Мы тащили пьяного и почти бесчувственного Самохина по коридору редакции. Сквозь приоткрытые двери кабинетов на нас глядели любопытные глаза коллег. Оставлять Самохина в его кабинете было нельзя — именно там Бойко и станет его искать. Это было понятно всем.

— Сюда! — Ирка толкнула дверь в кабинет корреспондентов Черных и Карасёва.

Точно! Там сейчас было пусто: один на больничном, другой в отпуске. Мы усадили Самохина на стул и привалили к стене в глубине комнаты. Сами выскочили обратно.

— Ира, запрись и сиди с ним здесь! — шепнул я.

Она нырнула внутрь, щёлкнул замок. Мы с Пашей успели отойти по коридору к дверям кабинета фотографов и встали напротив неё, у окна.

Почти сразу после этого с лестницы на этаж вылетел Бойко. Лицо у него было покрасневшее и выражение на нём — хищное. Он поскакал к кабинету Самохина. Дёрнул дверь, заскочил внутрь — и увидел, что там пусто. Выскочил обратно, растерянно вертя головой, метнулся к лестнице, но тут к нему откуда-то подскочил Ляпунов. Наш «стукач» что-то зашептал шефу на ухо, втянув голову в плечи и сдержанно жестикулируя.

Бойко размашисто кивнул. Оттолкнув Ляпунова, он направился в сторону кабинета Черных. Его шаги застучали по паркету посреди притихшего пространства редакции. Он подошёл к двери, за которой прятались Ирка и пьяный Самохин, и со всей силы забарабанил кулаком в дерево.

— Эй, там! — крикнул он. — Открывайте немедленно!

В ответ из-за двери, понятное дело, не донеслось ни звука.

Было постучал ещё. Его удары в дверь гулко отдавались в тишине коридора. Я представил себе, как Ирка сидит там сейчас, как партизан в осаде. При этом, наверное, зажимает рот Самохину, чтобы тот спросонья не вздумал что-нибудь промычать.

— Николай Петрович, ну что за детский сад! — завопил Бойко, срываясь на фальцет. — Я знаю, что вы там!

Постучав ещё немного, заместитель главреда вдруг остановился и замер.

— Ключ, — проговорил он, просветлев лицом. — Там в приёмной должен быть ключ от кабинета.

Ляпунов преданно взглянул на Бойко и метнулся в приёмную. С ним вместе побежал откуда-то появившийся Мануйлов. Толкаясь на ходу, они прискакали к специальной вешалочке, где хранились дубликаты всех ключей. Они не знали, что я уже успел там побывать чуть раньше — и просто перевесил нужный ключ на другой крючок.

Двое бегунов вернулись ни с чем, растерянно разводя руками. Бойко зарычал. Окончательно теряя лицо, он попытался вышибить дверь плечом. Раздался глухой удар, дверь не шелохнулась, зато Бойко вскрикнул и схватился за сустав — плечо у него было хлипкое, не для дверных штурмов.

Понимая, что долго эта осада не продлится и к чему всё придёт, я шепнул Паше, чтобы тот бежал вниз, к слесарю Игнатьеву. Игнатьев был мужик нормальный, советский, Паша должен был успеть ему всё объяснить. Пока Паша незаметно пробирался к лестнице, Бойко ещё немного постучал в кабинетную дверь. Потом его по очереди сменили Мануйлов и Ляпунов, а Бойко отошёл на два шага и кричал угрозы и проклятия.

Наконец, когда эта троица совсем запыхалась, Бойко пришло в голову предсказуемое решение. И он сам отправил Ляпунова за слесарем.

Ляпунов вернулся один, румяный и запыхавшийся.

— Он сказал, что пока прийти не может, — сообщил Ляпунов, отдышавшись, — у него срочная работа. Как только закончит — сразу придёт.

Паша, который уже успел вернуться и стоял рядом со мной, едва заметно ухмыльнулся. А Бойко впал в ярость.

— Он что там, обалдел⁈ Беги и тащи его сюда за шкирку! Скажи — уволю к чёрту!

Ляпунов снова умчался, а Бойко забарабанил в дверь с новой силой.

