— Давай пойдём к тебе, — сказала красивая девушка Юля, подавшись ко мне в темноте ночной улицы.

Я почувствовал, как она замерла рядом со мной, ожидая встречного движения. Но вместо того чтобы прижать её к себе, я просто мягко положил руку ей на плечи. Это был своеобразный жест — вроде бы и объятие, но одновременно и невидимая стена, преграда, удерживающая её на расстоянии. Юлька мгновенно считала этот прохладный сигнал и застыла, перестав дышать мне в шею.

Ну, Нещадов, дурья твоя башка, что же ты тут вытворял? — пронеслось у меня в голове. Было ясно как божий день, что эта Юля не просто «знакомая из компании». Она уже бывала у Нещадова. Может, и не один раз…

Как он проводил её туда, в квартиру? Крались через общий коридор, мимо соседских любопытных дверей? Или влезали через окно? Если эти визиты кто-нибудь заметил, то… Дальше мне не хотелось и думать.

Но сейчас нужно было как-то выбираться из ситуации, в которой я оказался.

— Понимаешь, Юля… — начал я, с трудом подбирая слова. — Ты очень хорошая. Правда. Быть с тобой — это большое счастье для любого. Но у меня сейчас в жизни… как бы это сказать… как-то всё очень непросто у меня в жизни. Я много думал в эти дни…

Она не перебивала, только её плечи под моими руками стали совсем как каменные.

— Я совершил много глупостей, — продолжал я, глядя поверх её головы, где кроны деревьев темнели на фоне звёздного неба. — Я сейчас не о нас с тобой, конечно. Я вообще, о жизни своей. В общем, я решил восстановить отношения с женой. Потому что семья — это… Это семья.

Юлька высвободилась из моих рук и сделала шаг назад. В темноте я видел только силуэт, но кожей чувствовал, как от неё веет обидой и разочарованием.

— Понятно, — коротко сказала она. Голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Вот, значит, почему ты сегодня весь вечер был такой странный. Что ж, дело твоё. Счастливой тебе семейной жизни.

— Ты прости меня, Юля, — сказал я тихо.

— Ничего, — она усмехнулась, шмыгнув носом. — Переживу как-нибудь.

Она не стала ждать ответа. Развернулась и отправилась догонять компанию, чьи голоса доносились из глубины улицы. Я смотрел ей вслед, пока её светлая кофточка не растворилась в сумраке ночи.

Обиделась, констатировал я. Ну ещё бы она не обиделась.

Но по-другому здесь никак не получалось.

* * *

Утром в редакции было не так суетно, как обычно. Планёрка не проводилась, все работали над своими текущими задачами и материалами. Мой начальник и сосед по кабинету Пахомов разложил на столе фотографии с какого-то заводского собрания и разглядывал их. Старик эти свои работы видел настолько удачными, что его мохнатые уши прямо-таки светились от удовольствия.

Я сходил в лабораторию, забрал снимки с вчерашней поездки в Массандровский дворец. Проверил, отобрал несколько. Спросил Пахома, какие, на его взгляд, лучше передать на рассмотрение для публикации. После того, как я помог ему — приехал и сделал снимки на юбилее его друзей, — наши отношения были более или менее нормальными. Потом я пошёл посоветоваться насчёт фото и с Пашей, на репортаж-то ездили вместе.

Кроемее этого, к Паше у меня имелось ещё одно дело. Я не забыл о недавнем разговоре со своим коммунальным соседом Аркадием. Помогать Аркадию нужно было поскорее, не откладывая на потом.

— С этим надо идти к Самохину, — сразу сказал Паша, выслушав мой рассказ. — Он обязательно что-нибудь посоветует.

Мы пошли к Самохину — матёрому газетному волку, который знал все входы и выходы в городских инстанциях.

Однако в кабинете Самохина не оказалось. Человек за соседним столом, вечно чем-то недовольный толстяк Мануйлов, хмуро объяснил, что тот сейчас разговаривает с замом главреда, Артуром Бойко.

