Я отошёл в глубь чьих-то огородов, повернул за покосившиеся ворота с ветхими створками. Нос тронул запах перепревшей ботвы. Сердце стучало в грудь, как молот, гоняло по сосудам кровь, полную адреналина. В голове проносились мысли.
План, придуманный в поезде и доработанный на тропе возле леса, теперь перестал казаться надёжным. Что, если я ошибся с местом своей засады? И он нападёт не там? А если следовать за дочерью по тропе, то можно или спугнуть его, или, того хуже, не успеть. Вдруг он сразу ударит её ножом? Это была игра в русскую рулетку — с жизнью дочери. Цена ошибки слишком велика.
Нет. Так не пойдёт.
Мысль пронеслась, холодная и ясная, как лезвие: надо убить его сейчас. Пока он здесь и никуда не растворился.
Я не сомневался, что смогу, сумею это сделать. Я никогда не убивал человека. Но этот ублюдок и не вполне человек. Справлюсь. Он ни о чём не подозревает. Так что эффект неожиданности — за мной. А ещё за мной — мои ярость и ненависть, которые невозможно описать словами. А если при этом я пострадаю и сам — да ради бога. Схватят — тоже не имеет значения.
Да, я убью его. Ведь разве не для этого меня сюда, в этот временной отрезок, и забросило?
Но тут мне в голову постучалось одно соображение. А что, если я, выполнив свою спасательную миссию, перенесусь обратно в своё время? А в освободившееся тело возвратится его законный хозяин, настоящий Иван Нещадов? Тогда он очнётся здесь: над свежим трупом, в перепачканной одежде, с окровавленным ножом в руке…
Это будет неправильно. Не по-людски.
Нет, если не будет другого выхода, я пойду на это, возьму грех на душу. Но сейчас, пожалуй, можно всё сделать, не подводя под тюрьму или расстрел ни себя, ни другого человека. Настоящего Ивана, который ни в чём не виноват.
Это усложняло задачу. Но не делало ее невозможной.
Нужно сработать чисто и уйти незамеченным. Чтобы, если я вдруг исчезну отсюда так же внезапно, как и появился, настоящий Иван Нещадов очнулся пусть и с провалом в памяти, но без обвинения в убийстве.
От железнодорожных путей послышался протяжный гудок. Вскоре там снова загрохотал проходящий состав. Да, в то время они проходили здесь часто, один за другим. Над верхушками деревьев, поблёскивал металл перил, виднелась арка пешеходного моста. Это была довольно высокая конструкция.
Тут меня озарило. Надо сделать так, чтобы всё выглядело как несчастный случай. Или самоубийство.
А приступать надо прямо сейчас: пока он не ушёл далеко от моста. И пока поблизости нет посторонних. Мостом этим, насколько я помнил, пользовались тогда нечасто. Во дворах ничего не услышат: шум проходящего поезда заглушит звуки.
Сделать дело и уйти, не оставив следов.
Шансы на это были.
Я прошёл через огороды и вернулся к старому сараю перед мостом по другой, дальней тропинке. Встал за стволами деревьев. В руке я сжимал рукоять молотка. План был прост: оглушить его здесь, у сарая, а потом перетащить на мост — и в нужный момент сбросить на рельсы, под поезд.
Но возле сарая, в тени от его стены, никого не было. Пусто. Только истоптанная трава да битое стекло. Сердце пропустило удар. Как так? Куда он успел деться? Я заозирался по сторонам — и тут увидел его.
Он стоял на пешеходном мосту, облокотившись на перила. Смотрел вдаль, на рельсы. Выцветший плащ, потрёпанная сумка. На том самом месте, куда я собирался его тащить.
Жестокое облегчение ударило в виски. Он сам всё сделал за меня. Сам поднялся на эшафот. Теперь даже тащить никуда не нужно. Оставалось только дождаться поезда и…
И убить его.
Я смотрел сквозь листву на фигуру в плаще. Он стоял неподвижно. В его больной голове, наверное, бродили какие-то мысли. Он готовился к вечеру. Готовился к охоте.
Я тоже готовился.
Издалека донёсся глухой стук. Поезд. Я сделал шаг, но нет — за локомотивом показались зелёные вагоны. Это пассажирский. Не подходит, глазеющие в окна свидетели мне не нужны.
Я вернулся на место, замер, продолжая ждать. Человек на мосту не уходил, как будто тоже чего-то ждал.
Через несколько минут сельскую тишину огласил гудок. Из-за далёкого поворота появился локомотив, за ним поползла чёрная змея грузового состава. На солнце масляно заблестели бока вагонов, это были цистерны. Вот теперь пора.
