непроизвольно потянуло спрятаться за сиденьями. Значит, то, что случилось в Первомайском, не прошло для меня даром. Тревога никуда не делать, просто затаилась внутри.

А милиционер оказался знакомым Михалыча.

— О, газетная братия!

Они с нашим водителем пожали друг другу руки. Михалыч отправился к будке кассы, а страж закона зачем-то шагнул к нашему «бобику».

— По редакционному заданию ездили? — усмехнулся он, увидев впереди Пашу. И мне показалось, что усмешка эта у него получилась какая-то недобрая.

Потом он прищурился, пытаясь что-то разглядеть внутри нашей машины. И внезапно спросил:

— А Нещадов тоже с вами?