Самохин брёл по коридору, и взгляд его сильно напоминал носорожий. Остальной его вид тоже мало походил на человеческий: пиджак расстёгнут, галстук съехал куда-то к уху, лицо налилось багровым цветом. Он размахивал руками, буровя себе под нос что-то бессвязное, но определённо воинственное.

— Думаешь, раз сел в кресло — так всё можно? — донеслись до меня с трудом различимые слова, когда Самохин остановился в нескольких шагах. — Сейчас я тебе…

Мне было вполне понятно, к кому именно хмельной журналист обращается. Правда, разговаривал он с тем собеседником, который обитал у него в голове, настоящего Бойко Самохин не видел. Он вообще сейчас ничего не видел.

А когда на него нашло секундное просветление, то он увидел. И тогда голос у него осёкся. Его взгляд, до этого мутный и расфокусированный, наконец наткнулся на знакомые лица. Он увидел редакцию в полном составе: от секретарей, корректоров и молодых репортёров до руководителей отделов и прочего начальства. Ближе других их этого самого начальства к Самохину оказался парторг Поликарпов. И при виде парторга несчастного Самохина словно подкосило.

Поликарпов стоял неподвижно, сложив руки на груди. Он медленно, с тяжелым вздохом, покачал головой:

— Эх, Николай Петрович, Николай Петрович…

Мне показалось, что Самохин всё понял как раз в тот самый короткий миг. Осознал масштаб катастрофы. Узрел, каких проблем принёс он себе этим своим бестолковым возвращением.

Его воинственный пыл мгновенно угас. Лицо из красного стало серым, он пошатнулся и стал нашаривать ладонями стену. Ему стало плохо уже по-настоящему — может, даже сердце прихватило.

К счастью, медики из «скорой» были уже рядом. По их виду было похоже, что бежать за удравшим из машины журналистом им пришлось от самого перекрёстка. Теперь они его настигли — и вовремя. Они быстро подкатили носилки, подхватили обмякшего Самохина под руки и уложили. Он не сопротивлялся, лежал пластом, уставившись в потолок пустым взглядом. Колесики носилок загремели по полу, и очень скоро в коридоре стало тихо.

Но тихо в коридоре пробыло недолго. Тишину прервал скрип туфель Бойко, а потом — и его ликующий голос.

— Ну что? — обвёл он взглядом присутствующих. — Видели своего «больного»? Теперь, надеюсь, никто не скажет, что он просто слегка захмелел от микстуры? Учудить такое в разгар борьбы с пьянством — это надо было додуматься!

Его прихлебатели довольно закивали. Остальные работники редакции стояли, опустив головы — крыть тут было нечем. Но это было ещё не всё. В азарте Бойко начал бегать по кабинетам.

— Сейчас мы его так прижмем, что он не отвертится, и никто ему не поможет! — кричал он. — Ищите, здесь должна быть бутылка из-под коньяка!

Вот это показалось мне интересным. Я шагнул вслед за ним в кабинет и, улучив момент, негромко сказал ему на ухо:

— Артур Валентинович, скажи… а откуда это ты так точно знаешь, что нужно искать именно бутылку от коньяка?

Бойко на миг замер. В глазах мелькнуло замешательство, но он тут же взял себя в руки.

— Я… Мне, вот, товарищ Мануйлов сказал! — ткнул он пальцем, указывая на кабинетного соседа Самохина.

Пришла очередь растеряться для Мануйлова. Он дёрнул кадыком, глаза его забегали. Но под жёстким взглядом Бойко он покорно согласился, кивнул:

— Да, это я сказал. Не могу просто смотреть, как коллега катится вниз по наклонной плоскости. Мой гражданский долг…

Мне всё стало понятно. Самохин не был дураком, чтобы так подставляться. Напился он не сам по себе: его технично споил Мануйлов — по прямому указанию Бойко. Это объясняло, почему Мануйлов, который обычно не отрывал зада от стула, сегодня так долго крутился в коридорах.

— Артур Валентинович, — сказал я негромко. — Давай переместимся для разговора в кабинет главного редактора. Втроём: ты, я и товарищ Мануйлов. Кажется, нам есть что обсудить.

Бойко понял, что я их раскусил. Он нахмурился, но спорить не стал — понимал, что лишние свидетели при этом разговоре ему не нужны.