Я вышел из укрытия и твёрдым шагом направился к мосту. Шёл спокойно, но внутри всё было сжато и готово к удару. Полы пиджака прикрывали засунутый за пояс нож. С другой стороны на бедро давила рукоять молотка.
Нахождение этого человека здесь, в посёлке, его хищный пустой взгляд и особенно плащ — это указывало на него как на того самого маньяка. Но мне нужно было убедиться на сто процентов. Он стоял на мосту, облокотившись на перила, и глядел вдаль, на приближающийся состав. Грохот нарастал, заполняя всё вокруг.
Он почувствовал моё приближение и обернулся. Его стеклянный взгляд скользнул по мне. На этот раз в глазах мелькнуло беспокойство.
— Милиция, капитан Белов, — сказал я.
Высунул из кармана свою «корочку» — так, чтобы не было видно надписи «Союз журналистов СССР».
— Ваши документы, — продолжал я тоном, не терпящим возражений. — И предъявите содержимое вашей сумки.
— Что за проверки, капитан? — заволновался он. — Что-то случилось?
Голос был хриплый, как из-под земли. Я ничего не ответил, продолжая сверлить его строгим взглядом.
Он медленно потянулся к потрёпанной спортивной сумке. И вдруг выхватил оттуда нож с узким лезвием. Сумка полетела в сторону. Он ударил снизу вверх, целясь мне в живот.
Я отпрыгнул. Лезвие мелькнуло в воздухе, коснувшись лишь полы моего пиджака.
Вместо страха я ощутил радость. Теперь сомнений не осталось. Это точно он!
Мы сцепились у самых перил. Его нож против моего молотка.
Деревянный настил моста дрожал под ногами от грохота катившихся внизу цистерн. В какой-то момент мне удалось попасть молотком прямо в кисть, державшую нож. Раздался хруст, слышный даже сквозь грохот состава. Нож выпал из руки и провалился в щель между досками.
Я упёрся ногой в балку и, схватив воющего от боли маньяка за плащ, рванул на себя. А потом со всей оставшейся силой я швырнул ублюдка вниз с моста.
Крик, полный животного ужаса, пробился сквозь лязг металла, а затем оборвался. Он упал на рельсы, между вагонами.
Дело было сделано.
Я стоял, тяжело дыша. Сердце колотилось, шум крови в ушах заглушал грохот вагонов. Тут сквозь все другие звуки мне почудился пронзительный женский крик. Где, откуда? Я резко обернулся. Крик повторился, испуганный, истеричный — значит, не послышалось. Он шёл снизу, из-под моста.
Я спешно подобрал выпавший молоток, сунул за пояс. Внизу, перекрывая гул состава, раздались голоса. Нужно было уходить, и немедленно.
Я наскоро осмотрел стёртые доски моста. Сумку маньяка, что валялась в стороне, трогать не стал. Нож, что торчал между досками, тоже. Подхватил рюкзак, который ждал меня у моста.
Развернувшись, я зашагал прочь, стараясь не ускорять шаг. Перешёл через мост. Солнце било мне в спину, припекало затылок. Поезд всё стучал и стучал колёсами, это был очень длинный состав.
Я ступил с моста на тропу и пошагал в сторону лесополосы.
Стук других вагонных колес отдавался в голове ровным, успокаивающим ритмом. В купе проводников пахло свежезаваренным чаем и выстиранным постельным бельем. Тюки с простынями и наволочками, сложенные в аккуратные штабеля, занимали всю верхнюю полку и часть нижней, создавая ощущение тесноты, но мне было плевать. Здесь даже было по-своему уютно. А ещё, находясь тут, я удалялся от посёлка Первомайский, а это было самое главное.
После того, что произошло на том мосту, я ждал, что для меня этот визит в прошлое окончится. Миссия завершена, пора обратно в старое тело. Или «на тот свет»… Но нет, я всё шагал и шагал по тропе, что петляла в тени деревьев, и сознание моё никуда не переносилось.
Тогда я решил возвращаться обратно в Симферополь. Может, вселенский механизм переноса сознания сработает там, на том же месте.
На вокзале билетов предсказуемо не было. Подходить к начальнику вокзала с корочкой журналиста «Крымского комсомольца» не стал — лишний след. Всё-таки я только что совершил убийство, пусть и убил нелюдя, которому это было положено по высшей справедливости. Прошёлся вдоль состава, договорился с проводницей, которая показалась для этого подходящей. Двадцать пять рублей помогли ей принять правильное решение и впустить меня в вагон.