— Я знаю, знаю, что вы там! — прокричал он в замочную скважину. — Не хотите по-хорошему — ладно, будет по-плохому!

Коридор уже давно заполнился народом. Работа в редакции встала: все, от курьеров до завотделами, глазели на это бесплатное представление. Среди остальных выделялась грузная фигура Поликарпова, начальника отдела политики и экономики, но, что важнее, парторга. Едва ли он состоял в сговоре с Бойко, Поликарпов был сам по себе. Но меры в случае чего он примет, у него просто не будет выбора.

Я понимал: дверь вскроют, это лишь вопрос времени. Нужно было придумать что-то ещё.

Одна идея в запасе у меня имелась.

Я зашёл в свой кабинет — там было пусто, Пахомов тоже ушёл смотреть на скандал вместе со всеми. Я взял телефон и сделал один звонок.

Когда я положил трубку и обернулся, в дверном проёме стояла женщина. Пожилая корректорша и ветеран редакции, Ада Михайловна Барац. Мой телефонный разговор она наверняка слышала.

— Не переживайте, Иван, — послышался сквозь коридорный шум и гомон её тихий голос. — Я хочу помочь, вам и Самохину.

Дальше она сверкнула очками и заговорила о том, что работает в газете уже целую вечность. Пришла ещё девчонкой, сразу после войны. Тогда здесь…

Я вежливо прервал её и попытался поторопить: времени было в обрез. Слесарь Игнатьев уже поднялся — в коридоре слышались его оправдания и недовольные крики Бойко. Но Ада Михайловна была спокойна.

— Я понимаю, — сказал она. — Я толкую вот о чём… Этот кабинет, который сейчас ломают, — она указала рукой в стену, — там… Он соединён с соседним кабинетом проходом. Об этом никто не знает, проход заставили шкафами с обеих сторон ещё в пятидесятых.

Это было то, что надо. Я благодарно пожал Аде Михайловне её маленькую сморщенную ладонь — и поспешил в коридор. Там я отозвал Пашу, и мы вместе с Адой зашли в соседний кабинет. Это был отдел писем, как раз там и работала Ирка. Обычно это помещение не пустовало: письма приходили десятками, и девушки, которые здесь работали, едва успевали разбирать их вчетвером. Но сейчас все были в коридоре.

Нет, в коридоре были не все — за одним из толов тихонько сидела Ольга Геннадьевна, ответственный секретарь редакции. Что она здесь делала, было непонятно — может, зашла по делу, а когда начался весь кавардак в коридоре, вместе с другими туда не побежала. Но бывает и так, что если ты не идёшь смотреть на кавардак, то он сам приходит к тебе.

Я извинился и сообщил, что у нас здесь есть небольшое дело. Ольга Геннадьевна кивнула и осталась на месте.

Костя-лаборант заметил наше движение и тоже сунулся в кабинет вслед за нами. Его мы оставили у двери, на стрёме.

В коридоре слесарь Игнатьев уже ковырялся в замке. Он лязгал инструментом, ворчал, что он не домушник вскрывать замки — в общем, всячески затягивал время.

Мы с Пашей, стараясь не шуметь, принялись отодвигать тяжёлый архивный шкаф. Ольга Геннадьевна смотрела на это большими глазами. Шкаф был набит подшивками старых газет и мешками с письмами, я увидел содержимое через приоткрывшуюся дверцу. Пыль летела хлопьями, шкаф скрежетал, но за воплями Бойко в коридоре этих звуков никто не слышал.

За шкафом действительно обнаружилась дверь. Старая, серая, густо заросшая пылью и паутиной. Я потянул за ручку — и дверь открываться не пожелала.

* * *

Дверь не открывалась, и я уже успел встревожиться, но потом дёрнул ещё раз, посильнее. Тогда дверь поддалась. Всё было нормально, не заперто — просто дверное полотно присохло к коробке, очень долго не пользовались. С тихим скрипом дверь раскрылась, открывая путь в соседний кабинет.