— Да, пойдём, — буркнул он. — Поговорим там.

Мы вышли в коридор, где всё ещё было полно народу.

— А вы что тут трётесь⁈ — рявкнул Бойко, вымещая злость на работниках редакции. — Давайте все по местам, работать!

* * *

Мы зашли в кабинет. Бойко по-хозяйски опустился в кресло Косогорова, а Мануйлов примостился сбоку, на гостевом стуле. Я садиться не стал. Не стал я и дожидаться, пока они соберутся с мыслями — выложил козырь первым.

— Можешь не утруждаться поисками, Артур, — сказал я, глядя Бойко в глаза. — Искомая бутылка сейчас у меня. И эта улика находится в надёжном месте.

Сказав это, я подумал: надеюсь, Паша не додумался выбросить её в урну, в коридоре, на виду у всех. Нет, не должен — он вроде бы понимал, что к чему.

Услышав мои слова, Бойко дёрнулся. Мануйлов тоже зашевелился: как-то подобрался и заёрзал на стуле. Я повернулся к нему:

— Зачем ты это сделал, Геннадий? Зачем товарища губишь?

Мануйлов тут же ощетинился. В этот момент он стал похож на своего тёзку — дикого кота-манула: такой же круглый, приземистый, с маленькими злыми глазками.

— Ты на меня не переводи, Нещадов! — зашипел он, подаваясь вперёд. — Не перекладывай давай с больной головы на здоровую. Кого я споил? Самохин сам меру не знает, его и уговаривать не надо. А ты сейчас его прикрываешь — пьяницу, получается, выгораживаешь! Это, между прочим, соучастие!

Подключился Бойко, кивнул, нахмурив брови.

— Всё абсолютно так и выглядит, — заговорил он. — То, что ты, Иван, сейчас делаешь, идёт вразрез с нормами советской морали и партийной дисциплины. Мы обязаны вскрывать подобные язвы, а не вот это вот… Не прятать бутылки по углам.

Эту его демагогию можно было слушать до вечера.

— Ребята, вы не поняли. Бутылка — у меня, — жёстко напомнил я. — И если дело дойдёт до серьёзного разбирательства, с неё снимут отпечатки пальцев. Твои, Гена, отпечатки. На стекле они обнаружатся — как пить дать.

Каламбур про «пить дать» получился нечаянным. Он повис в тяжёлом воздухе кабинета, и никто кроме меня его не заметил и не оценил. Мануйлов на мгновение замолк, переваривая угрозу.

— Так зачем ты совершил такую подлость? — спросил я негромко, пригибаясь, чтобы взглянуть в его маленькие глазки. — Зачем так подставил нашего товарища — талантливого журналиста, ценного для газеты человека?

Манулов, до того сидевший немного ссутулившись, вдруг резко выпрямился.

— А надоел он мне, этот твой «талантливый журналист»! — внезапно выкрикнул он, теряя самообладание. — Сил больше нет терпеть этого «товарища»! Только и разговоров: Самохин то, Самохин сё! Вечно он, везде он! На первых полосах — Самохин, на доску почёта — Самохина, премии и поощрения — Самохину! А мы что, рыжие? Мы тут, значит, текучку разгребаем, черновую работу делаем, а он — гений, ему всё прощается! И пьянки его, и прогулы! Надоело!

Он выкрикивал это, багровый и растрёпанный, словно сбрасывал с души многолетний груз. Это была обычная зависть бездарности к таланту, чёрная и застарелая.

Выплеснув всё, Мануйлов обмяк и застыл на стуле, тяжело дыша.

— Теперь тебе самому достанется, — заметил я, когда он чуть пришёл в себя. — За то, что спиртное на работу притащил. Это как минимум.

Тут Мануйлов поднял указательный палец и помахал ним у меня перед лицом.

— Нет, Иван, тут ты ошибаешься, — проговорил он со злой ухмылкой. — Бутылка-то была — не моя.

— А чья? — быстро спросил я.

После этих слов Бойко заметно занервничал. Он резко подался вперёд, кресло под ним протяжно скрипнуло.

— Всё, достаточно разговоров! — шмякнул он ладонью по столу. — Идите, Геннадий Андреевич, мы тут сами во всём разберёмся. Ступайте к себе.

