Виктор чуть отодвинулся от стола и обвёл нас долгим серьёзным взглядом.
— Ко мне на днях прямо в больницу человек приходил, — начал он негромко. — Спокойный такой, немолодой, прилично одетый. Зашёл в ординаторскую, как к себе домой. Говорил очень вежливо. Сказал: к другу твоему, мол, недавно люди заходили, так вот вы с ними лучше не ссорьтесь. Потому что ребята эти, мол, не сами по себе гуляют, а от имени одного очень уважаемого человека речи ведут.
— Какого ещё человека? — Боря нахмурился, и его мощная челюсть заметно выдвинулась вперёд.
— Этого я не знаю, — Виктор качнул головой. — Да этот тип и сам не представился. Сказал что хотел — и ушёл.
— Так, может, это нас просто напугать хотят? — Боря посмотрел на нас, ища поддержки. — На пушку, как говорится, берут. Мало ли кто прийти может и начать лапшу на уши навешать.
— Вряд ли, — коротко ответил Виктор.
Я внимательно посмотрел на друга. В его голосе не было страха, только сухое, почти научное рассуждение.
— У тебя есть какие-то основания так думать? — спросил я.
Виктор кивнул, задумчиво рисуя пальцем на клеёнке что-то невидимое.
— Есть. У нас в гараже водитель работает, мужик, скажем так, непростой судьбы. Повидал жизнь, в том числе с такой стороны… с которой никому не пожелаешь. И он этого человечка, что ко мне заходил, увидел случайно через окно — и просто в лице поменялся. Чуть ли не позеленел. Я потом у него хотел разузнать, что это за гость такой. А он, как услышал, что тот ко мне заглядывал, только и выдавил: не связывайся с ними ни за что на свете. Это, мол, такие люди, что не дай бог им дорогу в чём-то перейти — перемелют на костную муку. И всё, больше ни слова из него не вытянул. Сказал, чтобы я к нему с этим не совался.
В кухне воцарилось мрачное молчание. Было слышно, как за окном, в районе макаронной фабрики, перегавкиваются собаки. Я видел, что Боря так и не поверил в серьёзность ситуации — для него всё ещё существовал только Утюг с корешами, которых можно разогнать железными трубами и молодецкой удалью. Эдик Мыльный был бледный и откровенно напуганный. А Виктор глубоко ушёл в свои мысли, пытаясь оценить масштаб нависшей над нами криминальной угрозы.
Потом Толстый вспомнил наконец о гостеприимстве. Заварил чай, достал откуда-то тарелку с печеньем и банку дефицитной сгущёнки.
Мы просидели у него ещё часа два. О деле в конце концов порешили: подождём — может, что-то выяснится раньше отпущенного нам срока. Договорились встретиться ближе к воскресенью и уже тогда, на свежую голову, решить, как со всем этим быть и что делать.
А пока, прихлёбывая чай и откусывая печенье, старательно делали вид, что всё в порядке.
Получалось у нас, правда, так себе.
В воскресенье у меня был целый свободный день. Очень хотелось увидеть жену, но она отдыхала в Алупке — по путёвке, которую я сам добыл ей через редакцию.
Неожиданно меня и самого потянуло на море. Хорошо было бы взять с собой сына, но с этим пока не получалось. Не хотелось навязывать тёще сомнения и ставить её перед выбором: отпускать мальчика со мной или нет. Лишние сложности в семейных отношениях мне сейчас были ни к чему. К тому же, Игорю нужно было собираться в школу, завтра начинался новый учебный год.
В результате съездил один. В Алушту не захотелось — ехать полтора часа на троллейбусе стало казаться долговато. (Я поймал себя на мысли, что постепенно становлюсь-таки местным: для жителя Симферополя всё, что дольше часа в пути к морю, — это уже почти кругосветное путешествие). Да и бывал в тех краях я последнее время частенько. В Евпатории я тоже недавно делал репортаж, а Судак и Феодосия действительно требовали слишком много времени на дорогу.
Я поехал в Николаевку. Прежний Нещадов бывал там десятки раз, ну а я — ещё нет.
Добрался легко: час на автобусе от автостанции «Курортная» при железнодорожном вокзале по прямой дороге через степь и поля. Николаевка оказалась деревней с пасущимися по обочинам коровами, запахом сена и голосистыми криками петухов. Позади всего этого тянулся широкий песчаный пляж. Вдалеке виднелся другой рельеф — глинистые обрывы, но я туда не пошёл.