Мы пошли обратно по коридору, решив заглянуть позже. Когда поравнялись с приёмной, дверь резко распахнулась. Оттуда вылетел Самохин. Вид он имел такой, будто он только что выбрался из серьёзной потасовки: пиджак распахнут, волосы взъерошены. Лицо было красное, как перезрелый помидор.

— Да ну его к чёрту, такое… — пробормотал он себе под нос, даже не заметив нас.

Он не пошёл к своему рабочему столу, а направился к лестнице, ведущей на чёрный ход — излюбленное место курильщиков. Паша порывался догнать его: что, мол, это с ним? Я удержал:

— Погоди, не надо его трогать. И так всё понятно.

Мы прошли по коридору к нише за горшком с фикусом, обсудить увиденное без лишних свидетелей.

— Видал? — негромко сказал я. — Помнишь, ты говорил, что Бойко хочет «подсидеть» Косогорова? Всё так и есть, и он времени зря не теряет. Пока Косогоров в отпуске, он решил проредить «старую гвардию».

— Думаешь, уволил? — испуганно проговорил Паша.

— Вряд ли.

Самохин, конечно, был тот ещё молодец — вместо того чтобы делать статью для первой полосы, взял и ушёл в запой. Чем сильно подставил и Бойко, и весь редакционный коллектив. Момент оказался неподходящим во многих смыслах. У зама главреда и так, судя по всему, имелись планы по расчистке места для своих людей. А тут такой случай. Просто уволить такого работника Бойко не посмел бы — вступать в открытую драку со старым львом Косогоровым у него была кишка тонка. Но хитро подвести к тому, чтобы человек ушёл сам… Зная характер Самохина — а тот был вспыльчив и самолюбив, — это можно было попытаться устроить.

Паша нахмурился, нервно теребя пуговицу на рубашке.

— Самохин — это же глыба. На нём полгазеты держится. Как его можно трогать?

— Это для нас и для издания он глыба, — объяснил я. — А для Бойко он — человек Косогорова. Преданный и опытный. Но, как видим, уязвимый. Косогоров за такой проступок поорал бы, да и простил — по дружбе и за талант. А Бойко дружба не нужна. Ему нужно, чтобы Самохин сгоряча заявление на стол швырнул. На это и расчёт в этом разносе.

Да, гордый Самохин звонить и жаловаться Косогорову не станет, не тот характер. А если он напишет заявление по собственному желанию, назад ситуацию будет уже не отыграть.

Паша посмотрел в сторону лестницы, куда ушёл корреспондент. Он дёргал ствол фикуса и сам того не замечал.

— Его надо отговорить, Иван. Нельзя давать Бойко такой подарок. Но главное… Если Самохин уйдёт, у кого мне здесь будет учиться? У этой бездарности Мануйлова? У него не статьи, а какие-то отчёты, через них продираешься, будто справочник читаешь.

Он помотал головой.

— Нет, если Самохин уйдёт, то я тоже здесь не останусь.

Я посмотрел на Пашу. В его словах была юношеская горячность, насчёт своего ухода он мог выступить не подумав, в запале. Но дело было не в этом. Самохин — хороший корреспондент и нормальный мужик. Негоже было позволять ему поддаться на провокацию подлого главредовского зама.

— Ладно, — кивнул я. — Пойдём ловить твоего учителя, пока он с горя не наделал глупостей.

Мы нашли Самохина на лестничной площадке между третьим и четвёртым этажами. Он стоял у открытого окна, облокотившись на подоконник, и с мрачным видом курил, стряхивая пепел в жестяную банку из-под кильки в томате. Выглядел он сейчас не то чтобы совсем паршиво — но определённо постарше своих пятидесяти с небольшим.

Я заранее попросил Пашу помалкивать, поэтому говорить начал сам. И разговор завёл не о Бойко и его пакостях.

