Мне снова нужно было думать, как добраться до Тулы.

Вариант с поездом я оставил на крайний случай — ещё раз светиться перед начальником вокзала было ни к чему. Я достал из кармана потрёпанный блокнот Нещадова, перелистал страницы, густо исписанные именами и цифрами. Взгляд зацепился за запись: «Юрий Иванович, консервный завод, главный инженер». Чужая память отозвалась смутным узнаванием: делали репортаж полгода назад, седой деловитый дядька. Мужик вроде свойский, не из спесивых.

Я нашёл автомат, бросил две копейки и набрал номер.

— Юрий Иванович? Это Нещадов из «Крымского комсомольца», — я старался говорить уверенно, но в режиме личной просьбы. — Помните, репортаж у вас делали? У меня мать заболела под Тулой, нужно срочно добраться. Как у вас сейчас машины, на материк ходят?

— А, фотограф! Помню, как не помнить, — голос в трубке был бодрым. — Машины ходят каждый день, возим продукцию в Москву. Когда тебе нужно?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Ну, тогда через полтора часа будь у проходной. Автомобиль КамАЗ, идёт через Тулу. Что доставит к подъезду, не обещаю, но до города подбросит. Так устроит?

— Конечно устроит.

— Ну тогда подходи. Договорюсь, фотограф, подвезут тебя.

— Спасибо, Юрий Иванович! Очень помогаете.

— Пожалуйста, чего такого.

Времени оставалось в обрез. Я набрал редакцию, чтобы предупредить Пашу.

— Паш, это я. На работу сегодня не приду, дела семейные. Как там обстановка?

— Пятница, Ваня! — Паша в трубке явно пребывал в прекрасном расположении духа. — Обстановка курортная. Твоего непосредственного нет, а Бойко в исполкоме на совещании. Пользуйся случаем! Если кто спросит — я прикрою.

Я поблагодарил его и выдохнул. Везение пока было на моей стороне.

Через полтора часа я был на проходной консервного завода имени Кирова. Внутри уже стоял готовый к отправке КамАЗ с прицепом. Водитель, хмурый мужик со следами мазута на руках, лишь кивнул на кабину. Его молчаливость меня полностью устраивала — не было нужды придумывать новые легенды.

Мы покинули Крым, когда солнце начало клониться к горизонту. Гул двигателя и мерная тряска в высокой кабине убаюкивали, но я не спал. Я смотрел на убегающую под колёса серую ленту шоссе и думал о том, что ждёт меня в Тульской городской больнице. КамАЗ уверенно шёл на север, сокращая расстояние между мной и человеком, который должен был умереть ещё в прошлую нашу встречу.

Небо Тулы было низким и пасмурным. В воздухе витал чуть ощутимый запах угольной гари. Городская больница оказалась монументальным зданием сталинской постройки с облупившейся штукатуркой и рядами высоких окон. Я зашёл во двор, стараясь ничем не выделяться среди немногочисленных посетителей со свёртками и авоськами.

Нужный корпус — травматологию — я вычислил быстро по обилию людей на костылях, куривших у входа. Теперь нужно было убедиться, что мой «пассажир» всё ещё здесь. Спрашивать у дежурной или лезть к медсёстрам было нельзя: любое их воспоминание обо мне могло потом стоить Нещадову свободы. Я просто сел на скамейку неподалёку от группы выздоравливающих и замер, обратившись в слух.

Удача улыбнулась не сразу. Сначала я послушал много ненужного. Полноватая женщина, передавая такому же пухлому сыну-пациенту банки с едой, сокрушалась о скудости больничного рациона. Лохматый перебинтованный парняга рассказывал двум хихикающим дамочкам, как он свалился с крыши сарая. Двое старичков обсуждали мази для суставов. Долговязый тип с загипсованной ногой укорял жену: та забыла принести вязальную спицу, а нога под гипсом — чешется.

С кем-то из этих людей делило палату не добитое мною чудовище. Я ждал, надеясь получить нужную информацию. И был, наконец, вознаграждён.

Пожилой мужчина в полосатой пижаме, поговорив с сидевшей рядом женщиной о каких-то семейных делах, потом поделился с ней:

— Привезли тут одного три дня назад. Совсем плохой, без ног считай, и позвоночник, говорят, переломан. Самоубийца, представляешь? В Первомайском с моста под поезд сиганул, дурень. И живой остался. Лежит теперь бревном, только глазами вращает. Двери его палаты прямо напротив нашей, как выходишь, так взгляд в его койку и упирается…

Собеседница сделала трагическое лицо, сочувствуя неизвестному страдальцу.