— Я буду тише воды, — пообещал я, и слово своё сдержал.
За окном плыли окраины города, потом поля, перелески. Я думал о том, что произошло. Адреналин давно схлынул, оставив после себя усталость и осознание большого сделанного дела. Я уничтожил ублюдка. Убил его, вооружённого, справившись с ним почти что голыми руками. Получилось рискованно. Я запросто мог полететь с того моста вместо него. Но я победил. Потому что правда была на моей стороне.
Руки теперь были в порезах, пришлось купить в магазине недалеко от вокзала рубаху с длинным рукавом.
Ещё я вспоминал другое. То, при мысли о чём сердце до сих пор сбивалось с ритма.
Я не удержался. Сел на местный автобус и доехал до той самой конторы, где дочь работала в моей «прошлой» жизни. Постоял напротив входа — курил, просто смотрел на здание. Потом решился зайти. Не знал ни номера кабинета, ни даже этажа. Решил спросить у первого встречного, придумав что-нибудь на ходу.
И столкнулся с ней прямо в дверях.
Она была в лёгком ситцевом платье, с сумкой через плечо. Такая же, как на том единственном фото, что стояло у меня на тумбочке тридцать лет. Только здесь она была настоящая и живая.
Сердце в груди сжалось так, что перехватило дыхание.
— Настя?.. — вырвалось само собой, прежде чем я успел прикусить язык.
Она остановилась, удивлённо вскинула брови.
— Да… Мы знакомы?
Глаза, те самые, ясные, чуть озадаченные. Лицо — я смотрел на него и видел черты жены, какой она была давно, в нашей молодости. Я онемел. Что я мог сказать? «Я твой отец из будущего, я только что уничтожил твоего убийцу, чтобы ты жила»?
— Ты… Вы учились в Ленинграде? — выдавил я после мучительной паузы, хватаясь за первую пришедшую в голову мысль.
Она покачала головой, уже с лёгкой усмешкой.
— Нет, не училась. Вы обознались.
— Да, ошибся, извините, — пробормотал я, чувствуя, как горит лицо. — Очень похожи…
— Бывает, — она кивнула, повернулась и пошла дальше, обогнув меня.
Я стоял, как истукан, и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Потом долго шёл обратно к вокзалу, и внутри, сквозь всю странность моего теперешнего положения, медленно, неудержимо поднималось тихое ликование. Она живая. Она идёт по улице, дышит, щурится на солнце. Она — есть. И это главное. Всё остальное — цена, которую я готов платить снова и снова.
Я почувствовал, как плечи мои выпрямились. Камень, который я таскал на себе десятилетия, больше не давил на меня. Он исчез. Внутри меня разлилась лёгкость и теплота.
С этим ощущением я заснул и проспал до самого Симферополя.
Симферополь полнился вечерней летней духотой. Воздух на вокзальной площади пах поездами и чебуреками. Я влился в поток людей — отпускников с сумками и чемоданами, провожающих, встречающих, железнодорожников, милиционеров, продавщиц в халатах. Никто не смотрел на меня дважды. Я был просто одним из них.
Я вышел на городскую улицу. Здесь народу тоже хватало, люди шли по домам с работы. Каждый второй тащил арбуз, кто-то в авоське, кто-то просто в руках.
Взглянув на толпу на остановке, я решил идти пешком. Оказалось, что дорогу я знаю. Не то чтобы тут было совсем рядом, просто захотелось пройтись. Стряхнуть с себя дорожное оцепенение, подышать воздухом 1985 года. И подумать — о том, что делать дальше. Ждать, когда неведомая сила забросит меня обратно в будущее? Или уже начинать жить этой новой, подаренной жизнью?
Город погружался в душистые южные сумерки. Улицы дышали тёплым асфальтом и запахом жареной картошки из открытых окон. После Первомайского, где меня ни на минуту не покидало напряжение, здесь было непривычно спокойно. Я шёл не торопясь, впитывая эту забытую атмосферу. Автоматы с газировкой, покупатели у киосков «Союзпечати», старушки на скамейках у подъездов. Во дворах мужики за столиками сидели перед шахматными досками, расписывали преферанс или забивали «козла» в домино.
Тут идиллию тихого вечера разрушил донёсшийся со стороны гаражей шум. Оттуда слышались невнятные крики. Кажется, там дрались.
Не раздумывая, я прибавил шагу и устремился туда.