— Николай Петрович, — обратился я к журналистскому мэтру. — Извините, что отвлекаю. Есть один вопрос, по вашему профилю. Кроме вас, посоветоваться не с кем.

Самохин повернул голову. Судя по его взгляду, мысли его пребывали где-то далеко. Он выпустил густую струю дыма и сказал:

— Да, да… Что там у тебя, Вань?

Я коротко обрисовал ему ситуацию с Аркадием — как начальство давит на мужика, требуя закрыть глаза на потенциальную аварию ради красивого рапорта к 7 ноября. А ситуация у Аркадия была на самом деле скверная. Либо он подпишет акт, и тогда зимой будет виноват в том, что заморозил целый микрорайон. Либо за срыв сроков к празднику его сотрут в порошок прямо сейчас. Как тут ему помочь, чтобы и дело решить, и человека не подставить, я действительно не представлял.

Самохин слушал, поглядывая в окно на пустой внутренний двор. По его лицу было видно, что информация доходит до него туго, сквозь пелену собственных мыслей. Он кивнул, раздавил окурок в банке.

— Понятно… — пробормотал он всё-таки. — Да, не позавидуешь твоему знакомому… Дай мне время, тут надо подумать, как и что лучше сделать.

Он уже собирался уходить, явно порываясь снова нырнуть в свои собственные раздумья и переживания. Я придержал его.

— Николай Петрович, и ещё… Не сочтите за наглость и простите, что сую нос не в своё дело… Но позвольте совет. Сугубо личный.

Он замер, уставив в меня удивлённый взгляд.

— С нашим «душевным» замом главреда вы свой конфликт лучше сейчас не продолжайте, — сказал я, понизив голос. — И на его провокации не поддавайтесь. Не рубите с плеча, что бы ни происходило. Потому что — он ведь только этого и ждёт.

— И что же мне теперь, всё проглотить?.. — начал Самохин, но потом махнул рукой, решив не продолжать.

— Он специально провоцирует вас на резкие движения. Это надо просто переждать. Когда вернётся Яков Яковлевич, Бойко сразу изменит тон и умерит свой гонор.

— Не пишите заявление! — не выдержал-таки Паша, вклинившись со своей юношеской пылкостью. — Мы с Ваней на вашей стороне!

Я продолжил, не давая Самохину ответить:

— Косогоров выйдет уже скоро, и всё наладится. А до этого нужно перетерпеть. Не дарите Бойко возможность навредить вам — и изданию.

Самохин посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах что-то шевельнулось — я очень надеялся, что это было понимание. Он молчал несколько секунд, потом коротко шагнул к выходу, обходя меня и Пашу.

— Спасибо за советы, — бросил он, не оборачиваясь и не сказать чтобы очень тепло.

Он медленно пошёл по лестнице — не вверх, в редакцию, а вниз, на выход. Мы с Пашей переглянулись. Прислушается ли мэтр к нашим словам, было неизвестно.

* * *

Сегодняшний день обошёлся без выездов. Все разошлись по кабинетам и знались рутинными делами. Я последовал общему примеру — журналы учёта того и сего сами себя не заполнят.

Я закончил сводить цифры по серебросодержащим отходам — нудное занятие, призванное доказать, что ни один грамм драгоценного металла из фиксажа не ушёл «налево». Дальше я засел с банкой клея, аккуратно вставляя газетные вырезки со своими снимками в массивный альбом. Эта рутина была обязательной частью жизни фотокорреспондента, отчётностью о потраченной плёнке, фотобумаге и рабочем времени.

Внезапно в кабинет влетел Паша. Он бросил быстрый взгляд на Пахомова, возившегося за своим столом с увеличителем, и выразительно кивнул мне на дверь:

— Выйдем на минуту. Дело есть…

В коридоре Паша, понизив голос и нервно дёргая себя за пуговицу на рубашке, выдал новость:

— Там это… Самохин напился… В зюзю…

Вот как. Не вынесла, значит, душа поэта. Это было неприятно — не вовремя он сорвался, мог и потерпеть, для своего же блага.