Я сидел, поглядывая для вида на дверь, как будто кого-то ожидая, а сам мотал на ус. Значит, здесь. А то я уже стал переживать, что его перевели куда-нибудь в другое место. Теперь надо было узнать, где он находится конкретно.

Поднявшись, как будто устал ждать, я прошёлся вдоль скамеек. Подошёл в говорившему:

— Простите, а вы лежите не в третьей палате?

— Нет, — помотал он головой, — я из седьмой.

Я как бы разочарованно кивнул, постоял немного и направился к дверям корпуса.

В вестибюле царила небольшая суета, два посетителя о чём-то переругивались с дежурной. Я посторонился, пропуская медсестру, что толкала перед собой каталку с флегматичной старухой в очках. А потом, пользуясь тем, что дежурная отвлеклась, шагнул в темный коридор.

У первой же открытой двери в хозяйственное помещение я присмотрел вешалку, где висел чей-то белый халат. Накинул его поверх рубахи, извлёк из кармана брюк заранее приготовленную марлевую повязку и нацепил её на шею. Теперь вид у меня стал более подходящим для этого места.

Изучив систему коридоров, я без труда нашёл седьмую палату. И ту, которая располагалась напротив неё — вторую. Осторожно заглянул в узкое стекло двери. Да, это был он. На койке у окна, обвешанный капельницами и какими-то металлическими конструкциями, лежал тот самый ублюдок с моста. Лицо его было бледным, осунувшимся, но это был он. Вторым пациентом в палате был древний дед, который спал в койке у стены. Больше в палате никого не было.

Спустившись обратно на первый этаж, я изучил коридоры снова, но уже с другой целью. В тупике, за лестницей, обнаружилось узкое окно, выходящее в заросший кустами задний двор. Оглядевшись, я быстро повернул шпингалеты — теперь его можно было открыть снаружи. Путь для проникновения был готов.

Я покинул больницу через главный вход и зашагал к частному сектору у вокзала. Там, в небольшом флигеле, который я снял у жадноватой толстой бабки, меня ждали тишина и одиночество. Я сел на скрипучую кровать и стал готовиться. На этот раз всё должно пройти без осечек. Хотя готовиться было, собственно, и нечего. Я уже выбрал, при помощи какого оружия всё сделаю. Теперь я просто ждал, когда стемнеет.

С наступлением темноты я вернулся к больничному зданию. Пробрался к корпусу травматологии, отыскал нужное окно. Рама поддалась не сразу, пришлось поддеть её отвёрткой, стараясь не скрипеть деревом. Отвёртку я купил днём в хозяйственном.

Наконец я ввалился внутрь и замер, прислушиваясь к гулкой тишине коридора.

Внутри пахло хлоркой и вымытыми полами. Стараясь ступать бесшумно, я двинулся вперёд. Внезапно сверху донеслись размеренные шаркающие шаги. Я нырнул в нишу под лестницей, вжавшись в прохладную стену. Мимо прошла дежурная медсестра — в полумраке мелькнул белый халат, звякнули ключи. Она прошла в сторону поста, и я снова двинулся к цели.

У двери второй палаты секунду помедлил. Хриплый и булькающий храп старика был слышен даже здесь. В остальном — всё было спокойно. Я осторожно приоткрыл дверь и вошёл. В нос ударил тяжёлый запах лекарств и немытого тела.

Я прошёл мимо спящего старика и подошёл к койке у окна. Маньяк, несостоявшийся убийца моей дочери, лежал неподвижно, уставившись в потолок. Но стоило мне приблизиться, как он повернул голову. Туман медленно уходил из его глаз. Мы встретились взглядами, и в его расширенных зрачках я увидел изумление и немой, парализующий ужас. Он узнал меня. Узнал человека с моста, который пришёл закончить начатое.

Отвёртка уже тускло сверкала у меня в руках своей металлической частью. Покупая её, я придирчиво выбирал самую прочную. И самую длинную. Знал, что сегодня она послужит мне универсальным инструментом — будет не только открывать окна. Я перехватил её поудобнее, глядя ублюдку в расширенные глаза.