Мануйлов уходить явно не хотел. Он снова ощетинился, глядя на нас обоих. В этом ракурсе он был вылитый манул — толстый, зубастый, с поднявшимися дыбом волосами.

— Иди, говорю! — прикрикнул на него Бойко, уже со злостью, не сдерживаясь.

Мануйлов медленно поднялся, поправил свой куцый пиджак и уже в дверях бросил, взглянув на меня через плечо:

— Бутылка была не моя, Нещадов. Помни об этом.

Дверь за ним закрылась. Мы с Бойко недолго посидели, молча уставившись друг на друга. Я был уверен в себе и настроен решительно, поэтому он отвёл взгляд первым.

Быстро перебрав в голове варианты, я пришёл к выводу, что коньяк для спаивания Самохина Мануйлову вручил Бойко. И в сложившейся ситуации отрицать этого он не станет. Дойди дело до чего-то серьёзного — и подельник моментально сдаст его, спасая свою манулью шкуру.

Бойко это всё тоже понимал. И он заговорил — нехотя, сквозь зубы, признал:

— Ну хорошо, допустим, бутылка — моя. Но это не имеет ровным счётом никакого значения, — тут же продолжил он. — Никто не вливал спиртное в горло Самохина насильно. Он взрослый человек и сам несёт ответственность за свои поступки.

Заместитель главреда сидел, откинувшись на спинку кресла, но при этом умудрялся глядеть на меня как будто свысока.

— Поэтому моё предложение таково, — проговорил он дальше. — Самохин пишет заявление по собственному желанию и мирно уходит. Я не стану давать ход делу о пьянстве на рабочем месте. Таким образом, он не получит «волчьего билета», а журналист он всё же опытный — работу в другом месте найдёт без труда.

Мне было совершенно понятно: Бойко хочет выжать из ситуации максимум. Весь этот план, скорее всего, созрел у него ещё до того, когда Косогоров уехал в отпуск. Бойко начал пакостить Самохину сразу, методично и зло, прицельно нанося удары в самые уязвимые места: профессиональную гордость и самолюбие. Поначалу он и не искал повода для увольнения, он просто стремился сломить противника морально. Придирался к мелочам в материалах, безосновательно заставлял переделывать уже готовые статьи, прилюдно отчитывал за откровенную ерунду и заваливал скучной, бесперспективной «текучкой».

Это было продуманное психологическое давление. Бойко не гнушался привлекать и других: ту же Маргариту. Я вспомнил, как она выдала нас, заметив, где мы прячем хмельного мэтра. Видимо, ей было обещано место Самохина — место «главной звезды» газеты. Таланта у неё, конечно, не хватало, но кто же способен адекватно себя оценивать? А может, видя, что сам я определённо не на стороне Бойко, Маргарита заняла другую сторону просто для противостояния со мной, такое было тоже возможно. Как бы там ни было, Маргарита включилась в эту тихую травлю, как и Мануйлов, как Ляпунов и, может, кто-нибудь ещё. И Самохин, не выдержав этого пресса, сорвался — привычно потянулся за утешением к «зелёному змию».

То, что произошло сегодня, было венцом всей интриги. Бойко и не собирался увольнять его по статье — это было бы слишком грубо и неосмотрительно, Косогоров воспринял бы это как личный вызов. А так всё выглядело как несчастный случай, моральный срыв несдержанного к выпивке сотрудника. Известно же, что чем человек талантливей, тем легче при случае срывается и уходит в штопор. Бойко даже предстанет перед главредом «спасителем» репутации Самохина — мол, не погубил карьеру, а дал уйти по-тихому. Косогоров слишком авторитетен, и загрызаться с ним Бойко пока опасался.

Я изложил все эти соображения прямо Артуру в лицо. Тот слушал с мрачным, непроницаемым видом. Когда я закончил, то поставил свои условия.

— На увольнении Самохина никто не настаивает, — стал я перечислять. — Он остаётся. Это раз. Получит выговор — за сегодня и за ту проваленную статью, но не более. И Косогорову о деталях этого инцидента не сообщается. Это два.

— Зачем мне на это соглашаться? — прищурился Бойко, разыгрывая недоумение. — Почему я должен идти на такие уступки?