— Что, его видели где-то в городе? — спросил я.

— Да если бы в городе… — скривился в ответ Паша. — Он прямо здесь, в кабинете.

— В кабинете?

Я выругался про себя — а может, и не про себя. В разгар антиалкогольной кампании попасться на работе пьяным — это был крупный «залёт», гарантированные серьёзные неприятности. Может, даже увольнение по статье и волчий билет. Так что для Самохина сейчас, когда Бойко и так затеял на него охоту, всё могло обернуться совсем паршиво.

— Кто ещё знает? — спросил я, уже прикидывая, что нужно делать.

— Вроде никто, он у себя в кабинете сидит, — сказал Паша.

Мы рванули к кабинету Самохина. Его соседа Мануйлова, слава богу, на месте не оказалось — ушёл в машбюро или ещё куда-нибудь, обычно он сидел за своим столом безвылазно. Но стоило мне взглянуть на самого Николая Петровича, как стало ясно: дело дрянь. Самохин пребывал в плачевном состоянии: галстук на боку, причёска похожа на птичье гнездо, в глазах мутная пелена. Увидев нас, он хотел что-то сказать, но лишь промычал нечто нечленораздельное.

Схватив графин с водой, мы попытались привести мэтра в чувство. Но через две минуты стало понятно, что вышло ещё хуже: теперь Самохин был не только пьяный, а вдобавок и мокрый. Кажется, от тряски и хлопанья по щекам мужика ещё больше развезло.

Его нужно было срочно куда-нибудь уводить, эвакуировать. Пускай обнаружится прогул, это будет всё лучше, чем быть зафиксированным на рабочем месте в таком вот виде. Блин, да когда он только успел?..

Нужно выводить его под руки на улицу и грузить в машину. Я сказал Паше бежать вниз, договариваться с Михалычем: пусть подгоняет «уазик» прямо к запасному выходу.

— И вот это возьми, — я поднял валявшуюся на полу бутылку из-под коньяка, протянул Паше, — выкинешь там где-нибудь незаметно.

Тот кивнул, со знанием дела сунул бутылку под ремень и прикрыл пиджаком.

Но не успел Паша дойти до двери кабинета, как та распахнулась без его участия. Внутри у меня успело похолодеть, но Самохину повезло: это было не начальство. На пороге стояла Ирка из отдела писем, подруга и одноклассница Нещадова, надёжный человек. С ней была Вика, секретарша Косогорова, девушки на ходу о чём-то переговаривались.

И вот здесь возникал вопрос. Ведь в отсутствие Косогорова Вика автоматически становилась секретаршей Бойко.

— О, ребят, и вы здесь, — сказала Вика, входя. — Там Артур просит Николая Петровича…

Тут Вика увидела Самохина.

— Ой, господи… Зайти к нему на минутку… — закончила она, потом прикрыла рот ладонью и опёрлась о письменный стол.

Всё-таки Самохину не повезло.

Нет, проблема была не в Вике — по тому, как она восприняла увиденное, я понял, что дело наше ещё не потеряно. Она не собиралась сдавать Самохина и даже, кажется, переживала за него. Но тому нужно было идти к Бойко. И вот это была финита ля комедия.

Ирка мгновенно всё поняла и быстро прикрыла за собой дверь, отсекая нас от коридора. Но этого, наверное, можно было и не делать. Бойко наверняка вызывал к себе Самохина не просто так, именно в эту самую минуту. Он знал, что делает — кто-то уже успел ему стукнуть, донести.

— Иди, иди, — Ирка подтолкнула Вику к двери, она не сомневалась, на чьей стороне находится её подруга в этой борьбе. — Скажи ему, что Самохина в кабинете нет.

— Точно! А мы пока его уведём, — обрадовался Паша.

Но я сомневался, что всё получится так просто. Вряд ли Бойко не предусмотрел вариант с бегством его противника.