И тут моя рука застыла. Я смотрел на этот обрубок человека, на его закованные в гипс и подвешенные на растяжках конечности, на его беспомощность, на бледное, посеревшее лицо. Убить его сейчас — значило проявить милосердие. Просто оборвать мучения. А оставить жить вот так, неподвижным овощем, знающим, что он никогда больше не встанет и не выйдет на охоту, — это было наказание посерьёзнее любой смерти.

Я смотрел ему в глаза ещё несколько секунд, видя в них многое. А потом медленно убрал отвёртку и двинулся к двери.

Когда я выходил из палаты, за моей спиной послышался тихий звук. Вписываясь в промежутки между хриплыми руладами старика, в помещении раздавался протяжный, мучительный вой. Мне показалось, в нём почти не осталось ничего человеческого.

Бывший маньяк понял, что был в шаге от избавления. И что теперь избавления ему никто не подарит.

* * *

Домой я добирался долго: на попутках, электричках и в душных общих вагонах. В Симферополь вернулся в ночь с воскресенья на понедельник. Кое-как дополз до дивана и провалился в беспробудный сон.

Будильник я завести не догадался, просто забыл о такой необходимости. Но проспать на работу мне всё равно не дали. Нет, в этот раз никто за мной не заезжал и в окно не тарабанил. Зато ни свет ни заря начали трезвонить будильники у моих коммунальных соседей. Так что пришлось подниматься — даже раньше, чем это было нужно.

До рабочего места, Дома Печати на Горького 5, было с полчаса пешей ходьбы. И я прошагал по утренней крымской столице с удовольствием.

В комнате фотографов на четвёртом этаже было тихо. Там пахло проявителем. Я решил не ждать и заглянуть к корреспондентам — нужно было постепенно разбираться, кто здесь есть кто. В кабинете уже сидело несколько человек: кто-то в задумчивости грыз ручку над листом бумаги, кто-то перелистывал подшивки. Из всей этой братии память Нещадова натужно выдала только два имени, и то я не был уверен, можно ли этому подарку доверять. Из этой несговорчивой памяти всё приходилось тянуть клещами.

Тут в кабинет заскочил человек безусловно мне знакомый. Это был Паша. Мы пожали руки и перекинулись парой дежурных фраз. Вдруг он с заговорщицким видом потянул меня к столу. Взял листок:

— Слышь, Ваня, смотри прикол.

Он быстро написал на листке фамилию «Горбачёв», только вертикально, сверху вниз. Потом каждую букву продолжил отдельным словом.

Получилось у него вот что:

Гарантирую

Отмену

Решений

Брежнева

Андропова

Черненко

Если

Выживу

Я помнил эту хохму времён самого начала правления меченого генсека. Но сейчас весело округлил глаза, заулыбался. Потом для виду настороженно взглянул по сторонам.

— Чего ты, — усмехнулся Паша, — здесь же все свои.

Ну, хорошо, раз свои, подумал я.

Да, в этом восемьдесят пятом к Горби в стране ещё относились с симпатией и надеждой на лучшую жизнь. Сам же я помнил и другую расшифровку, более позднюю. Её придумали те, кто уже обо всём догадался: «Граждане, обрадовались рано: Брежнева, Андропова, Черненко ещё вспомните».

Но такое рассказывать здесь было ни к чему. Вместо этого я толкнул Пашу в бок:

— А ты слушай анекдот. Заходит Горбачёв в баню. Народ, как его увидел, давай стесняться, прятаться и прикрываться тазиками. Он такой: «Вы чего это, товарищи, мы же здесь все мужчины». А они ему: «А вы что, разве без Раисы Максимовны?»

Паша на миг замер, потом прыснул, дальше загоготал в голос. К нему присоединились коллеги за другими столами.

А потом веселье как-то резко прекратилось.

Я проследил направление общих взглядов и обернулся. В дверях возвышалась грузная фигура. Тут память Нещадова сработала как надо: это был мой непосредственный начальник, старший фотограф Пахомов. Сердитый толстяк с одутловатым лицом и вечно недовольным на нём выражением.

Он окинул меня тяжёлым взглядом и тут же заворчал:

— Вечно ты, Нещадов, здесь торчишь, лясы точишь. А надо бы находиться на своём рабочем месте. Давай бегом в наш отдел! Работы по горло, а он анекдоты травит.

Я махнул рукой Паше и остальным — и отправился вслед за Пахомовым.