— Затем, — сказал я, — что за это ты получишь приз: ту самую пустую бутылку из-под коньяка.

Я сделал паузу, сдерживая усмешку.

— И ещё. Если Самохин остаётся, Косогоров никогда не узнает, как именно того довели до срыва. А ведь Самохин для него не просто подчинённый, он его старый друг.

Бойко молчал и, видимо, принимать мои условия не собирался. Я выдержал ещё одну паузу, и тогда выложил главный аргумент.

— И вот что главное, — сказал я. — Так Косогоров не догадается до поры до времени, что некто активно пытается его подсидеть. И вовсю работает в этом направлении.

При этих словах Бойко заметно побледнел. Он явно не ожидал, что я вычислю его мотивы настолько глубоко. Несмотря на то, что в «прошлой» жизни я был обычным шофёром, за долгие годы я повидал слишком много таких карьеристов. Да и не я один — в редакции уже начали догадываться, куда дует ветер. С тех пор, как Паша поделился со мной соображениями на эту тему, я стал видеть все намерения хитрого заместителя насквозь. Но одно дело просто это видеть, и совсем другое — заявить об этом в лицо.

— Косогоров — человек добрый, — продолжил я, — но проверять пределы этой доброты я бы не советовал. Говорят, в гневе он страшен. И авторитета со связями у него побольше, чем у некоторых. Прямая конфронтация может закончиться для этих самых некоторых очень и очень плохо. Подумай об этом.

Я закончил и сделал шаг к двери, собираясь уходить.

— Подожди, — проскрипел Бойко, когда я уже взялся за дверную ручку.

Он посидел молча, уставившись в полированную поверхность стола. В кабинете повисла густая и неприветливая тишина. Наконец, после долгого и явно безрадостного раздумья, Бойко процедил:

— Хорошо. Договорились. Пусть Самохин работает.

— Правильное решение, — сказал я.

Мы не стали обмениваться рукопожатиями, я просто кивнул и вышел из кабинета. Но перед тем как выйти, сказал:

— И ещё. Завтра и послезавтра я на работу не выйду, беру отгулы.

— Опять? — Бойко округлил глаза, но я так на него глянул, что он только махнул рукой.

Я шёл по непривычно пустому коридору, и ощущения на душе были двоякие. С одной стороны, мне пришлось принимать участие в каких-то подковёрных делах, копаться в чужой грязи, заключать сделки. Это было неприятно. Конечно, совсем не так, как с маньяками, но тоже хорошего мало.

С другой стороны, оказавшийся на волоске от увольнения хороший мужик Самохин этой участи избежал. Мы добились своего, отстояли человека. И это было здорово, это была победа. И победа эта казалась тем ценнее, что битва проходила не только за журналиста Самохина — но и за главного редактора Косогорова.

* * *

Отгулы я брал не просто так. Следующий маньяк из моего списка уже ждал своей очереди в Белоруссии. Геннадий Михасевич, «Витебский душитель», завтра вечером он убьёт женщину. Это случится в лесу у деревни Гамзелёво, что рядом с городком Полоцк. И в это время я должен оказаться там, чтобы ему помешать.

Поэтому, едва захлопнулась дверь кабинета Бойко, я пошагал к себе. Там я забрал стоявшую рядом с моим рабочим столом уже собранную в дорогу сумку — и отправился в путь.

В аэропорт добрался на троллейбусе. Регистрация прошла быстро — билет я купил ещё позавчера. Через час я уже пристёгивал ремень в самолётном кресле, а за бортом со свистом набирали обороты двигатели. Самолёт оторвался от взлётной полосы и взял курс на север.

В аэропорту Минска приземлились вечером, когда уже стемнело. За иллюминатором стояла густая синеватая темень, а в залах аэропорта «Минск-1» мои быстрые шаги гулко отдавались в пустынных коридорах. Я миновал зону прилёта, коротко кивнув женщине на выходе, и очутился на освещённой фонарями и пахнущей наступающей осенью улице.

Переночевал в гостинице «Спутник», которую наметил ещё перед вылетом. Моя поездка в Белорусскую ССР была стремительной, но вовсе не спонтанной, план её я продумал в деталях.