— Подождите, я кое-что проверю, — сказал я и быстро вышел в коридор.

Я направился к лестнице, стараясь шагать так, как будто ничего не происходит. Выглянул. Так и есть: между этажами переминался с ноги на ногу молодой Ляпунов из отдела политики и экономики. Протеже Бойко, он ошивался здесь явно неспроста — караулил. Если мы сейчас потащим Самохина вниз, этот тип тут же поднимет хай, вызовёт своего «патрона» — и для Николая Петровича всё закончится ещё хуже.

Нужно было действовать по-другому. Активировать пожарную тревогу? Слишком шумно, приедут расчёты, начнут всё проверять — мало не покажется всем, не только Самохину. Нет, здесь нужны были не пожарные и не милиция. В голове мелькнула одна дельная мысль, но её тут же вытеснила другая, ещё лучше.

Я вернулся в кабинет.

— Вика, — я посмотрел на секретаршу. — Иди, пожалуйста, за свой стол. Сейчас тебе позвонят.

— Кто? — растерялась она. — Зачем?

— Давай, просто доверься мне.

Она переглянулась с Иркой, кивнула и выскользнула за дверь. Я повернулся к остальным.

— Ира, Паша, постарайтесь привести нашего коллегу в божеский вид. Хотя бы транспортабельный, чтобы он мог хоть немного переставлять ноги.

Дальше я подошёл к телефону и снял трубку. Дождался гудка, набрал внутренний номер приёмной.

— Алло, Виктория? — я прижал к микрофону носовой платок, чтобы изменить тембр. — Это из обкома комсомола беспокоят. Понимаете, да? — я усмехнулся. — Переключите на Артура Валентиновича, пожалуйста.

Вика на том конце провода на секунду запнулась, но, кажется, поняла мою задумку и правила игры. В трубке что-то щелкнуло.

— Артур Валентинович, здравствуйте, — заговорил я уверенным, сухим тоном, каким, как мне представлялось, вещают мелкие партийные функционеры, память Нещадова выдала фамилию одного из таких. — Это Смирнов из обкома комсомола. Вы не могли бы сейчас подъехать к нам для решения одного вопроса? Да, срочно, возникла такая необходимость.

Бойко заволновался, спросил, зачем ехать, что за вопрос. Голос в трубке звучал встревожено и глухо.

— Давайте уже здесь всё узнаете, — сказал я. — По телефону такие вещи обсуждать неудобно. Ждём вас в ближайшее время.

Я повесил трубку. Паша смотрел на меня с испугом, а Ирка — с азартом и каким-то весёлым восхищением. Мы заперли дверь изнутри. Через минуту в коридоре послышались быстрые шаги Бойко. Он что-то говорил на ходу, отдавал кому-то неразборчивые распоряжения.

Мы выждали, пока звук его шагов стих у лестницы, потом ещё немного.

— Пора, — скомандовал я.

Мы подхватили Самохина под руки. Тот едва переставлял ноги, голова свесилась на грудь, он что-то бормотал заплетающимся непослушным языком. В коридоре навстречу нам попался Костя, поднялся зачем-то из лаборатории. Он уставился на нашу процессию во все глаза.

— Что смотришь, — сердито проговорил Паша. — Помогай давай!

Костя испуганно кивнул и начал активно путаться под ногами.

— Не надо, сами справимся, — сказал я. — Беги лучше к Михалычу, скажи, пусть подгоняет машину поближе к дверям, чтобы нам не тащиться через двор на виду у всех окон.

Лаборант тут же понёсся вперёд и скрылся в дверном проёме, его шаги зашуршали по ступенькам.

Мы уже дотащили Самохина до лестницы, когда Костя пулей взлетел обратно.

— Назад, там Бойко! — сообщил он громким паническим шёпотом, размахивая руками. — Он возвращается!

Мы поспешно развернулись и потащили Самохина в обратную сторону.