Сначала мне показалось, что за ней глухая стена, сераяи непроходимая. Но нет — внизу, у самого пола, пробивалась тонкая полоска света. Никаких стен, путь преграждала задняя часть широкого шкафа, стоявшего в соседнем кабинете.

Путь к цели преграждал всего лишь шкаф. Только вот сдвинуть его отсюда было невозможно — разве что завалить, обрушить его туда, в комнату. И поднять при этом грохот на всю редакцию.

Я прижался губами к щели и позвал шёпотом:

— Ира! Ира, подойди сюда!

За шумом и истерикой Бойко в коридоре она услышала меня не сразу. Но вот с той стороны послышались осторожные шаги.

— Ваня? — раздался её удивлённый голос. — Это ты?

— Да, да! — зашептал я дальше. — Ира, слушай внимательно: тебе нужно отодвинуть этот шкаф, мы отсюда не можем. Немного, на сантиметры, потом мы уже сами… Давай, пробуй!

Ирка стала пробовать отодвинуть шкаф. Я слышал, как она натужно сопит, как скрипит дерево и елозят её ноги по паркету. Увы, шкаф только чуть заметно подрагивал, но не сдвинулся ни на миллиметр.

— Да не могу я! — отчаянно зашептала Ирина в щель между шкафом и стеной. — Я вам что, тяжелоатлет, штангист Василий Алексеев⁈ Не получается, он неподъёмный вообще!

Паша рядом со мной нервно кусал губы, Костя с Адой Михайловной тревожно оглядывались на дверь. Нужно было что-то экстренное. Я вспомнил Иркин характер — она была мать двоих маленьких детей. А ещё она была женщиной эмоциональной. И любила при случае принарядиться.

— Ира, соберись! — я придал голосу максимальную убедительность. — Представь, что за этим шкафом твой ребёнок… У него в руках большие портновские ножницы… И он прямо сейчас примеряется к твоему самому любимому платью!..

Несколько секунд за дверью стояла тишина. А потом шкаф внезапно вздрогнул. Раздался негромкий, но отчётливый скрежет дерева по паркету. Преграда начала медленно и рывками отползать, сверху и сбоку в дверной проём протянулись полосы солнечного света. Почти сразу же образовалась щель, в которую я тут же втиснул плечо. Упираясь в косяк, я помог Ирке изнутри, и тогда дело было сделано.

Всё, проход был открыт. В проёме показалось раскрасневшееся и довольное лицо Ирины. Она смотрела на нас шальными глазами. Мы с Пашей мгновенно нырнули внутрь, отодвинули её. Подхватили Самохина под мышки и, не успел он и пикнуть, потащили его мимо шкафа в наш кабинет. Ирка юркнула следом. Уходя, я увидел, что она догадалась выветривать дух перегара — форточка в кабинете Черных была распахнута.

Мы с Пашей схватились за низ шкафа. Было неудобно, но мы быстро подтянули его обратно к дверному проёму. Действовали мы слаженно, как опытные грузчики — Боря Мельник по кличке Толстый мог бы нами гордиться. Дальше мы прикрыли дверь и вернули на место наш архивный шкаф.

Как только мы закончили, в коридоре лязгнуло.

— Готово вот, не кричите уже, — послышался флегматичный голос слесаря Игнатьева.

Дверь в соседний кабинет со скрипом и грохотом распахнулась. Мы замерли, переглядываясь и прислушиваясь, что будет происходить там. А здесь Ирка уже провела Самохина мимо Ольги Геннадьевны в самый дальний угол. Она усадила его за стол, прикрыв стопками папок и старых газет. Укрытие это не казалось надёжным: начнут искать — тут же и найдут.

Я осторожно вышел в коридор, за мной последовали остальные.

В кабинете Черных и Карасёва было людно. Бойко и его свита топтались посреди пустого помещения — Мануйлов заглядывал под столы и за шторы, сам Артур вертел головой и нюхал воздух, Ляпунов с вытянувшимся в растерянности лицом торчал рядом.

— Своими глазами видел, честное слово, — буркнул он в ухо Бойко.