Захотелось прогуляться перед сном, но я решил не рисковать, привлечь внимание милицейского патруля было ни к чему. На ночной Минск я посмотрел с гостиничного балкона. Тихая улица, редкие огни витрин, фигуры запоздалых прохожих — город жил своей спокойной и обычной жизнью. А я жил своей, и обычной её точно не назовёшь.

Утром я позавтракал в гостиничном буфете, это заняло десять минут. Добравшись до автовокзала «Восточный», я взял билет до Полоцка. Скоро я уже сидел у окна в старом «Икарусе». За окном накрапывал дождь, и город Минск медленно растворялся в его пелене.

В Полоцк мы прибыли, когда часы на моей руке показывали половину второго. Я вышел на привокзальную площадь и остановился, вдыхая запах старых камней и мокрого асфальта. Город смотрел на меня окнами домов. Вдали виднелись купола Софийского собора, тёмные от времени. Узкие улочки вились между домами. Я немного прошёлся по Советской, мимо гостиницы и какого-то памятника, осмотрелся и повернул обратно. Городок мне понравился, но время поджимало.

До деревни Гамзелёво от Полоцка было одиннадцать километров. Сегодня вечером Михасевич найдёт на этом пути свою очередную жертву. Я должен был найти его раньше.

Подошёл пригородный «пазик». Он тут же набился под завязку набежавшими откуда-то людьми, я едва успел втиснуться в салон, и двери сомкнулись у меня за спиной.

Автобус тронулся.

За окном мелькнули городские улицы, они быстро сменились одноэтажными домиками пригорода. Чуть в стороне от дороги я увидел столб с гнездом наверху, большим, из толстых веток. В гнезде стоял аист. Птица замерла на одной ноге, белая, с чёрными крыльями, как на картинке в букваре. Я смотрел во все глаза — никогда не видел их так близко, вживую. А в автобусе никто даже головы не повернул. Сидят себе, читают газеты или дремлют. Привыкли.

Оно и понятно. Так же и в Крыму, когда едешь на троллейбусе в Алушту. Из-за гор вдруг показывается море, и приезжие, особенно дети, вскакивают с мест, восторженно кричат и показывают пальцами. А местные только снисходительно ухмыляются. Что море, что аист — для кого-то диво, а для кого-то просто повседневность, которую давно перестал замечать.

Между тем за автобусным окном проплыло поле, а потом начались сплошные перелески. Где-то здесь, по этим дорогам, разъезжал на своём красном «Запорожце» человек с лицом обычного колхозного механика. Его называли «Витебский душитель». Он предлагал подвезти одиноких женщин. Потом убивал: сворачивал в лес, набрасывался и душил — верёвкой, ремнём, платком жертвы, иногда просто голыми руками. К этому времени он успел убить больше тридцати человек.

— Тормозни здесь, — попросил я водителя, когда у дороги мелькнула табличка с указателем: Коллективная. Эта деревня располагалась на половине пути от Полоцка до Гамзелёво.

Автобус с дребезжанием съехал с дороги, и я соскочил на укатанный грунт обочины.

Окатив меня на прощанье облаком выхлопного газа, «пазик» покатил дальше. Вокруг была деревня: невысокие заборы, уходящие в поля огороды, крыши, шиферные, а местами и соломенные. Когда горьковатый автобусный выхлоп рассеялся, со всех сторон повеяло прелым сеном, сырой землёй и коровами. Самих коров видно не было. Как, впрочем, и людей, только за одним из заборов ковырялась на грядке тётка в пёстрой косынке.

Я осмотрелся, развернулся и пошагал обратно к трассе. Деревня Коллективная сама по себе была мне не нужна. И деревня Гамзелёво была не нужна тоже.

Я изучил местность по карте ещё в Симферополе. И пришёл к выводу, что Михасевич подобрал свою жертву как раз в Коллективной. Эта мысль получила подтверждение, когда две старушки с передних сидений стали бурчать на водителя, что вечером автобуса не дождёшься. Можно, мол, простоять на остановке и полтора часа. Водитель ничего не отвечал, только хмуро курил, пуская сигаретный дым в приоткрытое окно.

Всё было понятно: люди ждут, начинают «голосовать», останавливать проезжающие машины. И кому-то в попутчики достаётся маньяк Михасевич.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.

Продолжение здесь: https://author.today/work/623344