За углом, на песчаном кругу между гаражами, действительно шла драка. Трое пацанов лет десяти-двенадцати, в пыльных кедах, шортах и растянутых футболках, азартно мутузили четвертого. Тот, хоть и был ростом поменьше, отбивался как загнанный волчонок. Он рычал, махал кулаками, не давая повалить себя на землю. Но силы здесь были явно не равны.
— А ну, разошлись! — Я рявкнул так, что сам удивился силе своего нового голоса.
Вошёл в круг, схватил ближайших за шиворот и оттащил в стороны, как котов.
— Хватит! Что это такое — трое на одного?
Я оглядел запыхавшихся бойцов.
— Не вмешивайтесь, — огрызнулся один, самый рослый, ссадина у него на щеке горела красным. — Мы сами разберемся.
Тот, кого били, глянул на меня исподлобья.
— Да, не надо влезать, — глухо проговорил он, вытирая рукавом разбитый нос. Глаза блестели от ярости и обиды, но в них не было страха. — Это наше дело.
Я усмехнулся. Характер у пацанчика был что надо.
— Хорошо, — я отступил на шаг, сложив руки на груди. — Хотите драться? Деритесь. Но по-честному: один на один. Давайте! Кто из вас, троих, самый смелый или самый на него обиженный? Вперёд. Я вмешиваться не буду.
Пацаны замялись. Психология толпы сработала мгновенно: когда за спиной нет двоих дружков, кураж куда-то улетучивается. Но рослый, не желая терять авторитет перед товарищами, шагнул вперёд.
Они сошлись. Это была неумелая, но отчаянная драка. Тот, маленький, брал не силой, а какой-то сумасшедшей настырностью. Он пропускал удары, но тут же отвечал, вцеплялся, не отступал ни на шаг. Постепенно он просто измотал своего противника. Рослый попятился, получил кулаком в губы и согнулся, закрыв лицо руками.
— Стоп, стоп! — крикнул я, оттаскивая мелкого, что норовил добить своего поверженного врага. — Кто там следующий? Заходи.
В бой вступил второй пацан. Этот, коренастый, с широкой рыжей головой, на рожон не лез. Он, хоть и ниже ростом, был поопаснее предыдущего. Соперники обменялись парой ударов, попрыгали друг напротив друга. Потом полный адреналина низкорослый боец не выдержал такого темпа. Он бросился вперёд. Рыжий не ожидал такого поворота, пропустил удар, но тут же ответил. Они вцепились друг в друга и повалились на землю. Драка продолжилась внизу. Они катались туда и сюда, то один то другой оказывался наверху. Я не знал, что предпринять: растащить их уже или пускай дерутся «в партере».
Вдруг воздух прошил пронзительный женский крик.
— Да что же это такое! Вы что творите⁈
Из-за угла дома вылетела молодая женщина. Светлое платье, разметавшиеся волосы, в глазах — чистая ярость. Она подлетела к дерущимся, схватила, подняла, буквально раскидывая их в стороны. Сняла с ноги тапочек, пошла охаживать им всех подряд. Мне тоже немного досталось.
— Пошли отсюда! — крикнула троим пацанам.
Те, огрызаясь и бурча что-то насмешливое, скрылись за гаражами.
— Мам!.. Зачем ты, мам⁈ — крикнул низкорослый парнишка. — Я их почти победил!.. А ты всё испортила…
Его вымазанное в пыли лицо горело обидой и боевым азартом.
— Домой немедленно! — приказала ему женщина, подкрепив свои слова хлёстким подзатыльником. — Там поговорим!
Он мотнул головой и отбежал в сторону. Остался стоять поблизости, шмыгая носом и вытирая руки о шорты.
— Не стыдно? — Теперь женщина набросилась на меня, сверкая глазами. — Взрослый же человек! Как можно вот так стоять и просто смотреть, когда…
Я замер, невольно разглядывая её. Она была симпатична в своём яростном вдохновении. Даже очень. Глаза так и пылали. Каштановые волосы, тонкие черты лица, брови, губы. В то время женщины умели выглядеть естественно и ярко одновременно.
Но вот как объяснить ей, что я всё сделал правильно, я совершенно не представлял.
Пацанёнок стал что-то говорить, пытаясь меня оправдать.
— Игорь, да ты посмотри на себя, — строго прервала сына его строгая мама. — Весь в грязюке, как чёрт, футболку, вон, порвал… Быстро домой, кому сказала!
Паренёк, Игорь, опустил голову, пошагал прочь. Потом вдруг развернулся, подбежал ко мне. Заглянул в глаза, сказал тихо и отчетливо:
— Спасибо, пап.