Народу у моря хватало, в основном это были симферопольцы. Особенно много было школьников: первое сентября в этом году выпало на воскресенье, и детвора радостно отгуливала лишний день свободы перед учебным годом.
Позагорав и накупавшись, вечером я вернулся домой, отдохнувший и готовый к новым событиям.
Утром в редакции было оживлённо и шумно. Но когда в коридоре мне повстречался заместитель главреда Артур Бойко, шум остался вокруг, а рядом с нами сгустилась атмосфера напряжения.
— Ты почему почти неделю на работе не показывался? — он уставился на меня, багровея прямо на глазах. — Думаешь, тебе теперь всё можно?
— Я брал отгулы, мы с тобой об этом договаривались, — ответил я спокойно и не отводя взгляда. Ещё в прошлый раз я перешёл с ним на «ты» — мы были почти ровесниками, и лебезить перед ним я не собирался.
— Не надо путать отгулы с прогулами, Нещадов, — Бойко недобро усмехнулся. — Мы с тобой ещё вернёмся к этому вопросу. А то ты в последнее время… Что-то сильно ты наглеть стал — в последнее время.
Было похоже, что мой с Пашей недавний репортаж с хладокомбината, который буквально спас бойковскую задницу и закрыл дыру на первой полосе, вызвал у него не благодарность, а глухое раздражение. Так бывает, психология вещь непредсказуемая. А ещё его, кажется, бесило, что я стал слишком независимым и самостоятельным.
На планёрке всё прошло буднично. Нам с Пашей озвучили задание: ехать в Массандровский дворец. Готовилась серия материалов о реставрации памятников архитектуры, нужно было привезти для неё репортаж.
Повёз нас Михалыч на редакционном «уазике». В это утро он оказался непривычно словоохотлив. Всю дорогу до Ялты он пересказывал нам какой-то индийский фильм. Скоро разлучённые братья с полуострова Индостан встали у меня перед глазами как живые. А Михалыч временами даже пытался что-то из этого кино напевать. Должен признаться, это были нелёгкие полтора часа. Под конец я почувствовал, что сам вот-вот пущусь в индийский народный пляс.
Когда мы наконец добрались до дворца, солнце уже стояло высоко. Здание дворца вынырнуло из-за деревьев неожиданно. Оно было яркое и нарядное, слегка похожее на огромный торт.
По понедельникам музей был закрыт для посетителей — санитарный день, но наши удостоверения и предварительная договорённость сделали своё дело: ворота открылись.
Сразу за въездом, перегородив часть дорожки, стоял блестящий новенький «жигуль» — ВАЗ-2106, бежевого цвета. Припаркован он был настолько бестолково, что Михалыч на своём вездеходе не мог ни проехать дальше, ни нормально развернуться. Наш водитель пристроился кое-как сбоку и засигналил.
Из-за угла показался лохматый мужик в потёртых джинсах. Михалыч высунулся в окно:
— Эй, уважаемый, переставь ласточку, дай людям припарковаться по-человечески!
Тот посмотрел с прищуром, как мне показалось, снисходительно.
— Ну стал же уже, так и стой, — небрежно бросил он. — Чего шум наводить?
Во рту у него блеснули золотые коронки. Мне стало обидно за нашего усатого водителя, и я вышел из машины.
— Тебе сказали: поставь нормально. Трудно, что ли?
Золотозубый смерил меня оценивающим взглядом.
— У меня ключи не с собой, — нагловато ухмыльнулся он и скрылся в дверях дворца.
Переглянувшись, мы плюнули на это происшествие и погрузились в работу.
Паша отыскал какого-то руководителя и тут же вцепился в него со своими вопросами. «Итоги сезона… количество посетителей… соцсоревнование…» — зазвучало под каменными столетними стенами. Я отошёл и сделал несколько общих планов экстерьера. Потом спросил разрешения поснимать внутри. Мне кивнули: «Там сейчас реставраторы работают, на втором этаже, но вы проходите, только под ноги смотрите».
Дворец внутри напоминал шкатулку с драгоценностями: резные деревянные панели на стенах, картины в толстых рамах, тяжёлые камины из серого камня, винтовые лестницы. Атмосфера была бы торжественной, если бы не звуки, доносившиеся сверху.