Мы прошли по длинному коридору четвёртого этажа и зашли в наш кабинет, он же фотоотдел, заставленное стеллажами помещение. Вдвоём здесь было тесновато. Пахомов, или просто Пахом, как его именовали за глаза, сразу же по-хозяйски уселся за массивный стол, заваленный обрезками плёнок и старыми номерами журнала «Советское фото».

— Где ты был с начала недели, почему не появлялся на работе, это ты главреду или его заму расскажешь, — начал он, не глядя на меня и старательно протирая цветной тряпочкой объектив своего импортного «Кодака». — А мне ты вот что скажи, Нещадов. Ты почему в воскресенье трубку бросил? Я тебе звоню, дело важное, а ты — раз, и короткие гудки. Это что за манеры?

Я на мгновение замер, пытаясь сопоставить события. Воскресенье… Это был тот самый день, когда я только осознал себя в этом теле. Тогда я нёсся на вокзал, чтобы успеть в Первомайское и спасти дочь. В голове был сплошной шум, и какой-то настойчивый звонок в коридоре коммуналки действительно врезался в память коротким раздражающим эпизодом. Я тогда просто прервал разговор, даже не став слушать, было такое дело.

— Так выходной же, Ефим Петрович, — ответил я, придав голосу побольше спокойного недоумения. — Имею право на личную жизнь.

Пахомов наконец поднял на меня глаза. Взгляд у него был колючий, недобрый — взгляд человека, которого Иван Нещадов едва ли мог назвать своим старшим товарищем.

— Выходной, говоришь… Я же предупреждал в пятницу: может быть, позвоню. И случай подвернулся… Серьёзные люди просили об услуге. Из «Промторга» не последний человек. Нужно было семейный портрет сделать, неофициально. Понимаешь, о чём я?

Я понимал. В 1985-м работники торговли были настоящими королями жизни, «нужными людьми», с которыми Пахом очень хотел дружить. А я, получается, планы его сорвал.

— К матери я ездил, Ефим Петрович, — сказал я, твёрдо посмотрев ему в глаза. — В Тульскую область. Заболела, срочно пришлось срываться.

Пахомов хмыкнул, недоверчиво сощурившись.

— У тебя же в Кишинёве родители живут, ты говорил.

Вот те раз, в Кишинёве, значит. На секунду я замер.

— Она к сестре в гости поехала, к тётке моей, — нашёлся я, не моргнув глазом. — И там слегла, в больницу попала. С почками у неё проблемы.

Пахом отложил в сторону свой фотоаппарат, ничего не сказал. Поверил он или нет — бог его знает, но развивать тему не стал.

— Ладно, мать — это серьёзно, — буркнул он, убирая устройство в кофр. — Но ты учти, Нещадов. То, что ты в Москву повадился, с центральными изданиями сотрудничаешь, это понятно. Гонорары московские, да и самолюбие потешить. Ну так это всё разовое — сегодня есть, завтра нет. А здесь у нас стабильное для тебя место. Это если не допрыгаешься и на полставки тебя не переведут. И люди здесь тоже небедные живут, — добавил он. — Если работу делать по совести, обиженным не останешься.

Ага, вот оно что, понял я. Значит, прежний Нещадов не просто щёлкал затвором в Крыму, а имел амбиции и подрабатывал в столице. Это была полезная новость.

— Говорю, я к матери ездил, — повторил я, глядя ему прямо в глаза. — О таком я бы врать не стал.

Пахом нехотя кивнул, признавая мою правоту. Но спускать мне «прогул» нужной съёмки он, как оказалось, не собирался.

— Ладно, проехали. Садись-ка за архив, — он указал на пыльную стопку картонных коробок в углу. — Тут из главного отдела запрос пришёл: нужны негативы по ударникам сельского хозяйства за последние три года. А там всё перепутано, описи нет, чёрт ногу сломит. Ты давай перебери и систематизируй по районам. До обеда чтобы опись была у меня на столе.

Это было мелкое, нудное наказание — перебирать десятки полосок плёнки, вглядываться в крошечные лица передовиков через лупу. Но деваться было некуда.

— Сделаю, Ефим Петрович, — сказал я. — А вы пока передохните. Вы всегда так душой болеете за работу, что на вас лица нет от этих хлопот.

Мой начальник нахмурился. В сказанном мной он угадывал иронию, но по форме было не придраться: его и похвалили за усердие, и посочувствовали.

Я сел за стол, включил настольную лампу и принялся за работу.