В этот момент моих ноздрей неожиданно коснулся приторный запах парфюма. Мимо меня, слегка задев плечом и обдав волной воздуха, проплыла Маргарита. Она грациозной и какой-то хищной походкой направилась прямиком к Бойко. Наклонившись к самому его уху, она что-то ему сказала. Бросив на меня недобрый взгляд, она ушла, и на её губах играла торжествующая усмешка.

Я понял, что дело плохо. Маргарита видела всё. И теперь она выдала нас с потрохами.

Ничего поделать тут было нельзя. Бойко, а за ним и вся его гоп-компания, решительно зашагали к нашему кабинету. На секунду в дверях перед ними выросла Ирина.

— Постойте… Не надо туда идти! — проговорила она, пытаясь преградить им путь.

Её молча отодвинули в сторону. Казалось, это конец: до цели им оставалось несколько метров. Сейчас они пройдут дальше, и Самохин предстанет перед ними во всей своей хмельной и безобразной красе.

Но тут на лестнице раздался топот множества шагов. В коридор, расталкивая зевак, вбежали люди в белых халатах.

— Где больной? — решительно спросил высокий медик, на ходу бросая по сторонам строгие взгляды.

Все озадаченно замолчали. Я же показал рукой в сторону кабинета. Бригада медиков вихрем залетела внутрь, катя перед собой специальные носилки на колёсиках.

— С дороги! Не мешайтесь под ногами! — зычно гаркнул врач.

Ирка поймала мой взгляд, мгновенно всё поняла и кивнула приехавшим. Она повела их в дальний угол, где в своём ненадёжном укрытии «отдыхал» Самохин. Медики, действуя слаженно и безапелляционно, в мгновение ока уложили его на носилки. Так же стремительно, отодвинув с пути ошарашенных Бойко и Мануйлова, они выкатили тело в коридор и скрылись в тёмном проёме лестницы. Всё произошло так быстро, что никто в редакции не успел даже и рта открыть.

«Спасибо тебе, друг Виктор, выручил», — подумал я про себя. Я уже не надеялся, но мой недавний звонок другу всё-таки сработал.

А в коридоре висела недоумённая, тревожная тишина. Бойко пришёл в себя первым. Лицо его озарилось какой-то новой идеей.

— Ничего, — процедил он, обводя взглядом присутствующих. — Это совершенно ничего не меняет.

* * *

Дальше Бойко сделал свой следующий ход. Он подошёл к Ольге Геннадьевне. И тут память Нещадова подсказала мне, что это беда. Дело в том, что ответственный секретарь Ольга Геннадьевна была человеком патологически честным. Она просто не умела врать, такая у неё была личная особенность. Об этом знала вся редакция. Ольга Геннадьевна видела Самохина пьяным — к несчастью для себя, для нас и для самого мэтра. И теперь она являлась ходячей уликой, доказательством, гарантированным и стопроцентным приговором.

Бойко прекрасно понимал: при всей своей симпатии к Самохину, она не скроет правду даже под страхом смерти.

— Скажите, Ольга Геннадьевна, — вкрадчиво начал заместитель главреда, — видели ли вы минуту назад Самохина, который здесь, на рабочем месте, не вязал лыка?

Ольга Геннадьевна вздрогнула, её губы задрожали. Смотрела она себе под ноги.

— Ну же! — рявкнул Бойко, теряя терпение. — Вы видели сейчас Самохина⁈

— Да… видела, — прошептала она.

— И что он⁈ — наседал Бойко. — Что⁈ Вязал лыко?

— Нет… — ответила ответственный секретарь, и в глазах её заблестели слёзы. — Нет. Лыка он не вязал.

Она закрыла лицо ладонями, и её плечи бессильно опустились.

— Вот! — ликующе вскричал Бойко, обводя взглядом притихший коллектив. — Вот оно, торжество истины!

От радости заместитель главреда подпрыгивал на месте, и его лицо сияло от самодовольства. Он думал, что победил. Теперь нужно было лишь оформить победу — то есть по-быстрому уволить Самохина. Потом, когда на работу из отпуска выйдет Косогоров, Ольга Геннадьевна повторит перед ним то, что сказала сейчас. И формального повода в чём-то обвинять Бойко у главреда не будет. А то, что сделано это не по-человечески… Для Бойко это было неважно — целил-то он не куда-то, а в самого Косогорова.