Поднявшись на второй этаж, я услышал нечто странное. Из-за приоткрытой двери одной из комнат играла музыка, иностранная — кажется, «Бони Эм». Из комнаты выглянул рослый тип в джинсах и рубашке, завязанной узлом на животе. Молодой, лет не старше тридцати.
— Ты кто такой? — спросил он, преграждая путь.
— А кто интересуется? — ответил я в его же тоне. Потом отодвинул его в сторону и навёл объектив на лепнину в коридоре.
— Территория сегодня закрыта, — настойчиво произнёс он. — И здесь нельзя фотографировать. А особенно — со вспышкой.
Тут из-за его плеча показался второй. Это оказался тот самый водитель «Жигулей», с золотыми зубами. Увидев меня, он скривился:
— Опять ты. Тебе чего здесь надо? Мы тут работаем, у нас подряд, серьёзное дело. Нам некогда следить, чтобы здесь ничего не пропало.
Он обернулся к напарнику:
— Иди, Санёк, позови сторожа, пусть сам за этим присматривает, раз впустили.
— Я тоже на работе, — сказал я и вытащил из кармана журналистское удостоверение.
При виде красной книжечки золотозубый на секунду сбился с тона, в глазах мелькнул испуг. Но, быстро поняв, что я не из милиции, он тут же вернул себе прежнюю наглость.
— А, так ты пресса… Ну, давай, делай свои картинки скорее и иди отсюда. Нам работать надо, сроки горят.
За его спиной, в комнате, я заметил на подоконнике японский двухкассетник и пачку «Кэмела». Сами реставраторы были в недешёвом шмоте, который явно не берегли — капли раствора на джинсах за сто рублей их совершенно не смущали.
«Не работники культурной сферы, а какие-то шабашники — подумал я неприязненно. — Пригрелись тут на тёплом месте».
— Надо работать — ну так и идите работайте, кто вам мешает? — я буквально вытолкал этих деятелей к соседней комнате, надоело уже с ними препираться.
Они переглянулись и потопали в дверной проём.
— Ты к нам не лезь сюда, — бросил золотозубый, оборачиваясь в дверях. — У нас, может, свои секретные методы реставрации, мы ими делиться не собираемся.
Прозвучало это вроде как с иронией, но взгляд у него был колючий и совсем не дружелюбный. Дверь хлопнула, закрываясь. Идти звать сторожа они, похоже, передумали.
Я остался в зале один. Наступила тишина, прерываемая лишь приглушённой магнитофонной музыкой из-под двери. Я начал работать. Глядя через объектив на резные дубовые панели и изящные изразцовые камины, я на время забыл об этих типах. Мои мысли ушли в историю — к тем, кто заказывал эту роскошь сто лет назад, к царю Александру Третьему, который так и не успел здесь пожить, к его наследнику.
Ещё я думал о том, что времена, в которых я очутился сейчас, для моего 2026 года — тоже уже история. Почти что древность. Для молодёжи так уж точно. Вспомнилась внучка, которая как-то раз, ещё в детсадовском возрасте, серьёзно спросила: «Деда, а когда вы с бабушкой были маленькие, динозавры ещё бегали? Или только мамонты?» Для неё мир десятки лет назад был чем-то сродни палеозою.
Я продолжал снимать, переходя с места на место и меняя ракурсы. Вдруг моё внутреннее чувство гармонии — сплав опыта Нещадова и моих собственных знаний — задело что-то неправильное. В интерьере мне почудилась какая-то фальшивая нота. Я замер, пытаясь поймать это ощущение, но так и не понял, в чём дело. «Показалось», — решил я и отмахнулся от этой странной мысли.
Закончив съёмку в залах, я вышел на улицу. Воздух в Массандре был пропитанным ароматами хвои и близкого моря. Я начал снимать парковые дорожки, клумбы, пруд. А ещё знаменитых сфинксов — существ с мощными львиными телами и женскими лицами, охраняющих покой дворца.
Михалыч скучал возле своего «бобика», Паша с блокнотом наседал на какую-то старушку, которая сама выглядела музейным экспонатом. А ведь по своему возрасту она застала последнего русского царя, подумалось мне с удивлением. И, не исключено, что могла лично видеть, как тот бродил здесь среди можжевельников и кипарисов, палил из ружья по воронам…
В этот момент солнце внезапно скрылось за набежавшим облаком. Свет стал рассеянным, тени расплылись и исчезли.