Сам Пахом посидел на своём месте с полчаса, листая какой-то импортный фотожурнал. Потом спрятал его в ящик стола, тяжело поднялся и куда-то умотал.

Я на этого одутловатого субъекта не обижался. Хотя понимал, что крови мне он может попортить изрядно. Он, похоже, завидовал своему подчинённому Нещадову. Пахомова раздражала молодость Ивана, его энергия и талант. А сейчас он даже и помыслить не мог, что вместо прежнего Нещадова имеет дело с человеком, который старше его по опыту на целую жизнь.

* * *

Трудовая повинность тянулась до самого обеденного перерыва. Прервалась она только один раз, но приятно — позвали получать зарплату. И точно, пятое же число. Это было кстати: найденная в шифоньере пачка пятирублёвок после поездки в Тульскую область и обратно изрядно поредела. А деньги были нужны.

В кассе мне выдали сто тринадцать рублей и жменю медяков. Зарплата минус аванс плюс гонорарные. Нещадов получал сто тридцать рублей в месяц, вместе гонорарами за опубликованные в газете снимки добегало до ста восьмидесяти. Это в хорошие месяцы.

Без пяти час в кабинет заглянул Паша.

— Идём в столовку?

Я выключил лампу, и мы зашлёпали подошвами по лестнице, направляясь на улицу.

Народу в столовой, что располагалась на боковой улице недалеко от центра, было уже полно. В зале стоял людской гомон и лязг алюминиевых вилок о тарелки. От раздачи влажно пахло тефтелями и подливой. Мы с Пашей отстояли очередь и стали пробираться между столами, придерживая подносы. Свободные места маячили где-то в самом конце зала.

— Опа, гляди, Степанов, — Паша чуть качнул головой, указывая на столик у стены.

Я увидел знакомую румяную физиономию с оттопыренными ушами. Степанов сидел в расстёгнутом сером кителе, под которым виднелась голубая форменная рубашка. Рядом на вешалке висела его фуражка. Милиционер сидел в компании каких-то парней и что-то громко вещал, бодро махая руками. Заметив нас, он тут же приосанился. Его голос набрал силу, перекрывая общий шум зала.

— О, глядите-ка, газетные комсомольцы пожаловали! — Степанов осклабился, обнажая крупные зубы. — Что, Ваня, кефирчиком балуешься? — Он указал на мой поднос. — Небось, яблочки совхозные уже в дело пустили? Ты это, осторожнее. Кефир сверху яблок — желудок-то не железный, может и взбунтоваться. Смотри, добежать не успеешь, прямо в редакции беда случится!

Его компания дружно загоготала, оценив «юмор» представителя власти. Я молча ставил поднос на свободный стол. Внутри росло недоумение. Взрослый мужик, при должности, а подколки на уровне детского садика. Что он вообще хочет? Зачем это нелепое выступление?

Но Степанов явно не собирался останавливаться. Он продолжал что-то болтать, теперь уже вполголоса, картинно вытягивая шею и поправляя воротник. При этом он постоянно косил глазом куда-то вправо.

Я проследил за его взглядом. Буквально через два столика сидела компания девушек. Одну из них я узнал: она была из наших, я мельком видел её в редакции. Высокая блондинка с собранной в длинный хвост причёской и капризно поджатыми губами. Она ковыряла вилкой в тарелке, делая вид, что весь этот балаган её совершенно не касается, но спину держала подчёркнуто прямо.

Так вот оно что. Старая как мир история: шерше ля фам, ищите женщину. Оказывается, этот павлин в погонах не просто так тут горло дерёт. Он хвост распускает. Всё это токование было предназначено исключительно для неё, этой блондинки. Степанов, пользуясь своим положением, пытался самоутвердиться, выставляя меня, то есть Ивана Нещадова, посмешищем на глазах у женщины.

Я невольно усмехнулся, подвигая к себе тарелку с тефтелей и макаронами. Если бы он знал, насколько мне безразличны и его выходки, и эта блондинка, и все их местечковые интриги. Хотя играть роль жертвы в этом спектакле я тоже не собирался.

Но при чём тут всё-таки фотограф Нещадов?

И тут я почувствовал жжение в затылке — и получил ответ. Это включилась память Ивана, неожиданно и мощно. Я замер, ошеломлённый полетевшими на меня фрагментами информации. Поведение Степанова стало мне понятно.

И, увы, не только оно.