Нужно было перехватывать инициативу прямо сейчас. Любым путём, пусть и не самым очевидным.

— К чему это ты ведёшь, Артур Валентинович? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и даже немного удивлённо.

— А разве это непонятно? — в свою очередь изобразил удивление и Бойко; отвечал он мне, но окидывал при этом взглядом весь собравшийся коллектив. — К тому, что люди, распивающие спиртное на рабочем месте, трудиться в нашем молодёжном издании, органе обкома комсомола, не должны. Не имеют права. В наше судьбоносное время, когда партия и правительство призвали нас к мобилизации всех сил, к трудовому подвигу, мы обязаны все как один…

— Спокойно, — я взмахом руки прервал его демагогию. — Не надо громких слов. Давайте разберёмся, что мы здесь наблюдали на самом деле. Да, Николай Петрович присутствовал здесь в не самом лучшем своём виде. Не исключено, что он был даже нетрезв. Но ведь он сам говорил, что ему нездоровится. Может быть, он принял какую-то спиртосодержащую микстуру от простуды? Или добавил себе в кофе несколько граммов коньяка, чтобы восстановить правильную работу организма, как это иногда советуют людям в возрасте…

Да, мы и сами вполне умеем разводить демагогию, подумал я, глядя на застывшего Бойко.

— И это, — продолжал я, — слегка подкосило его, на фоне нездоровья. И на фоне тех моральных переживаний, которые, как многие здесь знают, имели место в его профессиональной деятельности в последнее время.

— Хватит тут рассказывать ерунду! — прервал меня Бойко.

Но прерываться я не собирался. Я уже почувствовал, что аудитория, большая её часть — на моей стороне.

— Дайте ему сказать! — крикнул кто-то из толпы в подтверждение моих мыслей.

Я узнал голос, это был Михалыч, а старого шофёра в коллективе уважали. Его возглас поддержали одобрительным гулом другие.

— Спасибо, — я кивнул Михалычу и продолжил. — Вот, смотрите. Ольга Геннадьевна увидела старшего корреспондента Самохина в этот, скажем так, неудачный для него момент. Он вёл себя прилично, трудовую дисциплину, по сути, не нарушал. Разве он здесь дебоширил? Нет. Просто он был не в форме. Но могла ли Ольга Геннадьевна, просто на глаз, оценить и уверенно определить степень опьянения человека? Вряд ли. Она же не специалист, не доктор-нарколог.

Я повернулся к ней:

— Вы ведь не специалист, Ольга Геннадьевна?

— Нет, не специалист, — ответила она с готовностью и даже с радостью, понимая, что её пытаются вытащить из-под удара. — Я не могу определять степень опьянения на глаз.

Бойко попытался вмешаться и стал что-то говорить, но я поднял руку, как выступающий в суде юрист.

— Вот именно! — продолжил я. — Но даже если наш товарищ Самохин и… был неправ, скажем так… То что же нам теперь, выбросить человека? Нет, мы должны наоборот, поддержать его в трудную для него минуту. Тем более — учитывая его многолетние заслуги перед изданием. Если он виноват, то наказать. Но решаться такие вопросы должны всем коллективом, по справедливости. Именно так — в наше судьбоносное время.

Люди в коридоре переглядывались, по толпе прошёл тихий гомон. Подавляющее большинство было со мной согласно. Даже прихлебатели Бойко, почувствовав перемену ветра, куда-то попрятались. Сам заместитель главреда только растерянно блымал глазами, не очень понимая пока, что ему теперь предпринять.

И тут случилось непредвиденное. Со стороны лестницы послышался шум и какие-то невнятные крики. Потом там раздался топот, там кто-то поднимался.

— Где он⁈ — прозвучал требовательный голос. — Сейчас я ему всё скажу!..

Из дверного проёма в коридор вывалилась растрёпанная фигура. И пошагала вперёд. Натыкаясь на стены, заплетаясь в ногах и не падая только каким-то чудом, к нам шагал заслуженный журналист Николай Петрович Самохин.