Я досадливо вздохнул, и тут меня вдруг осенило. Вот оно! Я вспомнил тот отблеск на лепнине внутри, когда бил вспышкой. Настоящее золото обладает таким свойством: оно поглощает и отражает свет особым образом, давая глубокое и мягкое сияние. А там, наверху, этого не было. Лепнина выглядела плоской, как будто покрытой обычной краской. А ведь эта комната была заявлена как недавно отреставрированная.
«Ага, не зря мне не понравились эти типы», — подумал я. С ними определённо было что-то нечисто. И, кажется, я уже понимал, что именно.
Я поскорее вернулся в зал и подошёл к золочёному карнизу. Присмотрелся. Пожалуй, оттенок был не такой, как надо — слишком рыжий, крикливый. Здесь была использована дешёвая бронзовая краска. Если золото там и присутствовало, то в чисто символических количествах. Сделано было неплохо, заметить подмену совсем непросто — для этого нужен не только профессиональный взгляд, но и стечение обстоятельств.
Так вот почему тот молодой шабашник так дёрнулся из-за вспышки. Он не за сохранность экспонатов переживал. Он опасался, что я могу разоблачить их тёмные дела.
Что ж — выходит, боялся он не зря.
На секунду я засомневался. Можно ли проворачивать такое вот так нагло, под носом у министерства и музейного начальства? Да запросто, решил я. Преступники в большинстве своём — люди невеликого ума. Недаром же подмечено: «украл, выпил, в тюрьму». И эти двое не исключение. Новенькие «Жигули», пачка «Кэмела», шмотки — они даже не считали нужным скрываться. Золотозубый, судя по всему, вообще потерял берега от шальных денег, возомнив себя хозяином жизни.
Для окончательной проверки я подошёл к лепнине и вплотную подышал на золочёный завиток. Пятно пара от дыхания держалось, испаряясь медленно и неохотно. А на настоящем золоте конденсат должен был исчезнуть мгновенно — из-за высокой теплопроводности металла. Всё здесь было ясно: банальная уголовщина.
Я решительно шагнул к двери, толкнул её и зашёл в комнату, где трудились шабашники.
Реставраторы одновременно вскинули на меня взгляды. Золотозубый, которого, я слышал, напарник называл Валерой, недовольно поморщился.
— Ну куда ты опять лезешь, пресса? — процедил он. — Тебе же русским языком сказано: не мешай людям работать. У нас сроки горят, и объект важный.
Я усмехнулся и прислонился к дверному косяку.
— Да я не собираюсь вам мешать, ребята. У меня всего один вопрос.
— Ну, чего тебе? — Валера посмотрел на меня свысока, как аристократ на простолюдина. — Интервью давать не будем, фотографироваться тоже неохота. Мы люди скромные, славы не ищем.
Он взглянул на напарника, тот ответил неуверенной ухмылкой.
— Вы куда настоящее золото дели, мастера художественного свиста? — спросил я, глядя собеседнику в нагловатое лицо. — Всё на зубы твои ушло? Или в заначке немного осталось?
В комнате мгновенно стало тихо, даже магнитофон взгляд паузу между песнями. Золотозубый Валера застыл с кистью в руке, не донеся её до лепнины. Он был тёртым калачом и не подал виду, но вот его молодой напарник, тот откровенно перетрусил. Он побледнел, выронил ветошь и затравленно оглянулся на старшего. По этой реакции всё сразу стало ясно.
— Ты что на честных людей наговариваешь, журналист? — Валера первым пришёл в себя и начал активно всё отрицать. Голос его стал жёстким и громким. — Ты что, специалист? Реставратор высшего разряда здесь отыскался? Придумал ерунду и мелешь что попало. Иди отсюда, пока я за администратором не сходил. Не мешай работать.
Я снова усмехнулся:
— Как скажешь. Работайте-работайте.
Я развернулся и пошёл прочь. Спускаясь по винтовой лестнице, я думал о том, что в этот раз, похоже, мы дадим в «Крымском комсомольце» по-настоящему острый материал. А то мы вечно, как добрые воспитатели в детском саду, всех только журим да просим «устранить недостатки». Настоящая критика до газетных полос доходит редко, всех мы с Пашей жалеем.
Но я был уверен, что разговор не закончен. И точно: не успел я спуститься и до половины лестничного пролёта, как дверь наверху заскрипела, открываясь. По ступеням застучали бегущие шаги.
Я обернулся. Меня догонял Валера.